Двадцатый век. Электрическая жизнь

Г-жа Лакомб не знала, что Филоксен Лоррис был на первое время для всех вообще посетителей в Шотландии, или других местах, ещё более отдаленных, но что телефонная проволока передавала ему в кабинет имя гостя. Если знаменитому ученому благоугодно было принять посетителя, он нажимал кнопку, и фонограф приемной залы вежливо приглашал гостя пройти в такие-то двери, воспользоваться такою-то подъемной платформой до коридора за номером таким-то, и дойти там до дверей, которые отворятся перед ним сами собою.

– Я – г-жа Лакомб. Мой муж, инспектор горных маяков, поручил выразить вам свою благодарность… искреннейшую благодарность…

С экзамена на экзамен

Г-жа Лакомб принадлежала к весьма решительным особам прекрасного пола и не привыкла тереться перед неожиданностями, по тем не менее до известной степени смутилась и положительно не знала, что ей сказать этому проклятому фонографу. Она имела намерение подействовать на Филоксена Лорриса обаянием изящных своих манер и остроумного разговора, но вовсе не подготовилась к свиданию с фонографом.

– Меня вы не проведете, – сказала она, вставая с негодованием. – Я вполне убеждена, что вы точно также в Шотландии, как и я сама. Мне уже и раньше доводилось слышать, что вы, сударь, настоящий медведь, а теперь я убедилась на опыте в справедливости этой оценки. Вы с вашим фонографом – медведь в кубе, да еще из самых невежливых! Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что я возьму на себя труд беседовать с вашей машиной…

– Продолжайте, я слушаю, – сказал фонограф.

– Он слушает! Этого еще только недоставало, – возразила г-жа Лакомб. – Неужели вы думаете, что я проехала восемьсот верст единственно лишь для удовольствия поговорить с вами, г-н фонограф? Можешь слушать сколько угодно, голубчик! Развесь уши пошире! – Я ухожу! Я знаю теперь, что Филоксен Лоррис настоящий медведь, но это не мешает его сыну, Жоржу Лоррису, быть очень милым молодым человеком, к счастью, вовсе не похожим на своего папашу. Он, вероятно, унаследовал приличные манеры и умение держать себя от матери. Мне, право, жаль её бедняжку! Ей должно быть очень несладко жить с ученым медведем вместо мужа. Впрочем, я даже кое-что слышала о том, что они живут друг с другом, как кошка с собакой!.. Теперь я вполне убеждена, что в этом виноват именно её медведь-муж со своими фонографами…

– Вы кончили? – осведомился фопограф. – Я записал всё до последнего слова…

– Ах ты Господи! – вскричала внезапно, испугавшись, г-жа Лакомб. – Этот негодяй всё записал. Что я наделала? Мне и в голову не пришло, что он не только говорит, но и записывает… Теперь он повторит всё, что я сказала. Это чистое предательство!.. Право не знаю, что теперь и делать! Как зачеркнуть теперь написанное? Ах ты, мерзкая негодная машина! Погоди-же, я тебя проведу! «Ао! Мой котел вам сказайт… Мой аглицкой дам, мистрисс Арабелла Гогсон из Бирмингем, выражайт сердечна свой восторк от знаменита Филлокс Лоррис…»

Порывшись с лихорадочной поспешностью в ридикюльчике, который держала в руках, г-жа Лакомб вытащила оттуда вышивку для туфель, предназначавшуюся в подарок её супругу, и положила ее на фонограф.

Продолжайте! Я слушаю! – сказал фонограф.

– Мой сам шиль два туфля к сей велик челавек… Сказывайт, пожалуй, что мой зовут мистрисс… Однако, попала же я впросак! Ведь к фонографу-то приделана у него маленькая фотокамера! С каждого гостя снимают портрет! Теперь я здесь увековечена… Тут уж ничего не поделаешь. Остается только спасаться бегством. – Она направилась было к дверям, но поспешила вернуться.

