Наполеон: биография
- -
- 100%
- +
Они гуляли в парке, и Наполеон спросил, нет ли у нее иного «занятия, более подходящего для ее здоровья». Она ответила: «Нет, сударь; нужно ведь как-нибудь жить». «Я был в восторге; я увидел, что она по крайней мере отвечает мне. Такого успеха я прежде не имел». Наполеон спросил, откуда она родом (из Нанта), как потеряла девственность («Меня обесчестил офицер»), жалеет ли она об этом («Да, очень»), как попала в Париж и, наконец (после града вопросов), не отведет ли она его к себе «согреться и утолить желание»{82}. Заканчивает он так: «Теперь у меня не было намерения становиться чересчур щепетильным. Я увлек ее, теперь она не стала бы убегать, смущенная приготовленной мной речью, и я не желал, чтобы она притворялась честной женщиной, каковой, как я хотел убедиться, она не была»{83}. Наполеон не искал подобной встречи, но то, что он счел происшествие достойным запечатления, может указывать, что именно тогда он потерял девственность. Манера общения – засыпать собеседника вопросами – совершенно наполеоновская.
Несколько дней спустя, все еще находясь в Париже, он начал работать над историей Корсики – и бросил, написав всего несколько строк. Вместо этого он засел за напыщенную, высокопарную «Речь о любви к славе и любви к отечеству». Это сочинение имеет вид адресованного безымянной молодой даме письма. Наполеон решительно выступает за любовь к славе. Военная история Франции знает примеры любви к славе, пишет он, упоминая маршалов Конде и Тюренна, но много говорит и о спартанцах, македонских царях Филиппе II и Александре, Карле Великом, Леониде и «выдающемся правителе, великом Паоли»{84}.
В сентябре 1786 года, после почти восьмилетнего отсутствия, Наполеон возвратился на Корсику и впервые увидел троих младших братьев и сестер. Это был первый из пяти его приездов домой в 1786–1793 годах, иногда многомесячных, главным образом с целью уладить затруднения, оставленные отцом. 21 апреля 1787 года Наполеон написал военному министру и попросил предоставить ему «для поправки здоровья» пять с половиной месяцев оплачиваемого отпуска{85}. Наполеон или оказался прекрасным актером, или нашел сговорчивого врача, поскольку, не будучи больным, он приложил к рапорту медицинские справки. В полк Наполеон вернулся почти через год. Его долгое отсутствие не было необычным: в мирное время ⅔ пехотных и ¾ кавалерийских офицеров покидали свои полки на зиму{86}. К тому времени Жозефу пришлось расстаться с надеждами и на военную, и на духовную карьеру, чтобы помочь матери вести дом, но в 1788 году он получил диплом правоведа в Пизанском университете. Все младшие братья и сестры Наполеона еще учились в школе, причем Люсьен демонстрировал признаки ума и честолюбия.
К концу мая 1788 года Наполеон находился в Артиллерийском училище в Оксоне, неподалеку от Дижона. Как и в Валансе, Наполеон ел один раз в день, в три часа дня, и, экономя жалованье, мог отсылать немного денег матери. Остальное он тратил на книги. Наполеон менял белье раз в восемь дней. Он твердо придерживался программы всестороннего самообразования, и в объемистых тетрадях оксонского периода мы находим выписки из книг об истории, географии, религии и обычаях всех выдающихся народов древности, в том числе афинян, спартанцев, персов, египтян и карфагенян. В записях речь идет и о совершенствовании артиллерии и военной дисциплине, и о «Государстве» Платона, об Ахилле и, разумеется, об Александре Македонском и Юлии Цезаре.
Начальником училища был генерал барон Жан-Пьер дю Тей, артиллерист-новатор. Около девяти часов в неделю Наполеон изучал военную теорию, а по вторникам и высшую математику. Артиллерии придавалось все большее значение: благодаря развитию металлургии орудия теперь весили вдвое меньше, но не проигрывали прежним образцам ни в огневой мощи, ни в точности. Легкие и мощные пушки стали определять судьбу сражений. Любимицами Наполеона, его «красотками», как он впоследствии их называл, стали сравнительно мобильные 12-фунтовые орудия{87}. «Я считаю, что каждый офицер должен послужить в артиллерии, – говорил он. – Этот род войск может дать лучших генералов»{88}. Это замечание продиктовано не только самомнением: среди французских артиллеристов того времени были умелые полководцы Жан-Батист Эбле, Александр-Антуан Сенармон, Антуан Друо, Жан де Ларибуазьер, Огюст де Мармон и Шарль-Этьен-Франсуа де Рюти.
