Белинда

Глава I

Так же весело, как и повсюду, в дрезденском Гроссер Гартене[3] этим майским днем празднует свое воцарение радостная и нарядная Весна. И хотя в ее озорстве порой еще сквозит готовность больно ущипнуть, а в ее зеленой улыбке таится некая колкость, множество ликующих подданных вышли воздать почести своей новой королеве. Да, именно множество; в такой день дрезденцы – таков их обычай в каждый первый день мая – стремятся в Гроссер Гартен пешком и в экипажах, чтобы приветствовать юную правительницу года. В честь нее устраивается цветочное торжество: все бросают друг другу букеты. Над головами деревья уже подернуты первой листвой; на боковых дорожках теснятся пешеходы; вдоль широких аллей весело катят экипажи. А вот и весьма щегольской выезд. Неужели это сам король Саксонии? Вовсе нет! Это всего лишь граф фон С., с самодовольным видом восседающий в одиночестве в открытой коляске, утопающей в изысканных букетах. Она запряжена четверкой рыжих лошадей; впереди, подпрыгивая в такт движению, едет форейтор в алом бархате, а сзади браво трусит верховой лакей в таком же наряде. Англичанин чувствовал бы себя дураком на его месте, но этот счастливый германец бесконечно далек от подобных мыслей.

Вот наконец и королевская чета, с кучером и лакеем в ливреях мышиного цвета; они проезжают, раскланиваясь и улыбаясь с такой приветливой важностью, будто и в самом деле являются великими монархами[4]. Никто не спешит уступить им дорогу; не видно ни одного шуцмана[5]; никто не расчищает путь в обязательном порядке, как это бывает, когда принцесса Уэльская безмятежно катит по аллее. Военных здесь в избытке; но они по большей части не думают ни о войне, ни даже о пиве; их мужественные руки полны невинных нарциссов и нежных первоцветов; конные гвардейцы в светло-голубых мундирах и плоских голубых фуражках снуют взад и вперед на лоснящихся конях, держа в руках букеты из роз, азалий, дейций и гиацинтов и высматривая серьезными серыми глазами тех счастливых красавиц, которым те букеты предназначаются.

Два оркестра весело оглашают воздух военными маршами, а большой гулкий барабан заставляет даже лошадей вздрагивать и беспокоиться. Наконец появляется, как бы для разнообразия, настоящий английский выезд. Одного взгляда хватит, чтобы определить его национальную принадлежность. Сидящие как влитые, прямые как стрела слуги в скромных ливреях; простая, но сияющая упряжь; статные гнедые с лоснящейся шерстью, ступающие в лад, – кто может усомниться в том, что это действительно англичане? Но вот появляются и другие – в наемных экипажах. О, добрые саксонцы, не судите о нас по ним! Это далеко не лучшие представители нашей нации! И все же именно в одной из таких наемных колясок сидят две молодые особы, за которых Англии никоим образом не приходится стыдиться и которые сами себя ничуть не стыдятся. Впрочем, сейчас они не слишком счастливы: лицо одной выглядит сердитым, а другой – тревожным.

– Не вернуться ли нам домой, Белинда? – спрашивает та, что посердитее.

– Да ведь мы только что приехали! – возражает ее спутница.

Проезжает русский экипаж; у кучера шляпа, как у стражника Тауэра, и длинный суконный кафтан со сборками на талии. Затем вновь проезжают немцы с пучками нарциссов, украшающими уши их лошадей и петлицы их слуг. Вот конногвардеец, взобравшись на козлы кареты, правит шестеркой лошадей; рядом с ним – доверившаяся ему дама в розовой шляпке. Она безмятежно наслаждается своим положением, несмотря на безнадежную путаницу, воцарившуюся в бесчисленных вожжах ее героя. Другой конногвардеец бросает ей букет, но неудачно: цветы падают на дорогу, и колеса переезжают их. Это зрелище окончательно подрывает стойкость сестры Белинды.