– Я бы завершила свою невежливость, если бы ушла, не прощаясь. Что подумали бы тогда про меня? – сказала она вполголоса и затем, нагнувшись к фонографу, громко добавила – Считаю для себя честью и счастьем, что имела удовольствие беседовать хоть мгновенье со знаменитым Филоксеном Лоррисом, несмотря на то, что беседа эта неоднократно прерывалась дерзкими выходками надоедливой англичанки. Имею честь откланяться великому человеку и выразить ему глубочайшее мое почтение.

– Имею честь кланяться. Прощайте, сударыня! – отвечал фонограф.

Г-жа Лакомб, которую было не так-то легко сбить с позиции, вернулась в Лаутербруннен очень взволнованная и не сочла нужным хвастаться своими похождениями.

Боже мой! С меня уже успели снять портрет!

Несколько времени спустя Эстелле пришлось держать государственный экзамен на чин инженера. Она нисколько не боялась теперь этого поверочного испытания, так как прекрасно к нему подготовилась. Благодаря советам Жоржа Лорриса, а также полученным от него фонограммам лекций и заметкам, она превосходно усвоила себе решительно все, о чем можно было спросить ее на экзамене. Нимало не тревожась, Эстелла приехала в Цюрих и явилась вместе с прочими кандидатами и кандидатками в университет. Ободренная отличными отметками на письменном экзамене, она предстала на словесное испытание без особенно усиленного сердцебиения.

При первых, однако, вопросах, обращенных к ней с высоты величественных белых галстуков её судей, Эстелла как-то разом утратила непривычное, искусственное свое самообладание. Она то краснела, то бледнела, взглянула сперва вверх, а потом потупила глазки и совсем смешалась, но сделав над собой энергическое усилие всё-таки начала отвечать. Оказалось, однако, что все, выученное ею так добросовестно, перепуталось у ней теперь вдруг в голове. Из её знаний образовался какой-то беспорядочный хаос, так что она на все вопросы отвечала совершенно невпопад. В результате получилась полнейшая катастрофа. Плоды всех трудов Эстеллы пропали даром. На устном государственном экзамене она получила сплошь и рядом нули, и экзаменационная комиссия единодушно прокатила ее на вороных.

Бедная девушка пришла в величайшее отчаяние и так растерялась, что совершенно забыла о предварительном своем соглашении с мамашей. Г-жа Лакомб, заранее уверенная в успехе дочери, решила заехать за ней в Цюрих.

Эстелла на устном экзамене.

Вместо этого Эстелла наняла первый попавшийся ей воздушный кабриолет и, вернувшись к себе в Лаутербруннен, поручила фонографу в гостиной сообщить родителям о неудаче, а сама заперлась у себя в комнате, чтоб выплакать там горе.

Она грустила и плакала уже около получаса, когда вдруг раздался призывный звонок телефоноскопа. Эстелла poбко и неохотно установили сообщение между своим аппаратом и главной станцией.

– Кто бы это мог быть? – спрашивала она себя, утирая раскрасневшиеся глазки. – Если кто-нибудь из знакомых осведомляется о результатах моего экзамена, я объясню, что не принимаю и предложу обратиться за более обстоятельными сведениями к мамаше.

– Это я, Жорж Лоррис! – сказал телефоноскоп.

Девушка нажала кнопку, и на теле-пластинке появился Жорж Лоррис.

– С чем вас можно поздравить, сударыня? Но что я вижу! Это слезы! Вы плачете!.. Значит ваш экзамен…

– He удался! – воскликнула она, пытаясь улыбнуться. – Я опять срезалась…

– Должно быть эти бессовестные экзаменаторы предъявили к вам какие-нибудь необычайные требования?..

– В том-то и дело, что нет! Это именно и приводит меня в такое негодование. Вопросы были действительно не из легких, но я могла ответить на них прекраснейшим образом. Благодаря вам, я оказывалась отлично подготовленной…

– Что же такое случилось?

– Просто-напросто меня опять погубила несчастная застенчивость. Увидев себя лицом к лицу со строгими судьями, я смутилась, смешалась, перепутала решительно все и была завалена грудою черных шаров…

– He плачьте же! Вы опять явитесь на экзамен и разумеется его выдержите! Пожалуйста, Эстелла, не плачьте… Я не хочу, чтоб вы плакали!.. Я не в состоянии вынести ваших слез… Голубушка Эстелла, дорогая моя Эстеллочка!..

