Край Галактики. Реверс

Глава 1

Никто не предупреждал, что воскрешение – процедура столь гнусная и лишённая всякой торжественности.

Я рванулся из небытия, словно глубоководный ныряльщик, у которого опустели баллоны. Первый вдох дался как пытка. Воздух, сухой и колючий, ворвался в гортань с наждачным скрежетом, распирая слипшиеся лёгкие. Грудную клетку обожгло холодом, будто внутрь плеснули жидкого азота. В ушах стоял тонкий, сверлящий свист, переходящий в гулкое уханье крови, пробивающейся по застоявшимся сосудам. Тело отказывалось подчиняться. Нервы сигнализировали о беде всем сразу – ломотой в суставах, ледяной дрожью и дикой, звериной жаждой. Однако мозг уже щёлкнул тумблером: «Ты мыслишь, следовательно, отставить паниковать. Пока работает насос, мы держимся в воздухе».

Второе ощущение накатило волной удушья. На лице, на веках, на губах лежала плотная, омерзительная плёнка. Она прилегала герметично, пропуская кислород лишь крохотными порциями. Это напоминало кошмарный сон эпилептика. Кто-то невидимый и властный держал тёплую ладонь у моего рта, не давая набрать полную грудь.

Я попытался повернуть голову. Шея отозвалась скрипом несмазанных шарниров. Мышцы, привыкшие к перегрузкам и мгновенным реакциям, стали ватными и чужими, словно налитыми свинцовой тяжестью, какая бывает после общего наркоза или недельной лихорадки. Я поднял руки, и пальцы предательски дрогнули.

А ведь как мои руки уверенно управляли… Чем? Летательный аппарат… Вертолёт! Я вспомнил это как мышечный рефлекс, въевшийся в подкорку. Мои пальцы знали, что такое держать многотонную винтокрылую машину, когда небеса решают, что тебе не место в воздухе.

Память услужливо подбросила ощущение шершавой поверхности рукоятки под перчаткой. Правая рука намертво срослась с ручкой управления циклическим шагом винта – продолжение моей воли. Левая лежала на рычаге «шаг-газ», чувствуя каждое изменение оборотов, каждое дыхание турбины, готовая рвануть вверх или прижать машину к земле. Не работа – симбиоз с боевой машиной. Боевой?

Я вспомнил тот заваливавшийся горизонт, плясавший дикую пляску. Машину бросало под немыслимыми углами. Штормовой ветер швырял вертолёт, как пустую пивную банку, а снизу, сквозь пелену дождя, к нам тянулись злые росчерки трассеров. Мой мир сужен до показаний приборов и дрожи машины. Жизни экипажа, груз, сама стальная птица, я сам – всё висело на кончиках моих пальцев. И тогда, руки не дрожали.

Я поднял кисть перед лицом. Она тряслась, как у глубокого старика или у горького алкоголика. Пальцы подрагивали, живя своей отдельной жизнью. Да и мои ли это руки?

Я вгляделся в синеватую, чужую кожу. Слишком правильные ногти, ни единого шрама, ни единой мозоли, нежные как у женщины или даже… младенца. Те, прежние руки, были в шрамах, в пятнах масла, с мозолями. Эти же были девственно чисты и гладки, как у манекена в витрине дамского магазина.

Я сжал кулаки, пытаясь унять этот позорный тремор. Костяшки посветлели. Злость накатила горячей волной. Я пилот. Я офицер. Я не должен лежать здесь куском дрожащего холодца.

Я стиснул зубы. Злость – отличное топливо, когда нет адреналина. Схватив пальцами скользкую, липкую преграду, я потянул её с лица. Материал, напоминавший плотную упаковку для скоропортящихся продуктов, поддался с неохотой. Раздался резкий, сухой треск рвущегося полимера.

