А что там в Брюгге?

Глава 6.

Отец с матерью пропали бесследно. Где был их последний дом – неизвестно. Шурочка их долго разыскивала и никого не нашла. Зато нашла Володю. На маленьком погосте деревни в Орловской области. Умер Володя на втором году разлуки от туберкулеза. По крайней мере, так было указано в строгом, сухом отчете областной клинической больницы №8.

Сероглазая Шурочка многое искала и многое нашла. Нашла она старую, добрейшую няню. Старушка доживала свой век в маленькой, безоконной комнатушке – бывшем чулане все той же огромной квартиры в старом доме с колоннами. Нянина жизнь, совершив крутой вираж по далеким деревням, вернула ее опять в эту квартиру, что, конечно же, оказалось счастьем. Няня, которой после исчезновения хозяев строго предписали в короткий срок покинуть Москву, беспрестанно крестясь и бормоча оберегающую молитву, вернулась в огромную квартиру и собрала то, что посчитала важным. А важным она, малограмотная, посчитала то, что лежало в ящиках письменного стола профессора. Свалила все, что влезло, в профессорский чемодан и увезла. Не зная, зачем, чемодан хранила и перевозила с собой из деревни в деревню, так ни разу в него не заглянув.

Заглянула в него в первый раз Шурочка. В чемодане покоились потрепанные письма, пожелтевшие фотокарточки, счета и облигации с гербами несуществующей уже страны, дневники, черновики лекций, написанные каллиграфическим почерком, и всякая другая мелочь, которую Шурочка долго разбирала, понимая, что не помнит ничего. Да и что могла запомнить годовалая, сероглазая девочка с огромным синим бантом?

А меж тем, с фотокарточек смотрели на Шуру и щурили глаза на летнем, южном солнце улыбающиеся красивые дамы в шляпках и платьях с турнюрами. Удивленно и испуганно смотрел вихрастый мальчик в смешном матросском костюмчике. Смотрели молодые, серьезные офицеры, выстроившись рядочком, похожие друг на друга осознанием важности момента. Смотрели пожилые, солидные господа в идеально сидящих мундирах. Девочки с локонами в платьях с оборками, веселая пара в русских костюмах, видимо, запечатленная услужливым фотографом на каком-то костюмированном балу.

Много кто был на этих снимках. И кто были эти люди, Шурочка не знала.

Из писем, перевязанных голубой, потрепанной лентой, выяснилось, что отец был матери много старше, но все письма, написанные ими друг другу, искрились любовью и были наполнены нежностью, которая скрывалась за глупыми для посторонних, но милыми для любящих словами и обращениями.

Много было в письмах споров о литературе, как зарубежной, так и русской.

Отец отстаивал пристрастия своих любимых средневековых риториков к рифмам-каламбурам, к рифмам внутренним и удвоенным, к скрытому, символическому смыслу. Жан Маро, Пьер Гренгор, Гийом Кретен – все эти поэты позднего средневековья владели его сердцем.

Мать же без малейшего почтения к разнице в возрасте довольно колко и обидно разносила в пух все доводы своего обожаемого ученого мужа, обвиняя ту поэзию в излишней поверхностности и надуманности и очевидно предпочитая классическую русскую литературу с ее надрывностью, попытками познания души, с ее кристальной лирикой.

Споры, не прерываясь, перетекали из письма в письмо, пока спорящие находились в разлуке и, по-видимому, вытекали бурлящей, горной рекой, когда эти неуемные, метущиеся воссоединялись.

Каким-то невероятным образом эти битвы не только не отталкивали вспыльчивых влюбленных друг от друга, но даже как будто их больше связывали. Так, между спорами, родились дети, заслужились звания и награды, появилось признание и достаток. И все было удивительно и легко, пока в дом не пришли строгие люди в сером.

Глава 7.

Встретились Тоня и Шурочка только раз незадолго до рождения Авдотьи. Не дожидаясь ответа на письмо в синем конверте, молодая и быстроногая Шурочка приехала к старшей сестре.