– Как? «Ваша дорогая Эстеллочка»? – вскричал голос, раздавшийся позади девушки. – Я нахожу это с вашей стороны, милостивый государь, слишком фамильярным!..

Это был голос г-жи Лакомб, которая, не найдя Эстеллы в Цюрихе, вернулась домой страшно встревоженная и только что узнала от фонографа в гостиной о прискорбном результате государственного поверочного испытания.

Жорж Лоррис на мгновение смутился. Он знал г-жу Лакомб, так как уже не раз имел случай беседовать с нею по телефоноскопу.

– Ваша дочь, сударыня, до такой степени огорчена своей неудачей, что с моей стороны было совершенно естественно стараться ее утешить. Искренняя дружеская симпатия, которую я чувствую к ней с тех пор, как счастливая случайность… Короче сказать: она плакала и грустила, а я не мог видеть её слёз без…

– Я вам очень обязана, милостивый государь, – сухо возразила г-жа Лакомб. – Если моя дочь и на этот раз не выдержала экзамена, то она еще поучится и предстанет опять перед экзаменационной комиссией. Вот и всё тут… Я берусь сама утешить Эстеллу, а потому, милостивейший государь, имею честь вам откланяться…

– He сердитесь пожалуйста, сударыня, умоляю вас, – продолжал Жорж Лоррис. – Мне надо сказать вам еще словечко!.. Я… Я прошу у вас руку Эстеллы.

– Руку Эстеллы? – вскричала г-жа Лакомб, опускаясь в кресло.

– Если вы только будете на это согласны, и если m-lle Эстелла не… Извините пожалуйста, что при моем предложении не соблюдены все принятые в таких случаях формальности, – добавил молодой человек, – но обстоятельства так уже сложились… Горе Эстеллы до того сильно на меня подействовало!.. Прошу вас, Эстелла, не отнимайте у меня надежды!..

– Милостивейший государь, – с достоинством отвечала г-жа Лакомб, – я сообщу о столь почетном для нас предложении мужу, который вам на него и ответит. Что касается до меня лично, то позволю себе только заметить, что вы можете рассчитывать на мой голос, который в семейных делах все-таки имеет известный вес.

Предложение, так неожиданно сделанное Жоржем Лоррисом, свидетельствовало во всяком случае о том, что человек он был решительный. Час тому назад он вовсе еще не помышлял сколько-нибудь определенным образом о женитьбе. Свиданья по телефоноскопу с молодою студенткой хотя и доставляли ему искреннейшее сердечное удовольствие, но он не пытался дать себе отчета в чувстве, побуждавшем его их искать. Слезы Эстеллы неожиданно раскрыли ему состояние собственного его сердца, и он не колеблясь решился слить свою жизнь с её жизнью. Жоржу исполнилось уже двадцать семь лет. Он мог свободно располагать своей личностью и обладал состоянием более чем достаточным для того, чтобы обеспечить себя и жену.

Молодой человек не заблуждался относительно препятствий, которые должны были встретиться со стороны его собственной семьи. Он знал, что отец имеет на него совершенно особые виды. В тот самый день, когда разразился электрический смерч, Филоксен Лоррис объявил сыну, что рассчитывает женить его на девице, обладающей высшими научными докторскими дипломами. Великий ученый объяснил, что будущая жена его сына должна иметь мозг строго научного типа и быть серьёзной женщиной, достаточно зрелой для того, чтоб голова у неё была свободной от малейшего следа ветреных мыслей. Жорж невольно содрогался, припоминая подлинные слова своего родителя. Бррр!.. Мысль о подобной невесте уже сама по себе была способна заставить его поторопиться с женитьбой.

Под вечер, когда инспектор горных маяков, г-н Лакомб, вернулся домой обедать, Жорж Лоррис, прибывший в Интерлакен на электро-пневматическом поезде, почти одновременно с ним явился в воздушном кабриолете на Лаутербрунненскую станцию. Г-жа Лакомб едва успела предупредить мужа о случившемся.

– Нынешний день имеет для нашей семьи очень важное значение, друг мой, – сказала она торжественным тоном мужу. – Ты, без сомнения, не знаешь, какая судьба выпала на долю Эстеллы. Приготовься-же услышать нечто важное… He пытайся догадываться… Старайся только не удивляться!..