Холод ударил с новой силой, беспощадный и всепроникающий. И это был не уличный мороз, бодрящий и живой, а мёртвый, стерильный холод лабораторного холодильника. Я жадно, по-рыбьи, хватанул воздух полным ртом. Легкие развернулись, ребра хрустнули, и это стало моей первой стратегической победой в этом непонятном бою за существование.

Подо мной обнаружилась твердь. Металл. Гладкий, полированный, безжалостно холодный стол. Слишком длинный для обеденного, слишком узкий для операционного. Скорее, прозекторский. Или конвейерный. Я предпринял попытку сесть. Организм сопротивлялся, требуя покоя, но я поймал себя на профессиональной деформации действовать экономно. Так… Потихоньку… Никаких рывков, амплитуда минимальная… В черепной коробке гуляло эхо, как в пустом ангаре после взрыва. Память пряталась где-то за горизонтом сознания, не желая выдавать ни единой отчётливой картинки.

Я сел, свесив ноги. Замер, превратившись в слух. Сердце колотилось часто, но ритмично, без сбоев – тук-тук-тук, как исправный мотор на холостых оборотах. Значит, фюзеляж цел, гидравлика работает. Шансы на выживание перешли из категории «теоретические» в категорию «вероятные».

И лишь утвердившись в этом, я позволил себе открыть глаза.

Мир, представший передо мной, был лишён солнца. Свет здесь был болезненный, сумеречный, словно процеженный сквозь грязную марлю. Он не падал сверху, а сочился отовсюду, размывая границы и лишая предметы теней. Пространство же не поддавалось осмыслению. Это был зал циклопических размеров, уходящий в бесконечность, теряющийся в серой, мутной дымке.

Ряды. Бесконечные, геометрически безупречные ряды металлических столов. Сотни? Нет, бери выше. Тысячи… И на каждом, словно вытянувшись во фрунт, лежало тело. Голубоватое, неподвижное, жуткое в своей одинаковости.

Я поднёс руки к лицу, желая протереть глаза, и застыл, словно громом поражённый.

Кожа на моих ладонях имела тот же оттенок. Голубой. Ровный, насыщенный цвет, будто меня перекрасили на генетическом уровне. Или пропитали медным купоросом. Я с остервенением потёр запястье, надеясь стереть это наваждение, содрать плёнку. Бесполезно. Это была моя кожа. Под ногтями – та же синева.

Дыхание перехватило. Я заставил себя сделать выдох и включил режим аварийного анализа. Эмоции – за борт. Только факты.

Пункт первый: местоположение неизвестно, характер враждебный. Пункт второй: амнезия ретроградного характера. Момент прибытия стёрт. Пункт третий: массовое скопление биологических объектов. Статус объектов – уточняется. Пункт четвёртый: изменение пигментации кожных покровов. Причина – неизвестна (химия? мутация? смерть?). Пункт пятый: когнитивные функции сохранены. Я задаю вопросы, значит, я существую.

Слово «смерть» промелькнуло в сознании буднично, как название станции метро. Мозг блокировал истерику. Он, видимо, решил, что мы разберёмся с фактом кончины позже, а сейчас надо проверить, гнутся ли колени.

Я огляделся уже с пристрастием. Картина напоминала полотна Босха, если бы тот увлекался минимализмом и санитарией. Вокруг начиналось шевеление. Несколько фигур на соседних столах тоже предпринимали попытки восстать. Кто-то сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь, кто-то яростно драл с себя плёнку, издавая те же трескучие звуки. Движения у всех были угловатые, ломаные, марионеточные. Казалось, кукловод ещё не вполне натянул нити. Десятки просыпались, но сотни и сотни продолжали лежать неподвижными брусками. Уложены они были с пугающей аккуратностью. Порядок, доведенный до абсурда.

Справа донёсся звук – сдавленный женский всхлип, перешедший в сиплый шёпот:

– Господи… Иисусе…

Ей ответил мужской голос, грубый, как тёрка:

– Цыц. Не ори. Дуру не включай, сначала нужно понять…

Диалог оборвался. Люди говорили едва слышно, словно боялись потревожить невидимого надзирателя или само пространство, давящее тишиной.