Тоня донашивала первенца. Донашивала тяжело и мучительно. Сильно подурнела, ходила уточкой, потешно переваливаясь. Очень надеялась родить мужу сына. После замужества забеременеть долго не получалось, а когда, наконец, стало понятно, что все удалось, Тоня готова была на все – лишь бы выносить и родить.

Встреча сестер прошла вовсе не так, как виделось Шурочке. Она представляла себе объятия, восторженные восклицания, радость обретения родного человека. Не случилось ничего. Тоня тяжело опустилась на пол, увидев в дверях светловолосую девушку, назвавшуюся сестрой Александрой.

Когда Тоня пришла в себя, то неожиданно засуетилась и принялась бочком-бочком выпроваживать гостью, стараясь загородить своим большим телом вход в дом.

Перестала она нервничать и суетиться только на улице, довольно далеко от дома и всевидящих глаз соседей. И там же, в грязном, неуютном скверике объяснилась с сестрой.

Тогда же, ошеломленная нелепостью происходящего, Александра и узнала, что синий конверт Тоня не показала никому, боясь молвы и недоумения мужа. Что Тоня не может впустить другого человека – слова «сестра» Тоня испуганно избегала – в свою жизнь, потому что все налажено, и разрушить это все она не имеет права. Что Никанор взял ее в жены не дочерью неугодных государству людей, а сиротой, чьи близкие так трагично погибли в войну. Что Тоня должна думать о будущем ребенке, о службе, о квартире, которую вот-вот дадут…

Да многое еще было сказано в том скверике такого, что потом, как оказалось, Антонина Сергеевна всю жизнь простить себе не могла.

Так Шурочка-Александра, не обретя единственного оставшегося в живых родного человека, в глухом оцепенении вернулась обратно в Москву к своей няне. Теперь только няня и оставалась последней ниточкой, связывавшей Шурочку с той, старой жизнью, с мамой, папой и Володей, от которых так страшно и нелепо отвернулась Тоня.

Умирая, Антонина Сергеевна просила дочь разыскать свою сестру Шурочку.

– Найди ее. Проси за меня прощения. Проси, она поймет, – шептала она, глотая слезы, горькие от вины и покаяния. Слезы стекали по дряблым, морщинистым щекам, замутняя образ любимого Никанора, который уже вырисовывался перед верной женой, маня ее к себе из белой, далекой дымки небесно-заоблачного марева.

Глава 8.

Выполнить последнюю волю матери Василиса смогла не скоро. В тревожном вихре закружились: похоронное агентство, венки, справки, соседи, беспрерывно приносящие соболезнования, скорбящие сестры, плачущие и напуганные племянники.

Действуя больше по указаниям знающих людей, нежели собственному разумению, Василиса металась и кружилась в этом вихре, постоянно кого-то обзванивая, что-то оформляя, о чем-то договариваясь.

После похорон, так, по сути, и не придя в себя, она присутствовала на новом теперь семейном совете, где сквозь туман и ноющую головную боль каким-то отголоском сознания поняла, что сестры решили родительский дом продать, а деньги поделить на троих.

Так у Василисы появился новый дом и пара-тройка сиротливых разномастных чашек, которые она, бережно укутав, унесла из уже проданного дома своего детства.

Ах, как прекрасно в тот год пахли московские липы! Заполоняли своим медовым ароматом все вокруг, задурманивали трезвые и практичные головы, наполняли души светло-желтым уютным теплом и светом.

Проплутав по липовому лабиринту, Василиса все же нашла нужную улицу и нужный дом.

Дверь открыла высокая женщина со строгими, серыми глазами. Нет, не женщина. Таких женщин обычно называют дамами. Простое, лишенное известного изящества слово «женщина» им не подходит. Именно дама открыла эту дверь.