– Тут нечего и догадываться, – возразил инспектор. – Я требовал, чтоб вы переговорили со мной по телефоноскопу, a вы мне не соблаговолили ответить… Для меня как нельзя более ясно, что она провалилась, – опять провалилась на экзамене.

– Ну стоит ли обращать внимание на такие мелочи! – возразила г-жа Лакомб, презрительно пожимая плечами. – Слава Богу, ей не придется быть инженером. Да-с, это для неё оказалось бы теперь совершенно излишним! Дело в том, что за нашу дочь сватаются. Я уже дала жениху утвердительный ответ и надеюсь, что г-н Лакомб не станет мне прекословить!

– Но кто-же этот жених?

– Мой будущий зять Жорж Лоррис, единственный сын знаменитого Филоксена Лорриса!

Имя это до такой степени ошеломило почтенного инспектора горных маяков, что он тяжело опустился на стул. Г-жа Лакомб заранее рассчитывала на такой эффект. Довольная произведённым впечатлением, она тоже взяла себе стул и продолжала:

– Да, друг мой! Жорж Лоррис обожает нашу дочь. Я, признаться, давненько уже это замечала. Эстелла в свою очередь тоже его любит.

– Полно, не пригрезилось ли это тебе? С чего ты взяла, что сын Филоксена Лорриса мог посвататься за нашей дочерью? Вспомни только, что они друг другу вовсе не пара. Разве можно сравнивать нас с великим Филоксеном Лоррисом, или же наше скромное состояние с многомиллионными его доходами и…

– Мы действительно небогаты, но кто же виноват в этом, сударь? Притом же к чему распространяться о Филоксене, – великом Филоксене, – знаменитом Филоксене, – головокружительно-колоссальном Филоксене? Эстелла, к счастью, выходит замуж не за него, а за молодого человека, не столь колоссального, но несравненно более привлекательного.

– Но как же насчет приданого? Говорила ли ты ему, что у Эстеллы…

– К чему тут приданое? Кто станет думать о таких мелочах?… Удивляюсь, друг мой, как это у тебя до сих пор мог остаться такой мещанский склад ума!

Прибытие Жоржа Лорриса прервало эту супружескую беседу. Он впервые посетил Лаутербрунненскую станцию. До тех пор молодой человек знал швейцарский домик Лакомбов только по телефоноскопу. Он чувствовал себя слегка взволнованным при мысли, что встретится теперь фактически лицом к лицу с Эстеллой? Что, именно, она ему скажет? Что, если вдруг сердце её не окажется свободным, и она отвергнет предложение? Он всё-таки опасался такого бедственного исхода.

Опасения эти не замедлили рассеяться. Г-жа Лакомб встретила Жоржа до того сочувственно, что он сразу убедился в их несостоятельности. Когда, наконец, появилась Эстелла, смущенная и бледная от волнения, она ответила нежным пожатием руки на немой вопрос, с которым тревожно обратились к ней глаза молодого человека.

Жорж провел в их швейцарском домике восхитительный вечер. Когда часам к одиннадцати ночи он сел в воздушный кабриолет, который должен был отвезти его в Интерлакен, на электро-пневматический поезд, он чувствовал себя в самом восторженном настроении духа. Снопы электрического света, отбрасываемые маяком, озаряли горы фантастическим сиянием, проникавшим во мрак долин. Громадные вершины гор сверкали, словно карбункулы, а ледники казались расплавленными алмазами. Все это сияние представлялось молодому человеку как-бы обещанием светлого будущего, полного беспредельно долгого счастья.

Жерар Лоррис уезжает в 11 вечера

Разумеется, Филоксен Лоррис привскочил от изумления и гнева, когда на другой день утром сын сообщил ему о своем решении и вместе с тем просил родительского благословения. Охваченный бурным приступом красноречия, Филоксен упрекал сына за то, что тот не хотел обождать подходящей невесты. Ведь ему была обещана талантливейшая и образованнейшая девица в мире, – обладающая докторскими дипломами по всевозможным наукам, серьезная, зрелая особа, без малейшей тени легкомыслия и ветрености. Что ему за охота расстраивать все отцовские планы и разрушать все надежды такой нелепой женитьбой?