– Я должна предпринять какой-нибудь отчаянный шаг, чтобы привлечь внимание, – раздраженно говорит она, хотя в ее недовольстве и проскальзывает нотка юмора, смягчающая ее досаду. – Что ты посоветуешь? Не испугаться ли мне грохота большого барабана и не вскрикнуть ли погромче? Или, может быть, это сделаешь ты?

– Уж точно не я, Сара!

– Ума не приложу, что с ними со всеми сталось! Они, должно быть, лишились рассудка! Ты замечаешь, что никто из них не бросил нам ни одного букета?

– С какой стати им это делать? – отвечает Белинда. – Мы ведь никого из них не знаем.

– Даже если они нас не знают, они могли бы бросить нам хоть несколько цветков, – ворчит Сара. – Я уверена, что они видят, как нам этого хочется, и для этого вовсе не требуется долгого знакомства.

– Я бы сочла такой поступок крайней дерзостью! – высокомерно отвечает Белинда.

Ее сестра лишь надула губы.

– Что до меня, то я бы хотела, чтобы они начали проявлять эту дерзость немедленно!

Но к подобному поведению у саксонского офицерства, очевидно, нет ни малейшей склонности. Оставленные без внимания девушки молча едут дальше. Солнце ярко светит, дует восточный ветер, ухает большой барабан и ревут медные трубы, а они медленно следуют вокруг пруда, по прямым аллеям, мимо Музея древностей. Дождь весенних букетов сыплется вокруг, но ни один из них не предназначается для их скромного ландо; ни один даже случайно не попадает к ним на колени.

Лицо Сары омрачается еще больше, а в глазах Белинды тревожное, ищущее выражение становится еще заметнее. Но если она никого здесь не знает, то кого же она ждет?

– Впрочем, – заговорила Белинда, – ты ведь знала, Сара, когда так рвалась сюда, что мы не встретим здесь ни одного знакомого, кроме профессора Форта, и…

– Ну и где же он, позволь спросить? – вскричала Сара со взрывом искренней досады, который, кажется, принес ей ощутимое облегчение. – Разве я не велела ему явиться минута в минуту? Даже он был бы лучше, чем ничего!

Белинда иронически улыбается.

– Какая восторженная форма похвалы человеку, за которого ты собираешься выйти замуж!

Но Сара не слушает ее. Глаза ее устремлены на боковую дорожку, где теснятся пешеходы.

– Вон он! – кричит она с отвращением в голосе. – Его ни с кем не спутаешь! Видела ли ты когда-нибудь в жизни такую походку? Посмотри, как он плетется, шлепая по мостовой своими здоровенными плоскими ступнями!

Белинда смотрит в указанном направлении и среди статных, высоких солдат без труда различает неряшливую фигуру средних лет: похожую на священника, если судить по сюртуку, и на ученого, если судить по очкам. Заложив руки за спину и слегка сдвинув шляпу на затылок, он рассеянно бредет по дорожке.

– Возможно ли? – кричит Сара, приподнимаясь с места, голосом, почти пугающим от ярости. – Да это просто чудовищно! Невероятно! И все же это правда: он не принес мне букета!

– Нет, принес, – спокойно отвечает Белинда, – только он настолько мал, что нужно иметь острое зрение, чтобы его разглядеть.

Пока они говорят, предмет их наблюдений замечает их присутствие и, обратив к ним свой отрешенный взгляд ученого, неловко бросает в их сторону крошечный букетик не первой свежести фиалок. Цветы падают на колени его невесты, но ненадолго. Гневным жестом – прежде чем Белинда успевает ее остановить – Сара вышвыривает их на дорогу; и в то же мгновение конногвардеец на шестерке вороных коней вместе со своей спутницей, следующие мимо, переезжают через него. К счастью, благодаря своей близорукости даритель избавлен от этого унизительного зрелища.

– Боюсь, я промахнулся, – оправдывается мистер Форт, оглядывая сквозь очки внутренность коляски, когда та останавливается рядом с ним. – Боюсь, букет, который я вам кинул, упал в стороне.