Я сделал усилие, пытаясь пробить стену в памяти. Что было «до»? В голове, как на киноплёнке, мелькнул единственный кадр взлётной полосы. Металл педалей под подошвами. Вибрация корпуса, переходящая в позвоночник. Гул турбин, набирающих мощь. Секунда абсолютной уверенности пилота, слившегося с машиной. А потом – чёрный провал. Монтажная склейка. И вот этот морг.

Воздух был чужим. Стерильным, без запаха гари или масла. Химически чистый и оттого мертвенный. Это открытие царапнуло неприятнее всего. Если воздух чужой, значит, я далеко от дома. Очень далеко.

Я сглотнул вязкую слюну. Жажда сушила горло так, что язык казался куском наждачной бумаги. Холод пробирался глубже, под кожу, пытаясь добраться до костей, и тело мелко вибрировало, но на полноценную дрожь энергии не хватало. Батарейка разряжена, мигает красная лампа.

Взгляд скользнул вниз, и я отметил ещё одну деталь, довершающую картину унижения. Я был полностью голый. Абсолютно. Ни лоскута ткани. На холодном металле стола нагота ощущалась особенно остро и мерзко. Словно меня раздели не для осмотра, а для того, чтобы подчеркнуть мою полную беззащитность, низвести до состояния лабораторной крысы. Кто и зачем это сделал – вопрос вторичный. Сейчас нужно прикрыть тылы.

Рядом, у самого края стола, обнаружился свёрток. Аккуратная стопка серой материи. Штаны, куртка, нечто вроде мягких ботинок. Никаких знаков различия, никаких бирок или швов, ни намёка на индивидуальность. Униформа заключённого или пациента.

Я потянулся к одежде. Ткань оказалась на ощупь синтетической, но тёплой – или же мои пальцы остыли настолько, что любой предмет казался сейчас тёплым. Запаха не было. Вообще. Это сбивало с толку. Любая одежда, даже новая, пахнет складом, краской, пылью. Здесь же только вакуумная пустота.

Одевался я быстро, армейским методом, без лишних движений. Рывок – штанина, рывок – рукав. Тело, начав согреваться и почувствовав защиту, стало слушаться охотнее. Одежда возвращала не только тепло, но и крохи человеческого достоинства. Когда ты одет, ты уже не просто кусок мяса, ты единица. А единица может бороться. Контроль возвращался по капле.

Спрыгнуть со стола оказалось задачей нетривиальной. Ноги, коснувшись пола, подогнулись, словно были сделаны из резины. Я удержался чудом, вцепившись в край столешницы до побеления в костяшках. Выдохнул. Выровнял горизонт. Слева от меня кому-то повезло меньше. Оттуда донёсся глухой удар, сдавленное ругательство, звук падения тела на покрытие пола. Я не обернулся. Сначала необходимо обеспечь свою устойчивость, потом помогать другому. Или не помогать… По обстоятельствам.

Пол был под стать столам – тёмный, гладкий, матовый, поглощающий скудный свет. Зал подавлял своими масштабами. Потолок терялся где-то в вышине, в сумраке, и казалось, что над нами не крыша, а низкое, грозовое небо чужой планеты. Это был ангар для титанов, не рассчитанный на человеческое восприятие.

Я сделал пробный шаг. Потом второй. Внутри всё вопило: «Действуй! Беги! Ищи оружие!». Инстинкты требовали немедленной активности. Найти выход. Найти воду. Найти хоть что-то, чем можно ударить. Но разум осадил панику. Вокруг слишком много людей. Любой резкий крик, любой бег спровоцирует лавину. Толпа в панике пострашнее любого врага будет. А здесь, судя по всему, наши травмы никого не волнуют.