Борьба атавистических влияний

– Припомни только, Жорж, закон естественного подбора. Закон этот дело нешуточное, а между тем ты позволяешь себе не обращать на него внимания!.. Наука давно уже признала полную разумность многих старинных воззрений и выяснила, что естественный подбор лежал первоначально в основе каждой настоящей аристократии. Даже и в наши ультрадемократические времена пришлось смягчить непреклонность руководящих принципов и преклониться перед могуществом истины… Да, любезнейший сын мой! древние аристократические общества имели полное основание враждебно относиться к неравным бракам.

Нельзя отрицать того очевидного факта, что породы храбрых воинов и могучих рыцарей минувших веков, вступая в брачные союзы единственно лишь в своей собственной среде, все более укореняли в себе высокие доблести, являвшиеся отличительной их чертой и законной основой родовой их гордости, лежавшей в основе притязаний властвовать над менее чистокровными расами, – притязаний, ставящихся зачастую в упрек.

Коллекция предков. Чья возьмёт? Чьё влияние окажется преобладающим?

Вырождение началось для этих старинных отборных пород с того дня, когда кровь гордых баронов смешалась с кровью разбогатевших мещан. Эти-то последовательно повторявшиеся неравные браки и нанесли смертельный удар дворянству. Нет ничего легче, как доказать мою тезу строго научным образом. Возьмем, например, потомка знаменитого Роланда. Пусть в жилах его течет кровь тридцати поколений самых доблестных рыцарей…. Если этот потомок храбрых воинов женится на дочери откупщика, то в плоде от этого брака драгоценная рыцарская кровь окажется изменённой примесью совершенно иной, низкопробной крови!.. В силу атавизма, душа предков по матери, – каких нибудь лавочников или банкиров, – людей, торговавших бакалейными товарами, или отдававших деньги в рост под лихие проценты, возродится в теле роландова потомка. Что именно будет таиться тогда под гербом знаменитого паладина? Нельзя заранее ответить на этот вопрос. В результате помеси может оказаться и что-нибудь путное, но несравненно чаще получится ублюдок сомнительной ценности. Бедный Роланд! Какую гримасу состроил бы он, если б мог видеть, во что обратилось здесь его потомство!.. Пойми же, наконец, Жорж, что вопрос о естественном подборе заслуживает самого серьезного внимания! Надо относиться с известного рода уважением к своим потомкам и не награждать их такими душами, каких мы не желали бы иметь сами.

Теперь между нами существует тоже аристократия, a именно – аристократия науки. Необходимо подумать о том, чтоб выработать путем строго научного подбора из этой аристократии действительно высшую породу. Я лично не хотел бы видеть в собственной семье никаких неприятных атавистических проявлений. Мне вовсе не желательно, чтоб в собственном моем внуке, во внуке Филоксена Лорриса, воплотилась душа какого-нибудь дедушки с материнской стороны, если этот дедушка был заурядным смертным. Исследования в области атавизма выяснили теоретически, а фотография за последние сто лет представила неопровержимые фактические доказательства, по крайней мере в области физического сходства, что в рождающемся ребенке всегда воспроизводится более или менее отдаленный родственный тип. Иногда этот тип копируется с полнейшею точностью, иногда-же к нему примешиваются черты, заимствованные у нескольких других типов из отцовской или материнской семьи!.. Тоже самое замечается по отношению к умственным способностям и душевным свойствам вообще. Каждый из нас получает их в наследство от одного или нескольких предков. Каждая семья обладает определенным духовным капиталом, служащим как-бы резервуаром для потомства. Природа черпает по усмотрению в этом резервуаре, когда ей надо наполнить череп ребёнка, имеющего родиться на свет. Она может быть при этом более или менее щедрой, или скупою. Многое несомненно зависит от случая, на долю которого всегда приходится отводить соответственное место. Тем не менее природа вынуждена черпать только из капитала, собранного предками и постепенно возраставшего у последующих поколений!..