– О нет, он попал куда нужно! – отвечает Сара с какой-то свирепой игривостью. – Но так как он был слишком велик, чтобы я могла его унести, то я его выкинула.

– Как вы запоздали! – торопливо перебивает Белинда, стараясь сменить тему и доброй улыбкой загладить «учтивую» реплику сестры. – Мы так вас заждались, что невольно пришли в дурное расположение духа.

– Меня задержала досадная случайность, – раздражительно отвечает жених ее сестры. – Выйдя из дому, я обнаружил, что восточный ветер гораздо резче, чем я ожидал, – прибавляет он с дрожью, плотнее застегивая пальто на своей узкой груди, – и вынужден был вернуться, чтобы надеть второе пальто. Сара знает, – довольно обиженно взглянул он на невесту, – что я чрезвычайно чувствителен к холоду.

Но Сара обращает столько же внимания на него, как и на ветер, на который он жалуется.

– Ах, браво! – радостно вскрикивает она, в то время как другой букет – на этот раз настоящий, величиной с большой круг чеширского сыра, благоухающий, как оранжерея, изысканный и дорогой, каким и подобает быть подношению юной Любви, – влетает в коляску.

Сара протягивает обе руки, чтобы схватить его; ни тени сомнения насчет его предназначения не омрачает ее триумфа, хотя стороннему наблюдателю показалось бы, что он скорее предназначается ее сестре – Белинде. Та тоже протянула было руки, но поспешно отвела их с заботливой тактичностью по отношению к сестре, а затем, хоть и с немного отсутствующим взглядом, принялась выслушивать саркастические сентенции профессора насчет нелепости проведения увеселений на открытом воздухе в такую погоду. Она слушает профессора, лицо ее обращено к нему и отвернуто от сестры, однако ее уши не пропускают ни единого слова из восторженных благодарностей, что изливает на кого-то ее сестра.

– Подойдите ближе, я хочу поблагодарить вас! – слышит Белинда ее кокетливый возглас. – Я не могу протянуть вам руки, потому что обе заняты; но это по вашей собственной вине. Какой великан этот букет! Какой прелестный и свежий! (Очевидно, вдыхая его аромат.) Он совершенно вернул мне хорошее настроение после этого отвратительного зрелища. Уверяю вас, меня еще никогда в жизни так не оскорбляли пренебрежением! Что за неотесанные люди! Насколько все было бы иначе, будь здесь французы! – И так далее, в том же духе.

Должно быть, ее словоохотливость не позволяет отвечать тому лицу, к которому она обращается. Но несомненно, что он удивительно молчалив. Не странно ли такое полное безмолвие в ответ на столь восторженную благодарность? Углубившись в раздумья над этой загадкой, Белинда теряет нить профессорских жалоб и, очнувшись, видит, что он сначала глядит на нее с обиженным удивлением, а затем исчезает. Его место у дверцы экипажа занимает кто-то другой – кто-то, кто не носит очков, не сутулится и не ежится от восточного ветра, одним словом – молодой. О, какое приятное слово! Да, он молод – не той условной молодостью, каковая признается обществом за каждым неженатым мужчиной моложе восьмидесяти лет, но по-настоящему молод; он тот, кого еще двадцать три года назад и вовсе не было на свете.

Кто, как не пылкий юнец, стал бы так в упор глядеть на нее, обиженно шепча:

– Почему вы его не поймали? Ведь вы знаете, что он предназначался вам!

Белинда взглянула на него: счастливая, алая улыбка согрела ее лицо, которое мужчины часто находили холодным и надменным.

– Я сделала все, что могла!

– О чем вы там болтаете? – беспокойно вскричала Сара, бесцеремонно перебивая на полуслове своего жениха. – Вы говорите обо мне? Ага! У вас у обоих виноватый вид!

Ни тот, ни другая не разуверяют ее.

Четверть часа спустя сестры катят домой к своей бабушке, в их квартиру на Люттихау-штрассе, оставляя позади себя короля, королеву, графа фон С. в его коляске и бравых солдат в голубых и зеленых мундирах. Белинда наклонила свою изящную головку и самым нежным образом прижалась щекой к цветам на коленях сестры.