«В военном ремесле нет ничего такого, чего я не умел бы сам, – хвалился Наполеон. – Некому изготовить порох? Я знаю, как его изготовить. Лафет? Я знаю, как построить лафет. Литье пушек? Я знаю, как это делается. А если нужно научить тонкостям тактики, я могу их объяснить»{89}. За все это ему следовало благодарить Оксон. В августе того года Наполеону отдали под начало двести человек и поручили проверить возможность стрельбы разрывными снарядами из тяжелых орудий (а не только из мортир). Итоговый рапорт похвалили за ясность изложения. Служебные записки Наполеона того времени были лаконичными, содержательными, и в них подчеркивалась важность наступательных действий.
Через несколько дней после успешного завершения испытаний Наполеон сочинил первый параграф своего «Рассуждения о королевской власти» (Dissertation sur l’Autorité Royale), в котором утверждал, что военный режим лучше тирании, и недвусмысленно выразился: «Очень мало королей не заслуживают быть низложенными»{90}. Излагаемые взгляды были строгими, но и крамольными, и, если бы автор напечатал сочинение под своим именем, это навлекло бы неприятности даже в той неспокойной политической ситуации, в которой оказалась Франция за несколько месяцев до штурма Бастилии. К счастью, прямо перед тем, как отправить «Рассуждение…» издателю, Наполеон узнал, что Этьен-Шарль де Ломени де Бриенн, министр финансов Людовика XVI, которому было посвящено сочинение, отправлен в отставку. Он немедленно отказался от публикации.
Страсть Наполеона к сочинительству дошла до того, что он, составляя регламент для офицерской столовой, умудрился превратить его в текст длиной в 4500 слов, полный цветистых выражений наподобие: «Ночь отнюдь не темна для того, кто объемлет вниманием все, что каким-либо образом способно опорочить его чин или мундир. Острых орлиных глаз и ста голов Аргуса едва ли довольно, чтобы обозреть все его обязанности и долг»{91}. В январе 1789 года Наполеон сочинил романтическую мелодраму «Граф Эссекский. Английский рассказ». Это не лучшая его вещь. «Пальцы графини погрузились в зияющие раны, – начинается один абзац. – С ее пальцев текла кровь. Она вскрикнула, закрыла лицо, но, взглянув снова, не увидела ничего. Устрашенная, трепещущая, пораженная ужасом, потрясенная этими пугающими предзнаменованиями, графиня села в карету и поехала в Тауэр»{92}. В произведении речь идет о заговорах, любви, убийстве, дурных предчувствиях и свержении короля Якова II. Продолжая упражняться в этом стиле, в марте 1789 года Наполеон написал двухстраничный рассказ «Маска пророка» о благообразном и харизматичном арабе Хакиме, воине и пророке, который, будучи изуродован болезнью, был принужден носить серебряную маску. Поссорившись с местным правителем Маади, Хаким заставляет своих последователей выкопать ямы (якобы для врагов) и наполнить известью, но отравляет их самих, сбрасывает тела в ямы и приносит в жертву себя{93}. Это шокирующее сочинение взрослеющего подростка полно отчаяния и тревоги.
В следующем месяце Наполеона отправили в Сер, в 32 километрах ниже по течению реки Сонны. Там вспыхнул бунт, и толпа убила двух торговцев зерном. «Пусть честные люди идут по домам, – кричал, как рассказывают, 19-летний Наполеон, помощник командира отряда. – Я стреляю только по толпе». Хотя он дельно выполнил задание и произвел благоприятное впечатление на генерала дю Тея, политическая обстановка была такой, что скоро бунтовщики стали нападать на административные здания и жечь конторы сборщиков налогов уже в Оксоне. Именно здесь, в провинции, Наполеон заметил приближение грандиозного события, изменившего историю Франции, Европы и перевернувшего его собственную жизнь.