Я подошёл к ближайшему телу, которое так и не шелохнулось. Молодой мужчина. Лицо спокойное, расслабленное, словно он смотрит приятный сон. Голубая кожа делала его похожим на статую из странного мрамора. Я приложил два пальца к сонной артерии – жест, въевшийся в подкорку ещё с курсов по неотложной помощи.

Тишина.

Ни толчка, ни ниточки пульса. Я выждал пять секунд. Десять. Переместил пальцы. Пустота. Под кожей не было тока крови.

Я шагнул к следующему столу. Женщина. Совсем юная девушка, почти девочка. Та же поза, та же безмятежность. Проверка пульса – отрицательно. Грудная клетка не вздымается. Зрачки проверять не стал, и так ясно.

Третий. Четвёртый.

Внутри начало подниматься тяжёлое, тёмное чувство безысходности, но я гасил его механическими действиями. Проверка – результат. Проверка – результат. Если я сейчас начну рефлексировать, оплакивать или ужасаться, меня сметёт. Я пока и сам живой только условно.

– Они… они мёртвые? – голос прозвучал совсем рядом, дрожащий, ломкий.

Я медленно повернул голову. Девушка. Тоже синяя, как и все мы. Тоже в серой пижаме, которая висела на ней мешком. Глаза на лице казались огромными озёрами ужаса. Она смотрела на меня с надеждой, словно я был профессором медицины, способным объяснить необъяснимое.

– Не знаю, – ответил я ровно. Собственный голос показался мне чужим – хриплым, каркающим, будто горло забито песком. – Но дыхания нет. Сердцебиения нет.

Она судорожно сглотнула. Мои слова ударили её сильнее, чем молчание. Ей нужна была ложь. Утешение. «Они просто спят, милая». Но у меня не было утешений. У меня не было их даже для самого себя.

– Мы… Мы где? – спросила она, обхватив себя руками за плечи.

– Пока не понял.

Я отсёк лишнее. Я не стал говорить про свои догадки о морге, о космическом корабле или чистилище. Ей нужна была опора, монолит. А я сам стоял на зыбучем песке.

Она отступила на шаг, отвернулась, плечи её затряслись. Плачет. Навзрыд. Я не стал ей мешать. Людям в состоянии шока нужно личное пространство, чтобы собраться или, наоборот, развалиться на части.

Сам же я снова переключился на анализ. Привычка пилота, сидящая в спинном мозге, в любой непонятной ситуации считай. Цифры не лгут. Цифры успокаивают. Я начал оценивать интервалы. Расстояние между рядами – полтора метра. Ширина прохода – два. Высота столов – стандарт. Разброса нет, хаоса нет. Столы стоят, как солдаты на плацу.

Это не свалка трупов. Это хранилище. Или сортировочный пункт. От этой мысли захотелось расхохотаться диким смехом, но я сдержался.

Я провёл ладонью по своим рёбрам, ключицам, шее. Быстрый самоосмотр. Боли нет, кроме общей мышечной ломоты. Свежих ран нет. Переломов нет. Дыхание, хоть и хриплое, но ровное, без бульканья – лёгкие чисты. Голова гудит, как колокол, но не кружится, координация восстанавливается. Значит, внутреннего кровотечения нет. Сердце колотится, но держит ритм.

Я перебирал эти факты, как чётки. Живой. Целый. В сознании. Вменяем.

Это мой стартовый капитал. Ничтожно малый для такой ситуации, но достаточный, чтобы начать партию. Я выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как хрустят позвонки, и посмотрел в серую даль зала, где в сумраке копошились другие такие же синие, растерянные фигуры.

Я попытался выудить из памяти собственное имя. Оно ускользало, дразнило, пряталось в мутном тумане, заполнившем черепную коробку. Я замер, прислушиваясь к мыслям, и вдруг поймал его – чётко, как радиосигнал сквозь атмосферные помехи.

Арсений.