В руке у дамы дымилась сигарета, вставленная в длинный, темный мундштук. Одета была дама не в домашний халат, такой привычный в наше время, а в домашнее платье. Платье было нарядным. Василиса в таком платье ходила бы в театр, но тут было понятно, что дама носит его именно дома и именно вместо домашнего халата.

Сразу стало ясно, что не будет никаких «тетя Шура», «тетя Саша», да и вообще, никаких «теть». Она не спорила, нет. Она просто немного приподняла тонкую бровь, как бы выказывая изумление, и тихо, но твердо сказала: «Александра Сергеевна».

Вообще, разговор оказался коротким и каким-то неловко однобоким.

Василиса, стоя по-прежнему в дверях – в квартиру ее не торопились приглашать – путаясь и сбиваясь, рассказала о просьбе матери. Александра Сергеевна слушала, полуприкрыв глаза и держа на отлете мундштук с сигаретой. Дослушала новоявленную племянницу, не перебивая и не задавая вопросов, выдержала длительную паузу, произнесла: «Мне это неинтересно», – и прикрыла дверь.

Извиняясь и бормоча что-то бессвязное, Василиса покинула парадную и, только выйдя на улицу, разрыдалась.

Больше попыток сойтись с теткой она не предпринимала.

Сестрам ничего рассказывать не стала. Если мать не сочла нужным им поведать историю своего прошлого, то и Василиса не станет.

Тяжеловесные рыцари на громадных конях бились с серыми монахами под стенами древнего города, высокие шпили которого пронзали хмурое небо. И над битвой, и над городом плыла, то появляясь, то исчезая, надпись, выписанная четкими, красивыми буквами, которые умели выводить только искусные переписчики. Надпись клубилась и завивалась в тревожные, змеиные кольца… Надпись гласила: «Pretium Laborum Non Vile».

Герцог прерывисто вздохнул и пробудился.

«Хороший сон, – подумал Филипп, – но почему монахи? Сарацины должны быть. Хотя и город был мало похож на Константинополь… Но какая славная битва во имя Господа! А мой девиз над городом может означать только одно – победу. Победу во славу Господа нашего. Прекрасный сон!»

Герцог позвонил, чтобы внесли воду для умывания.

За утренними хлопотами он совершенно забыл о предстоящей казни. Пир, старинный римский ритуал клятвы над птицей, пышное празднество, будущий поход на турок для спасения святой церкви – темы, которые горячо обсуждали главный устроитель пира граф Лодевик и придворный советник Давид Обер, пока герцог облачался в привычное черное, совершенно отвлекли его от мысли о принятом решении. Но все опять вспомнилось и навалилось, когда, проходя по залам дворца, герцог заметил одиноко висящий портрет Изабеллы.

– Где этот мерзавец! – взревел Филипп, Добрым названный отнюдь не из-за душевной добродетели, а за умение крепко держать добрый меч в бою и львиный нрав. – Привести его!

А меж тем, портрет был хорош. Нет, супруга герцога не была изображена на нем красавицей. Каким бы подлым не был Рогир, но писал он честно, как и просила сама Изабелла. Герцогиня и в жизни не слыла красавицей.

Она была умна, очень умна. Образованна. Чтила историю, поэзию, музыку. Присутствовала на многих конгрессах, где разбирались самые важные и порой, щекотливые дела. Герцог с почтением называл ее «лучшим дипломатом из тех, которые у него были». Но красивой герцогиня не была.

С портрета Изабелла смотрела вдаль с легкой усмешкой, чуть прищурив глаза. Высокий, чистый лоб. Волосы аккуратно убраны под хеннин – головной убор, достойный благородной дамы королевских кровей. Такие хеннины уже пять лет, как вышли из моды, но Изабелла была консервативного воспитания и в одежде не стремилась угнаться за модными веяниями.

Зато ткани были изумительного качества: газонная вуаль, покрывавшая хеннин, была чудо, как хороша. Тонкая, прозрачная, почти невесомая. Платье красного бархата, вытканное золотом и отороченное дорогим мехом горностая. А какое изысканное колье из чистейшего жемчуга струилось по шее герцогини! Какие дорогие перстни украшали длинные, тонкие пальцы!