Революции, начавшейся 14 июля 1789 года, когда толпы парижан взяли штурмом Бастилию, предшествовал многолетний финансовый кризис и волнения, подобные мелкому выступлению, подавленному Наполеоном. Первые признаки нестабильности появились еще в 1783 году, в последний год войны в Северной Америке, в которой Франция поддерживала восставших колонистов. В апреле 1789 года были жестоко подавлены протесты, обусловленные низкой зарплатой и нехваткой продовольствия (как в Сере); погибли 25 человек. «Наполеон часто повторял: нации, как и люди, болеют, и их историю было бы описать не менее любопытно, чем болезни человеческого тела, – впоследствии записал его министр. – Самые насущные интересы французского народа были ущемлены. Дворяне и духовенство унижали его своей спесью и привилегиями. Народ долго страдал под этим гнетом, наконец захотел сбросить ярмо, и началась революция»{94}.
5 мая, когда были созваны Генеральные штаты (впервые с 1614 года), казалось, что короля можно заставить хотя бы отчасти поделиться властью с третьим сословием. Но события развивались стремительно и непредсказуемо. 20 июня депутаты от третьего сословия, к тому времени объявившие себя Национальным собранием, поклялись не расходиться до тех пор, пока не дадут стране новую конституцию. Три дня спустя две роты королевской гвардии отказались подавлять мятеж и взбунтовались сами. Известие о том, что Людовик XVI вербует за границей наемников, чтобы подавить волнения, к тому времени переросшие в восстание, вынудило журналиста-радикала Камиля Демулена призвать к штурму Бастилии. Это привело к гибели коменданта крепости [де Лонэ], купеческого старшины (мэра) Парижа [де Флесселя] и генерального контролера финансов [Фулона де Дуэ]. 26 августа Национальное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина, а 6 октября толпа захватила Версальский дворец.
Наполеон – человек, впоследствии проявлявший поразительную политическую проницательность, – совершенно неверно оценил первые события революции. «Повторяю тебе, – писал он Жозефу 22 июля, спустя неделю после штурма Бастилии, – покой вернется. Через месяц ни о чем таком и речи не будет. И если пришлешь мне триста ливров [7500 франков], я поеду в Париж, чтобы покончить с нашим делом»{95}. В то время Наполеона сильнее занимала сага о тутовом питомнике, нежели мощнейший со времен Реформации политический взрыв в Европе. Он вернулся к своей истории Корсики и, собравшись с духом, послал Паоли в Лондон цветистое письмо. «Я родился, когда родина погибала. Тридцать тысяч французов, извергнутых на наши берега, заливавших потоками крови престол свободы, – таким было отвратительное зрелище, поразившее мой взор. Крики умирающих, стоны угнетенных, слезы отчаяния – вот что окружало мою колыбель с самого рождения»{96}. Это неожиданное признание для человека, принесшего присягу королю Франции. Вскоре после начала революции и возвращения на Корсику Паоли (июль 1790 года) Наполеону пришлось сделать выбор.
Революция
В какое бы время он ни явился, он играл бы выдающуюся роль. Но эпоха, в которую он делал первые шаги на своем жизненном пути, была исключительно благоприятной для его возвышения.
Меттерних о НаполеонеВ двадцать два года позволено многое из такого, что после тридцати уже запрещено.
Наполеон – Фридриху, курфюрсту Вюртемберга«Среди грохота барабанов, оружия и крови я пишу тебе это письмо», – извещал Наполеон Жозефа из Оксона, где через восемь дней после штурма Бастилии возобновились беспорядки{97}. Он с гордостью упоминает, что генерал дю Тей спросил его совета, как следует поступить. Наполеон арестовал 33 человека и почти час убеждал бунтовщиков остановиться.
Несмотря на свою нелюбовь к толпе и формальную принадлежность к дворянству, Наполеон приветствовал революцию: по крайней мере на ранних этапах она вполне следовала идеалам Просвещения, усвоенным Наполеоном из книг Руссо и Вольтера. Наполеон принял ее антиклерикализм и не противился ослаблению монархии, к которой не питал особенного почтения. Кроме того, революция как будто сулила Корсике большую автономию, а амбициозному молодому чужаку без состояния и связей – карьерные перспективы. Наполеон считал, что строй, который обещала революция, будет основан на логике и разуме и устранит оба вышеназванных препятствия. В логике и разуме просветители видели единственно достойные источники власти.