– Пожалуйста, не помни их! – вскрикивает Сара, предостерегающе выставив руку. – Ты как будто воображаешь, что цветы созданы для того, чтобы их жевать!

И, заметив тень неудовольствия в глазах сестры, великодушно добавляет:

– Если бы они не были все на проволоке, то я бы пожертвовала тебе одну или две гардении.

– Неужели? – иронически отзывается Белинда. Но великодушно предпочитает не оспаривать прав сестры на букет.

Глава II

Прошла ночь с тех пор, как униженные и оскорбленные фиалки профессора были выброшены на пыльную мостовую. Теперь уже утро, и Белинда сидит у окна своей спальни на Люттихау-штрассе, распахнув его настежь (к великому изумлению горничной-немки, для которой воздух непроветренной комнаты, сдобренный ароматом вчерашних сосисок и старого пива, так же дорог, как и для всей ее нации), и солнце греет ее волосы, а бодрящий воздух освежает лицо. Она пристально глядит на грушевое дерево в маленьком садике, разбитом под окнами, которое еще неделю назад едва-едва зацветало, а с тех пор с каждым днем все белело и теперь, кажется, гнется под бременем своего белоснежного цвета. Впрочем, сомнительно, что она его видит.

«Неужели это возможно? – спрашивает она себя почти с благоговением, боясь поверить тому счастливому чувству, которое расцветает у нее внутри. – Неужели это возможно?»

Легкий шум заставляет ее повернуть голову, и она видит, как большая белая дверь отворяется и пропускает ее сестру.

– Ты одна? – спрашивает та.

– Разумеется, одна, – отвечает Белинда сердито. – Разве я имею привычку принимать кого-то в спальне?

Это не самый любезный ответ, но Сара не обращает на него внимания и влетает в комнату, свежая, как налившаяся соком вишенка, и нежная, как куст боярышника в цвету.

– Должно быть, я пришла некстати, – смеется она и придвигает стул вплотную к коленям сестры, – но так как для меня это очень важно, не могу позволить себе больше ждать. Я пришла, моя дорогая, просить тебя о большой услуге.

– Если так, то можешь уходить немедленно, – решительно отвечает Белинда, – потому что твердо заявляю: я ни за что не соглашусь!

– Как! Отказываешь, даже не выслушав, о чем я хочу тебя просить? – вскрикивает Сара, поднимая брови, которые природа (не без помощи пинцета) вывела тончайшими прямыми линиями на ее гладком лбу.

– Неужели ты думаешь, что я не узнаю эту старую песню? – строго вопрошает Белинда. – Я уже столько раз слышала это от тебя. Я уверена, что ты хочешь, чтобы я сказала профессору Форту о твоем намерении бросить его!

– Ты выражаешься грубо, – спокойно замечает Сара, – но я слыхала и худшее.

– Ну так знай, что я наотрез отказываюсь от этой роли! – твердо отвечает Белинда. – Во-первых, зачем ты вообще обручилась с ним?

– Зачем, в самом деле? – перебивает та, воздевая руки и глаза к небу. – Сама удивляюсь!

– И все же, – продолжает Белинда, глядя на сестру с суровым изумлением, – в письме, которым ты извещала меня о вашей помолвке, ты говорила, что не знаешь, чем заслужила такое счастье!

– Нет, нет, я этого не писала! – вскрикивает Сара, покраснев на этот раз от искреннего стыда и закрывая лицо руками. – Не говори так, это неправда! Я писала это не про него, а про кого-то другого!

– Про кого-то другого! – повторяет Белинда, презрительно морща свой красивый нос. – Как это мило и достойно – переходить из рук в руки! Кого-то другого!

– Быть может, это и не слишком достойно, – дерзко отвечает Сара, хотя под словесными ударами сестры у нее даже шея покрывается краской, – зато не так уж и неприятно!

– Ты же знаешь, – продолжает Белинда сурово, – что я дала клятву больше не вмешиваться в твои дела после той тягостной сцены с бедным Маннерсом, который ползал на коленях за мной по комнате и, рыдая, хватал меня за платье!