Да, портрет дышал. Он жил. И Изабелла была на нем великолепна.

Но рядом с портретом герцогини Изабеллы Брюггской должен был висеть портрет и самого герцога Филиппа III Доброго, Великого герцога Запада. Но портрета не было.

Он исчез.

Часть II.

Глава 1.

Зима началась внезапно, в несколько часов упрятав грязный город под толстым слоем белейшего снега.

Вслед за снегом ударили нешуточные морозы. Люди черными, съежившимися фигурками передвигались по городу быстро и как-то рвано: то и дело забегая погреться в магазины и подъезды домов.

Василисе же повезло. Ей не нужно было теперь каждый день ходить на работу. В здании фирмы в одночасье полопались новые трубы, оставив весь дом без живительного тепла.

Василиса, как и другие сотрудники, выполняла свою часть работы дома, оставив себе только один ледяной день в неделю, когда надо было бежать в офис, чтобы сдать готовое и взять новое.

Зато дома было тепло. Дом был старый с проверенной временем системой отопления. Так что по квартире можно было ходить легко одетой, да еще и форточку открывать для проветривания.

Неожиданно сразу после наступления холодов в Василисиной квартире появилась и задержалась на неопределенный срок жилица.

В один из ледяных дней, возвращаясь с работы, Василиса обнаружила замерзшую и потерянную Чокнутую Баб Марту у двери своего подъезда. Старушка в своем обычном наряде, таком смешном и нелепом летом и таком непригодном для зимы, стояла, переминаясь с ноги на ногу, прижимая к груди обеими руками старый, потертый саквояж неопределенного цвета. Впрочем, у Баб Марты все вещи были именно этого цвета – неопределенного. Странно было и то, что Баб Марта не бормотала, стояла молча.

Василиса уже и не помнила, когда в последний раз видела странную старушку. Наверное, тогда, во время потопа в библиотеке. Позже Баб Марта почему-то ей на глаза не попадалась. А тут – на тебе – стоит, трясется. Еще и саквояж этот…

Баб Марта на вопросы не отвечала, только смотрела темными глазами на Василису не жалостливо, нет, – тоскливо. Поняв, что Баб Марту оставлять на застывшей от морозного ужаса улице дольше нельзя, Василиса повела ее к себе.

Чокнутая старуха, семеня, пробралась к крохотному диванчику на кухне, повалилась на него и мгновенно уснула. Василиса только головой покачала. Накрыла старушку толстым пледом и тихо вышла.

На следующий день Василиса проснулась поздно. Долго, томясь от сладкой неги, решала: вставать уже или дать себе волю и поваляться еще в теплой постели белым, снежным утром. И снова, как тогда осенью, увидела в углу комнаты маленькую старушку, сидевшую на стуле. Старушка скатилась со стула и, торопливо окая, забормотала: «Спит, спит. Все утро спит. А все готово. Все стынет, а она спит. А греть нельзя, надо, чтобы свежее. А она спит. Пойдем, пойдем, а то стынет, а надо, чтобы свежее».

Оторопев, Василиса встала и пошла за перекатывающейся Баб Мартой на кухню. На кухонном столе, покрытом старой кружевной салфеткой (откуда только она взялась?), стоял кофейник, чашки, те самые – разномастные, и – Василиса не поверила своим глазам – блюдо с тончайшими кружевными блинчиками.

Оказалось, что нелепая и сумасшедшая старуха изумительно готовит. Чего только стоили эти, невероятно вкусные, тающие во рту, блинчики с воздушной шапкой соуса англезе, политые янтарного цвета апельсиновым сиропом. Из Баб Мартиного бормотания Василиса и выудила название важной составляющей этого кулинарного чуда – соус англезе.