Принявшие революцию Бонапарты оказались среди корсиканской знати в меньшинстве, хотя и не «единственными» на острове, как позднее утверждал Наполеон{98}. При этом он сам оказался единственным артиллеристом из своего выпуска в военном училище и одним из очень немногих офицеров королевской армии, одобрившим свержение Людовика XVI: почти все они в 1789 году покинули Францию. Хотя Наполеон исправно исполнял свой долг, подавляя хлебные бунты в Валансе и Оксоне (где некоторые солдаты его полка перешли на сторону мятежников), он рано присоединился к местному отделению революционного «Общества друзей Конституции». В это время в Аяччо четырнадцатилетний Люсьен Бонапарт, брат Наполеона, увлечение которого радикальной политикой было гораздо глубже, вступил в Якобинский клуб[9]{99}.
8 августа 1789 года, когда Париж бурлил, а значительная доля офицерского корпуса находилась в замешательстве, Наполеон снова получил отпуск по болезни, чтобы вернуться на Корсику, и провел на острове следующие восемнадцать месяцев, с головой окунувшись в местную политику. (Мы опять-таки не находим доказательств того, что он действительно болел.) Босуэлл в «Описании Корсики» указывает, что в политическом отношении остров разделен на города, девять провинций и множество церковных округов-«пьеве» (pievi, состоявшие из нескольких приходов каждый, обеспечивали «как церковные, так и мирские связи»). Полномочия губернатора, резиденция которого находилась в Корте, были ограниченными. Между городами, деревнями и кланами издавна существовали распри. Сильными оставались позиции католической церкви и изгнанника Паоли. Наполеон с воодушевлением бросился в этот водоворот, и в следующие четыре года его гораздо больше занимала корсиканская политика, нежели военная карьера во Франции.
Приехав в Аяччо, Наполеон, поддержанный Жозефом и Люсьеном, призвал корсиканцев принять революцию, встать под новое – трехцветное – знамя, прикрепить к шляпе кокарду тех же цветов, организовать клуб «Патриоты» и полк корсиканских добровольцев (подразделение Национальной гвардии, рассчитывавшее когда-нибудь сравняться с силами губернатора). Когда губернатор распорядился закрыть клуб и распустил добровольцев, имя Наполеона оказалось первым в протестной петиции, посланной в Париж, в Национальное собрание{100}. В октябре Наполеон сочинил памфлет, в котором обличал французского командующего на Корсике и критиковал островное правительство за недостаточный радикализм{101}. Пока Наполеон руководил в Аяччо революционной партией, другой корсиканец, депутат Национального собрания Антуан-Кристоф Саличетти, воспламенял сердца жителей более крупного города Бастии.
Когда в январе 1790 года Национальное собрание по предложению Саличетти объявило Корсику департаментом Франции, Наполеон поддержал это решение. Паоли, напротив, осудил этот шаг из Лондона как навязывание островитянам воли Парижа. Поскольку Саличетти и Наполеон теперь считали французские власти союзником в деле распространения революции на острове, возвращение Паоли на остров грозило расколом. В разгар политических боев (в марте Жозефа избрали мэром Аяччо) Наполеон ночами сочинял очерк истории Корсики и перечитывал «Записки о Галльской войне» Цезаря, запоминая наизусть целые страницы. Поскольку отпуск Наполеона по болезни закончился, он попросил его продлить. В полку осталось не так уж много офицеров, и командир не решился отказать.
На переработку очерка корсиканской истории у Наполеона ушло пятнадцать месяцев. Издателя он найти не смог. В уцелевших частях этого сочинения говорится, что корсиканцы – воплощение древнеримских добродетелей – пали жертвами «таинственного рока», который обрек их на угнетение. Примерно в то же время Наполеон сочинил исключительно жестокий рассказ «Новая Корсика», который начинается как приключенческий, продолжается политическими обличениями и заканчивается кровавой баней. В рассказе англичанин встречает старика-островитянина, помнящего злодеяния, совершенные на Корсике после вторжения французов в 1768 году. «Я оставил товарищей и поспешил на помощь своему несчастному отцу, которого нашел плавающим в собственной крови, – рассказал старик. – У него хватило сил лишь проговорить: “Отомсти за меня, сын мой. Таков первый закон природы. Погибни, как и я, если придется, но ни за что не признавай французов своими хозяевами”». Старик упоминает о том, что нашел обнаженный труп своей обесчещенной матери, «покрытый ранами и лежащий в самой непристойной позе», и объясняет: «Мою жену и троих из братьев повесили там же. Семерых моих сыновей – троим не исполнилось и пяти лет – постигла та же участь. Нашу хижину сожгли; кровь наших коз смешалась с кровью моей семьи» – и так далее{102}. «Тогда у своего алтаря, – объясняет старик, – я снова поклялся не щадить ни единого француза»{103}. (Напомним, жуткий рассказ сочинен 20-летним французским офицером действительной службы.) Месть старика оказывается грандиозной: он убивает всех на борту французского корабля, в том числе юнгу: «Мы втащили их тела на наш алтарь и сожгли. Это новое благовоние, кажется, умилостивило Божество»{104}. Когда началась революция, Наполеон явно поддался соблазну насилия.