Вследствие этого именно и необходима величайшая осмотрительность при заключении браков. Надлежит тщательно взвесить и оценить всяческие атавистические влияния, для того, чтобы доставить породе новые полезные свойства. Надо обеспечить потомкам возможность черпать из более значительного духовного капитала!.. Послушай, Жорж, ты знаешь ведь блестящую репутацию Бардо. Семья эта с отцовской стороны является представительницей трех поколений превосходнейших математиков. С материнской стороны она дала нам астронома и знаменитого хирурга. Кроме того, в ней оказывается двоюродный дед, бывший несомненно гениальным человеком, так как он изобрел электропневматическое сообщение по трубам, заменившее железные дороги наших предков… Вообще, с точки зрения атавистических влияний, такая семья не оставляет желать ничего лучшего! Прими теперь во внимание, что в семье этой имеется девица, тридцати девяти уже лет от роду, обладающая дипломами доктора медицины, доктора прав, архидоктора социальных наук и т. д. Она первоклассная математичка, одно из светил политической экономии и в тоже время известный авторитет по части медицины. Я предназначал ее тебе, рассчитывая создать таким образом необходимый противовес твоему легкомыслию…

Выгодная партия! Девица Бардо, доктор всех наук, первоклассный математик и блестящее медицинское светило.

Жорж Лоррис отшатнулся с выражением неподдельного испуга и, пытаясь прервать речь своего родителя, принялся восторженно описывать Эстеллу Лакомб.

– Вижу, что девица Бардо тебе не нравится, – продолжал Филоксен Лоррис, не обращая внимания на этот перерыв. – Пусть будет по твоему. У меня имеется в запасе еще и другая невеста, девица Купар, сенатор от департамента Сарты. Ей только лишь стукнуло тридцать семь лет, а между тем она считается уже одной из самых выдающихся современных политических деятельниц и непременно в самом непродолжительном времени будет министром. Отца её, Жюля Купара, гиганта революции 1935 года, выбирали в продолжение трех последовательных пятилетий в диктаторы. Она доводится внучкой знаменитому парламентскому оратору, Леону Купару, участвовавшему в восемнадцати министерствах. Брак твой с нею был бы союзом научной и политической аристократии, способным открыть самые блестящие перспективы для наших потомков. Если ты женишься на сенаторе, девице Купар, мы будем вправе мечтать, что нашим правнукам суждено будет управлять народами, влияя на судьбы человечества своею научной и политической энергией!..

Девица Купар, сенатор Сартрского департамента.

– Смею уверить, что ни сенатор Купар, ни доктор Бардо не будут моими женами! Я женюсь вот на ком! – заявил Жорж, подавая отцу фотографию Эстеллы. – Имею честь представить вам девицу Эстеллу Лакомб, живущую теперь при родителях, на Лаутербрунненской станции. He обладая докторскими дипломами и не подвизаясь на арене политической деятельности, она тем не менее…

– Погоди-ка, фамилия эта мне знакома! – сказал Филоксен Лоррис. – Сюда заходила как-то г-жа Лакомб. Она наговорила мне массу всякой всячины, в которой я не мог хорошенько даже и разобраться. Дама эта, в беседе с моим фонографом, обозвала меня медведем и в заключение подарила мне пару якобы собственноручно вышитых ею туфель… Постой-ка! пока она объясняла фонографу побудительные причины своего посещения, с неё, как и со всех вообще моих гостей, была снята фотокарточка. Вот эта карточка! Знаешь ты эту даму?

Фотокарточка, снятая с г-жи Лакомб.

– Это мать Эстеллы! – воскликнул Жорж Лоррис при первом жe взгляде на миниатюрный портрет.

– Ну, вот, теперь я понимаю по крайней мере всё, тем более, что дама эта выдала тебе прекраснейший аттестат!.. Она назвала тебя очень милым молодым человеком… Для меня ясно её предпочтение. Во всяком случае моего согласия ты не получишь. Изволь жениться на девице Бардо!

– Нет, я женюсь на Эстелле Лакомб.

– Послушай, голубчик, будь паинькой! Женись по крайней мере хоть на девице Купар, сенаторе Сартского департамента…

– Нет, я женюсь на Эстелле Лакомб.

– Убирайся же ко всем чертям!!!