Моё имя. Не чужое, не навязанное извне. Фамилия маячила размытым пятном, однако я не стал за неё цепляться. В нынешнем, весьма сомнительном положении, одного имени было достаточно, чтобы удержаться на поверхности бытия и не скатиться обратно в небытие. Оно стало первым колышком, вбитым в зыбкую почву реальности.

Следом всплыло ещё одно слово, короткое и ёмкое. Тимофей. Тима. Напарник. В памяти не возникло ни лица, ни голоса, лишь ощущение надёжного плеча рядом, запах гари и пыли, да смутное воспоминание о том, как он вытаскивает меня из-под обстрела. Я машинально скользнул взглядом по бесконечным рядам столов, теряющимся в серой мгле, вовсе не надеясь увидеть знакомый профиль. Здесь, в этом колоссальном покойницком зале, тел было слишком много – легион, армия безмолвных кукол. Но сам факт наличия этого имени в голове был архиважен. Это означало, что память мне не ампутировали окончательно, а лишь временно контузили.

Тишину нарушил сдавленный, жалкий всхлип. Где-то совсем рядом, справа. Затем звук был грубо подавлен, словно кто-то зажал себе рот ладонью. С другой стороны раздался смех – высокий, тонкий, дребезжащий, балансирующий на грани безумия, и тут же оборвался, захлебнувшись. Люди просыпались нестройно. Этот процесс напоминал включение старой люстры с плохими контактами. Вот одна лампа вспыхнула и горит ровно, вторая мигает, третья едва тлеет, а четвёртая остаётся тусклой, будто её забыли подключить к сети.

Инструкции… Вот чего здесь катастрофически не хватало. В любой, даже самой скверной ситуации, у человека должен быть циркуляр. Или устав. Или хотя бы записка на тумбочке. Здесь же царила административная пустота.

Я вновь подошёл к одному из неподвижных тел. Брезгливость, если она и была, уступила место холодному исследовательскому интересу. Лежащий передо мной субъект обладал теми же голубыми кожными покровами, что и я. Те же фиолетовые ногтевые пластины. Рядом – аккуратная стопка серой, унизительно казённой одежды. Никаких знаков различия. Положение головы строго по оси тела. Казалось, нас выключили централизованно, повернув один гигантский рубильник.

Мысль «а вдруг это сон» даже не постучалась в сознание. Сновидения не обладают такой плотностью. Сон не давит могильным холодом, от которого стынет костный мозг. Сон не оставляет во рту мерзкого привкуса окислившегося металла и режущей жажды, которая скребёт глотку изнутри. Реальность, сколь бы абсурдной она ни была, всегда имеет вес и запах.

Я склонился над телом, чтобы провести более пристальный осмотр. Приложил пальцы к шее, туда, где должна биться жилка жизни. Пустота. Грудная клетка не вздымалась. Кожа на ощупь была холодной, но не ледяной, как у свежего покойника, пролежавшего на морозе, а просто остывшей, как у механизма, который давно не запускали. Я выпрямился, ощущая, как хрустнули суставы, и заставил себя отойти. Я не доктор, не маг и не священник. Я не могу вдохнуть в них душу. Моя задача сейчас прагматична и эгоистична: не стать следующим экспонатом в этом музее восковых фигур.

Глава 2

– Эй… – робкое прикосновение к рукаву заставило меня обернуться.

Передо мной стоял парень, примерно моих лет. Лицо его выражало крайнюю степень растерянности, глаза были стеклянными, как у чучела. Он держался так, словно всё ещё ждал, что сейчас включится свет, войдёт конферансье и объявит, что всё это – грандиозный, хотя и дурного вкуса, розыгрыш.

– Слушай… ты… ты военный? – спросил он шёпотом.

Вопрос был задан не из-за одежды – мы все были в одинаковых пижамах. Он считал поведение. Люди, охваченные паникой, обладают звериным чутьём на тех, кто сохраняет внутренний стержень и не рассыпается в труху.