24 июня 1790 года Наполеон послал свой очерк истории Корсики видному просветителю аббату Рейналю. Сочинение Рейналя («Философическая и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях», опубликованное в 1770 году без имени автора и запрещенное во Франции), несмотря на свой немалый объем, пользовалось успехом и оказало значительное влияние. Аббату пришлось отправиться в изгнание, но в 1787 году ему предложили вернуться. В сопроводительном письме, датированном «первым годом свободы», Наполеон рассуждал: «Народы истребляют друг друга из-за семейных споров, режут друг другу глотки во имя правителя вселенной, подлых и жадных попов, воздействующих на их воображение через любовь к чудесам и страх»{105}. С неменьшим пафосом он объяснял Рейналю: «Я охотно взялся за труд, который свидетельствует о моей любви к своей стране, тогда униженной, несчастной, порабощенной». Наполеон прибавил (подражая Босуэллу и Руссо, воспевавшим корсиканские красоты): «Я, к своему удовлетворению и позору человечества, вижу мою страну убежищем последних следов римских вольностей, а соотечественников – продолжателями Катона»{106}. Утверждение, будто склочные корсиканцы – истинные наследники Марка Порция Катона, отстаивавшего римскую свободу, представляет собой скорее доказательство одержимости Наполеона Античностью, нежели полезное историческое наблюдение. Он отправил рукопись также отцу Дюпюи, своему бриеннскому наставнику. Тот посоветовал Наполеону целиком переписать книгу, но редкий автор примет этот совет с благодарностью.
12 июля 1790 года Учредительное собрание приняло Положение о гражданском устройстве духовенства, вручавшее государству контроль над церковью и распускавшее монашеские ордены. Требование к священнослужителям присягать светским властям вызвало раскол в первом сословии (священники разделились на «конституционных», то есть принесших клятву, и неприсягнувших) и в марте следующего года было осуждено папой Пием VI. Враждебность к христианству в целом и к католической церкви в частности двигала многими революционерами. К ноябрю 1793 года собор Парижской Богоматери был посвящен культу Разума, а полгода спустя вождь якобинцев Максимилиан Робеспьер добился принятия декрета, вводившего пантеистический культ Верховного существа. Вместе с десятками тысяч лишившихся своего имущества аристократов, вынужденных уехать из Франции, страну покинуло и несколько тысяч священников.
Наполеон в памфлете одобрил гражданское устройство духовенства, и это значительно осложнило положение его самого и Жозефа: вскоре после публикации они, повстречав в Аяччо религиозную процессию, едва избежали самосуда. (Их спас бандит Трента Косте, должным образом вознагражденный [должностью инспектора минеральных вод и лесов Корсики], когда Наполеон сделался первым консулом{107}.) В июле 1790 года, после 22 лет изгнания, на Корсику вернулся 65-летний Паоли. Наполеон и Жозеф приветствовали его в составе депутации от Аяччо. Паоли немедленно и единогласно избрали главой Корсики, президентом Законодательного собрания и командующим недавно образованной Национальной гвардии.
Паоли, видевший в братьях Бонапартах сыновей коллаборациониста, несмотря на очевидное желание Наполеона заслужить его похвалу, мало что сделал для сохранения их лояльности. Одним из первых шагов Паоли (вызвавшим гнев Бонапартов и остальных жителей Аяччо) стал перенос столицы из Корте в Бастию. По местной легенде, Паоли разозлила критика Наполеоном его диспозиции, когда они посетили поле битвы при Понте-Нуово (впрочем, в мемуарах Жозеф утверждает, что брат доверил свои соображения лишь ему){108}. В последние десятилетия эпохи Просвещения в прогрессивных кругах Европы почитали Паоли. Бонапартам пришлось приложить немало усилий, чтобы помириться с ним.