Дальше – больше. На обед были явлены миру и ошарашенной Василисе крохотные котлетки а-ля Помпадур под яблочным соусом и невероятно воздушное картофельное пюре, которое при малейшем дуновении дрожало и, по-видимому, желало взмыть в воздух. И опять только из бесконечного монолога Василиса поняла, что это именно пюре и именно котлетки а-ля Помпадур.

Конечно, Баб Марта не спрашивала у Василисы, чего бы та хотела на завтрак, обед или ужин. Она просто открывала холодильник и шкафы, что-то там доставала и над этим чем-то какое-то время колдовала, подавая на стол виртуозно приготовленные чудо-блюда.

В монологах Баб Марты было много интересного и познавательного, касающегося неожиданных кулинарных шедевров, но в этих монологах невозможно было найти ответы на вопросы, которые задавала Василиса: что случилось с Баб Мартой? Как Баб Марта оказалась у подъезда в тот ледяной день? Где она, в конце концов, живет и как ее туда препроводить?

Помаявшись, Василиса решила: пусть живет. Потеплеет, авось отправлю домой.

Впрочем, соседкой Баб Марта оказалась необременительной. Большую часть времени проводила на кухне. Постоянно что-то стряпала и бормотала. Там же и спала на маленьком диванчике.

Отход ко сну предварял банный ритуал. Мыться, как выяснилось, Баб Марта любила и принимала ванну с удовольствием. После пенной ванны долго и с наслаждением стояла под душем. Что с «наслаждением», Василиса решила, слушая, как бормотание из ванной становится громче и как-то напевнее. И только после этого мягко и блаженно старушка вкатывалась на кухню, стыдливо придерживая на груди вырез старой ночной рубашки. Рано утром Баб Марта снова была на ногах и снова готовила.

Василиса сначала пыталась вызнать, какие продукты нужны Баб Марте для того или иного блюда. Даже оставляла на столе записки с вопросом «Что купить?» Все напрасно. На вопросы Баб Марта не имела обыкновения отвечать, а на записки и вовсе не обращала внимания.

Тогда Василиса решила покупать всего понемногу. Что-нибудь да пригодится. Тем более что работа, хоть и нелюбимая, денег стала приносить значительно больше. Вот их-то Василиса и тратила: на еду и книги.

Ожидание нового кулинарного чуда от Баб Марты стало сродни ожиданию открытия и приобретения новой книги. К тому времени Василиса научилась неплохо разбираться в книгах. Прошло то неуемное, неразборчивое поглощение книг. Теперь она выбирала их тщательно и придирчиво. Знала редкие и почитаемые издательства, понимала ценность небольшого тиража и первого издания, отличала качество бумаги, а также руку хорошего переводчика. Хорошие переводчики, по мнению Василисы, прекрасно владели языком, с которого им посчастливилось переводить книги. Знали стиль писателя, понимали его, чувствовали.

Так появились у нее «Волшебные сказки Ш. Перро» в переводе Тургенева из подарочной детской серии издательства Вольфа. Немного потертая книга в сафьяновом переплете с золотым тиснением. 1867 год на титульном листе интриговал и радовал. Да, книга детская, но рассматривать ее, перелистывать прекрасного качества страницы, любоваться иллюстрациями – какое это было наслаждение!

Были и маленькие книжечки карманного формата издательства Суворина, которые в свое время стоили недорого. Зато первое издание, чем Василиса очень гордилась. Радовало и то, что многие книги бесплатно отдал сосед, делавший ремонт и освобождавший квартиру от ненужного хлама. Причем, избирательная теперь Василиса забрала у него не все, а только лучшее и достойное внимания.

Книги были разные, но, в основном, старые. Современные печатались на плохой бумаге, которая дурно пахла и наощупь была неприятна. Оттого Василиса по-прежнему предпочитала книги «того» времени, зачитанные. Все те же книги с «Историей» и скупала их с радостью, с вожделением представляя себе все новые и новые открытия.