– Был… – ответил я коротко.

К чему вдаваться в биографические подробности в аду?

– Что нам делать? – в его голосе звучала мольба о команде. Ему не нужна была правда, ему нужен был приказ.

Я посмотрел на него тяжело, без жалости.

– Дышать, – отчеканил я, выделяя каждое слово. – Оставаться на ногах. Не бегать. Смотреть, что делают другие, но не повторять их глупостей.

Это была простейшая инструкция, примитивный алгоритм выживания, но он сработал. Парню нужна была соломинка, и я ему её протянул. Он кивнул, судорожно, будто получил директиву из генштаба, и это немного его собрало.

– Спасибо… – выдавил он и отступил, словно опасаясь, что благодарность сделает его уязвимым, или что я потребую плату.

Я снова окинул взглядом зал. Картина менялась. Хаос начинал приобретать структуру. Некоторые «пробужденные» уже оделись и брели к дальнему краю, сбиваясь в кучи. Стадный инстинкт – великая сила. Другие всё ещё сидели на столах, тупо разглядывая свои синие ладони. Один мужчина, совсем рядом, трясся крупной дрожью, зубы его выбивали чечётку, и никто не подходил к нему. Страх, как известно, заразен похлеще чумы.

Стоять истуканом было бессмысленно. Оставаться на месте в пространстве, где нет укрытий, – тактическая ошибка. Я сделал несколько шагов вдоль ряда, проверяя мышечный тонус. Ноги слушались всё лучше, походка обретала былую упругость. В голове прояснялось, но эта ясность была неприятного свойства. Пришло понимание, что это место построено с инженерной точностью и дьявольским умыслом. Мы здесь не случайно. Мы – инвентарь.

Я остановился и поднял взгляд к потолку, пытаясь обнаружить следящие устройства, камеры, объективы – хоть что-то, свидетельствующее о наличии наблюдателя. В сумраке, разбавленном серой мутью, было трудно различить детали. Свет здесь не подчёркивал предметы, он их скрадывал, делал плоскими. Это тоже было частью замысла – лишить нас объёма, превратить в тени.

– Вы… вы видели выход? – снова тот же женский голос.

Та самая девушка, что подходила ко мне раньше. В той же серой пижаме, которая висела на ней мешком. Голос её звучал чуть тверже, но в нём всё ещё слышалась готовая прорваться истерика.

– Там двери, – я кивнул в сторону едва различимого проёма вдали.

Она проследила за моим взглядом и зажмурилась, словно вид выхода пугал её больше, чем нахождение здесь.

– А если там… – начала она и осеклась.

– Если там что-то плохое, – перебил я спокойно, – оно и здесь нас найдёт. Стены не спасут.

Я хотел, чтобы она отбросила эту детскую иллюзию: «если я закрою глаза и не буду двигаться, чудовище исчезнет». Опасность не исчезает. Она обладает скверной привычкой приходить сама, без приглашения.

Девушка судорожно кивнула и поспешила к группе, формирующейся ближе к центру зала. Там уже образовывалось нечто вроде стихийного митинга или стада овец перед грозой. Люди тянулись друг к другу, надеясь, что коллективное тепло защитит их от одиночества смерти. Это было понятно с точки зрения психологии, но крайне опасно с точки зрения тактики. Толпу легко сорвать в панику, толпа неуправляема и слепа.

Я прислушался к собственному дыханию. Оно было слишком громким в этой ватной тишине. Я усилием воли замедлил ритм, сделал вдохи глубже и тише. Так я делал в кабине пилота, когда понимал, что волнение отвлекает от приборов. Забавная вещь – рефлексы. Они сохраняются даже тогда, когда кабины больше нет, а вместо ручек управления в руках пустота.

Вспомнились секунды перед тем самым взлётом. Никакой романтики, никакой поэзии полета. Только сухая выверенная работа предполётной подготовки и ответственность за машину и груз.