15 сентября Жозефа избрали одним из депутатов от Аяччо в островное собрание, а позднее главой директории – городской администрации. Наполеон же не стал депутатом и не смог занять значительный пост в Национальной гвардии. «В этом городе полно плохих граждан, – писал он Шарлю-Андре Поццо ди Борго, члену островного правительства. – Вы и представления не имеете об их помешательстве и низости». Наполеон предложил лишить должностей трех членов городского совета. «Эта мера насильственная, возможно, незаконная, но необходимая», – объяснил он, процитировав напоследок Монтескье: «В некоторых случаях на свободу следует набросить покрывало, подобно тому как закрывали иногда статуи богов»[10]{109}. В этом случае Наполеон не добился своего.
В следующем месяце Национальное собрание – теперь фактически полноценный парламент – приняло предложение графа де Мирабо: хотя Корсика теперь в составе Франции и подчиняется французским законам, управлять островом отныне будут лишь сами корсиканцы. Островитяне встретили известие с огромным энтузиазмом. В церквях Корсики прошли благодарственные молебны. Наполеон вывесил на доме Бонапартов огромный транспарант: «Да здравствует нация! Да здравствует Паоли! Да здравствует Мирабо!»{110} Рейналю склонный к преувеличению (в этом случае простительному) Наполеон объявил: «Море больше не разделяет нас»{111}. Увы, в новом порядке Паоли не было места для Наполеона. Когда наметилось расхождение паолистов с парижским правительством, Бонапарты остались верны Законодательному собранию и сменившему его 21 сентября 1792 года Конвенту. Расставание Бонапартов с паолистами не было простым, но к весне 1793 года состоялся окончательный разрыв.
6 января 1791 года Наполеон присутствовал в Аяччо на открытии революционного клуба Globo Patriottico, копирующего парижские клубы якобинцев и менее радикально настроенных жирондистов. В том же месяце он напечатал политический памфлет «Письмо к месье Буттафуоко» и заклеймил человека, двадцать три года назад назначенного управлять островом, как предателя и сторонника «нелепого феодального режима», который обманул Паоли, «окруженного патриотами» (намек на вернувшихся эмигрантов, желавших для Корсики конституции в английском духе; Наполеон предпочел бы революционную, по французскому образцу). Паоли, который в то время ладил с Буттафуоко, воспринял памфлет Наполеона в штыки и отверг его посвящение на истории Корсики. Паоли сказал, что «историю не пишут в годы молодости», ведь это занятие требует «зрелости и уравновешенности»{112}, добавил к этому, что не может возвратить Наполеону рукопись, поскольку не успел ее просмотреть, и отказался предоставить нужные материалы. Надеждам Наполеона стать писателем снова было не суждено сбыться, и помешал ему в этот раз человек, которого он в юности боготворил. Когда позднее пошли слухи (распущенные политическими противниками, но не исключено, что правдивые), будто Жозеф запустил руку в казну Аяччо, Паоли не предложил свою помощь{113}.
Хотя отпуск Наполеона официально закончился 15 октября 1790 года, он явился к месту службы лишь 1 февраля следующего года, забрав с Корсики двенадцатилетнего брата Луи, обучение которого в Оксоне собирался оплатить. Наполеон предъявил своему невероятно терпеливому командиру свидетельства о болезни и даже о препятствовавших приезду штормах, и тот любезно выплатил ему жалованье за три месяца отсутствия. Тем не менее Луи пришлось спать на полу в чулане у кровати Наполеона (всю обстановку комнаты составляли стол и два стула). «Знаете, как я справился? – впоследствии рассказывал Наполеон о том периоде. – Я никогда не заходил в кофейню и не появлялся в обществе; ел черствый хлеб и сам чистил одежду, чтобы она прослужила дольше. Я жил, как медведь в берлоге, в маленькой комнатке, и книги были моими единственными друзьями… Таковы были удовольствия и излишества моей юности»{114}. Возможно, здесь Наполеон преувеличил, но не слишком. Гораздо выше белья он ценил книги и образованность.