– Он вечно рыдал! – восклицает бессердечная Сара. – Я видела, как он обливался слезами, точно садовая лейка!

– Я уже шестерым мужчинам объявила, что ты просто водила их за нос, – продолжает старшая сестра, презрительно пропуская мимо ушей неубедительную попытку младшей оправдаться.

– Шестерым? Ну полно, ты преувеличиваешь!

– Повторяю: шестерым! И думаю, что я кого-нибудь пропустила. Не хочу говорить это седьмому!

– Седьмому?!

– Если ты намекаешь, что я преувеличиваю, то я готова пересчитать их по пальцам. Во-первых, – перечисляет Белинда, отгибая свои длинные белые пальцы, начиная с большого, – во-первых, юный Маннерс!..

– Мы уже его считали!

– Во-вторых, – она переходит к указательному пальцу, – полковник Грин. Бедняга, он тоже рыдал!

– Тем позорнее для него! – слышится дерзкий ответ.

– В-третьих, молодой пастор, которого ты подцепила на морском берегу и имени которого я никак не припомню.

– И я тоже! – восклицает Сара с оживлением. – Не правда ли, как странно! Тьфу, как же его звали? Кажется, его фамилия начиналась на «Б»?

– В-четвертых, – продолжает беспощадно перечислять Белинда, дойдя до следующего пальца, – старый лорд Блюхер, который был так глух, что я никак не могла втолковать ему, что имею в виду.

Но легкомысленная Сара все еще ищет потерянную первую букву фамилии своего поклонника.

– Я почти уверена, что она начиналась на «Л»! – задумчиво говорит она.

– В-пятых, – вытягивает мизинец Белинда, – мистер Брабазон.

– Ты считала его раньше!

– Нет, не считала.

– Я уверена, что считала.

– А я уверена, что нет; но для большей верности готова начать все сначала. Во-первых, – она возвращается к большому пальцу, – бедный юный Маннерс…

– Стой! – громко кричит Сара, затыкая пальцами уши и бросая попытки вспомнить фамилию пастора. – Готова согласиться, что их было шесть, шестнадцать, шестьдесят – сколько угодно, только прекрати, пожалуйста, свою невыносимую арифметику!

Белинда уже собиралась перейти к другой ладони, но при этой уступке опустила обе руки на колени и перестала считать. Воцарилась тишина. Блуждающий взгляд Сары уныло замер на белой изразцовой печи, а задумчивый взор Белинды устремился в окно, охватывая разом и поэзию цветущей груши, и прозу Богемской железной дороги[6] вместе с уродливыми, вытянутыми в линию оштукатуренными домами за ней.

– Не могу постичь, чем ты руководствовалась в данном случае? – говорит наконец Белинда, обращаясь к сестре с судейским видом. – Уж конечно, тут не могло быть ни выгоды, ни удовольствия.

– Разумеется, нет, – отвечает Сара, глубоко вздыхая и покачивая головой из стороны в сторону, – всякий, кто только на него взглянет, снимет с меня всякое подозрение в любом из этих мотивов!

– Подобная победа не могла даже льстить твоему тщеславию! – продолжает безжалостно Белинда.

– Нет! Она льстила моему тщеславию! – возражает Сара, оставляя свою унылую позу и начиная говорить с оживлением, показывающим, что ей не совсем по вкусу такое полное обесценивание ее последней жертвы. – Возможно, ты и невысокого о нем мнения, но уверяю, что в Оксбридже[7] его считают великим светилом. В доме, где я встретилась с ним, его носили на руках: говорят, он написал книгу о дигамме[8]!

– А что такое дигамма? – спрашивает Белинда, оставаясь совершенно равнодушной к такому свидетельству эрудиции.

– Как? Ты не знаешь, что такое дигамма? – восклицает Сара, вскидывая брови в напускном изумлении. – Ну, тогда (заливаясь смехом и даже позволяя себе подмигнуть) по секрету скажу: я тоже не знаю!