И в этот самый момент, словно в подтверждение моих мыслей, под сводами гигантского зала раздался голос. Он был мягким, бархатным, но достаточно громким, чтобы проникнуть в каждый угол. Он звучал не как приказ тюремщика, а как вежливое приглашение распорядителя на балу, произнесённое с той интонацией, будто оно звучит здесь вечно.

Слова слились в неразборчивый гул, смысл дошел с опозданием. Суть была проста и категорична: двигайтесь за стрелками.

Я опустил взгляд.

Чёрный матовый монолит пола вдруг ожил. Прямо под ногами, разрезая сумрак, загорелась тонкая фосфоресцирующая линия. Стрелка. Чёткая. Уверенная. Безжалостно геометрическая. Она указывала направление вглубь зала, и от этого зрелища внутри всё неприятно сжалось. Потому что, когда тебе рисуют стрелку, это значит только то, что ты здесь не гость. Ты здесь не субъект. Маршрутная единица. Груз.

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы и заставил себя сделать ещё один вдох. Потом ещё. Воздух по-прежнему драл горло. Холод никуда не делся, он впитался в кости. Жажда сушила язык. Но теперь у происходящего появилась хоть какая-то, пусть и зловещая, структура. В хаосе возник вектор.

Я не сорвался с места, подобно вспугнутому зайцу. Я выждал паузу. Пусть те, кто торопится, пройдут первыми. Я наблюдал, как несколько человек впереди неуверенно сделали первые шаги, словно прощупывая лёд. Они убедились, что пол не разверзается под ногами, что стрелка не ведёт прямиком в преисподнюю, и ускорили шаг.

Только тогда я двинулся следом. Я держался чуть в стороне от основной массы, соблюдая дистанцию. Так легче обозревать периметр и легче отступить, если толпа вдруг решит ломануться назад в паническом припадке.

Шагая по этому светящемуся следу, я ещё раз покатал на языке своё имя. Чтобы не раствориться в этом холодном, враждебном сумраке, чтобы не стать очередным безликим манекеном, аккуратно уложенным на стол. Здесь, похоже, ценят порядок и симметрию. И если ты сам не будешь держаться за себя зубами, тебя уложат в этот порядок силой, присвоят инвентарный номер и забудут.

И я, не оглядываясь на ряды мертвецов, пошёл за стрелкой. Однако внимание моё было приковано отнюдь не к маршруту. Куда интереснее, да и полезнее для выживания, было наблюдать за публикой. Реакция человеческого стада на неизвестность была куда интересней.

Тех, кто хватался за светящуюся линию, точно утопающий за брошенную с палубы доску, я вычислил мгновенно. Плечи ссутулены, шеи втянуты, взгляды приклеены к полу, шаг мелкий, семенящий, сбитый с ритма страхом. Другая порода – «мыслители» – пыталась изобразить работу интеллекта там, где требовались лишь рефлексы. Они тормозили, озирались, картинно замирали, словно надеясь вступить в торговлю с фатумом. Безнадёжное дело. Я держался особняком. Не из гордыни, а из холодного расчёта. Толпа в замкнутом объёме – это пороховая бочка, где фитилём служит первый же истошный вопль. А паника в таких декорациях превратит нас в бесформенное месиво за считанные секунды.

Коридор раздался вширь, превзойдя мои ожидания. Сделано это было не ради нашего комфорта, а исключительно ради пропускной способности. Стены – гладкие, матовые, лишённые швов, стыков и привычной глазу проводки. Материал напоминал некий сложный композит, матовый и лишённый глянца. Свет лился полосами с потолка – мягкий, хирургически холодный, не отбрасывающий теней. Такой свет не для уюта. Он для контроля. Под ним не утаишь и булавки, но и рассмотреть что-либо в деталях невозможно – взгляд скользил, не цепляясь за детали.