Наступило странное время, когда прекрасные книги можно было купить за копейки, а то и просто забрать даром. Любимая, до последней полочки исследованная библиотека закрылась. Уборщица тетя Маша сама упросила Василису прийти и забрать хоть что-то из книг, лишь бы не пропало, лишь бы не выкидывать, не сжигать.

Так у Василисы появилась библиотека. Своя, вымечтанная, с любовью собранная и собираемая. Под книги пришлось выделить целую комнату и часть коридора. Но Василису это только радовало. Маленькую комнату, уставленную стеллажами от пола до потолка, с небольшим, старым, но симпатичным письменным столом и уютным потертым креслом – спасибо все тому же соседу, одержимому ремонтом, – она называла «мой кабинет» и очень гордилась этим.

А когда в доме поселилась Баб Марта, – пришло тепло, а старушка и не думала выезжать, – стало совсем замечательно. Можно было вечерами сидеть в своем любимом кресле с новой книгой, в то время как по квартире стелился, разливался и растекался тонкий, волшебный аромат нового кулинарного шедевра от Баб Марты, щекоча ноздри и обещая наслаждение.

Глава 2.

Василиса любила Вербное воскресенье. Любила это весеннее оживление природы. Любила строгие веточки с серыми, пушистыми комочками. Любила с детства, когда мать приносила с рынка охапки аккуратно подстриженных вербных веток. В церковь никто из домашних не ходил, да и идти туда только ради веточек мать считала глупостью. Но домой их обязательно покупала.

Василиса традицию оставила и накануне праздника обязательно заезжала на рынок. Вот и в ту субботу она специально поехала за ветками.

Вернулась домой довольная, нагруженная пакетами с продуктами и большим бумажным свертком с вербой, томительно пахнущей весной.

Испугавшись, что не слышит с порога привычного уже бормотания Баб Марты, Василиса, не раздеваясь, пошла на кухню.

– Бренны мы все, Марфуша. Вот и он преставился, – услышала Василиса, входя на кухню.

За столом сидела, царственно откинув голову, Александра Сергеевна. Марфуша, она же Чокнутая Баб Марта, суетилась молча! возле гостьи. Заботливо пододвигала розетку с яблочным вареньем, в котором переливались золотисто-медного цвета тончайшие ломтики яблок, похожие на крылья уснувшей бабочки. Подливала гостье в чашку темный ароматный чай, который обычно искусно заваривала, добавляя в чайник то какие-то пахучие специи, то кусочки сушеных фруктов, то травки. Из-за чего обычный магазинный чай становился тем, что можно было пить только с наслаждением и придыханием. На вышитой салфетке (и откуда она их достает?) стояло блюдо с пирожками, от которых шел такой аромат корицы и апельсиновой цедры, с чем-то еще таким знакомым, с чем, даже и не вспомнишь! Так, щелкаешь пальцами, – ну! ну! – а слово не вспоминается. Слова нет, да и надо ли вспоминать! Есть ощущение ароматного счастья, и этого довольно.

Василисе почудилось, что она, пораженная, неприлично долго стояла в дверях Лотовой женой, увидевшей пожары Гоморры. На поверку оказалось, что все это она увидела и успела осознать за то короткое время, которое понадобилось Александре Сергеевне, чтобы подняться из-за стола и протянуть ей руку.

– Ну, будем знакомы, – низким, чуть хрипловатым голосом произнесла тетка, – в первую нашу встречу я вела себя, как порядочная сволочь. Приношу свои извинения. Давайте теперь знакомиться, как положено. Я – Александра Сергеевна. Попрошу так и величать, хоть мы и родственницы. Фамильярности я не допускаю даже наедине с собой. Поэтому, как и в первую встречу, теть, тетушек и тетенек оставим для дурно воспитанных граждан. Вы – Василиса. Моя единственная здравомыслящая племянница. Блажная Авдотья и полоумная мать семейства Акулина не в счет.

Василиса, изрядно ошарашенная, только и смогла произнести то фамильярное и оставленное для этих, дурно воспитанных: «Ага».