Сквозь метель 2

Вадим подошёл к стеллажу, потрогал ящик. Дерево было холодным, прочным. Штампы на крышке – знакомые, государственные. И сроки годности… Он наклонился, всмотрелся. «Годен до 12.2035». Ещё долго. Эти консервы лежали здесь, в полной темноте и прохладе, больше десяти лет, ожидая какого-нибудь ЧП. Дождались.

– Система, – тихо пробормотал он сам себе. – Даже в коллапсе она сработала. Запас выживания.

– Какая система? – рядом раздался голос Вована. Он стоял, засунув руки в карты, и смотрел на ящики с видом хозяина, оценивающего своё добро.

– Эти склады, – пояснил Вадим. – Их заложили ещё при строительстве, на случай чрезвычайных ситуаций в метро. Пожар, затопление, теракт. Запасы еды, медикаментов, экипировки. Всё просчитано, законсервировано. Система гражданской обороны.

– И где эта оборона теперь? – с усмешкой спросил Вован. – Система сдохла. А запасы остались. Достались тем, кто оказался сильнее и хитрее. То есть нам. Так что не система сработала, Вадим. Сработали мы. Я, ты, эти пацаны. Наши ноги, наши руки. И моя голова, которая не побоялась идти до конца.

Он был прав. И это снова било по внутреннему убеждению Вадима. Порядок, логика, инженерия – всё это было лишь инструментом в руках грубой силы. Силы, которую олицетворял Вован.

Тем временем Борис и Артём вернулись.

– Никого, – доложил Борис своим спокойным, глуховатым голосом. – Пыль не тронута. Мы первые.

– Хорошо, – кивнул Вован. – Тогда начинаем разбор. Аккуратно. Ящик с краю. Гоша, помогай.

Гоша подошёл, но движения его были какими-то замедленными, вялыми. Он взялся за край ящика с Вованом, чтобы снять его со стеллажа. И в этот момент, при свете фонаря, Катя, стоявшая чуть поодаль, заметила нечто.

– Стой, – сказала она резко.

Все обернулись. Катя подошла к Гоше, пристально посмотрела на него. Лицо подростка было не просто бледным от усталости. Оно было землистым, с синевой вокруг губ. Дыхание частое, поверхностное. И он стоял, слегка сгорбившись, прижимая левую руку к боку.

– Что с тобой? – спросила Катя, её голос потерял учёную отстранённость, стал просто человеческим, тревожным.

– Да ничего… – пробормотал Гоша. – Просто замерз.

– Не, врёт, – отозвался Кость, который стоял рядом с Чижом. – Он ещё у костра этих… споткнулся. Упал на что-то. Но встал сразу, мы думали – ушибся.

– Покажи бок, – приказала Катя уже твёрже.

Гоша нехотя отодвинул куртку, приподнял свитер. Даже в тусклом свете было видно тёмное, расплывающееся пятно на серой ткани футболки. И не просто пятно – дыру. Небольшую, рваную. Края ткани были влажными и тёмными.

– Чёрт, – выдохнул Вадим.

Катя осторожно, но быстро задрала ему футболку. На левом боку, чуть ниже рёбер, зияла рана. Не глубокая, но рваная, с неровными краями. Кровь сочилась медленно, вязко, уже начинала подсыхать по краям. Виден был кусок какого-то инородного тела – осколок ржавого металла или стекла.

– Сиди, – коротко сказала Катя. Она обернулась к группе. – Нужны медикаменты. Стерильные бинты, антисептик, пинцет. Быстро!

Суета, наконец, вывела всех из ступора. Артём и Борис бросились к стеллажам с медицинскими ящиками. Вован, нахмурившись, наблюдал.

– Тяжело? – спросил он у Гоши.

– Терпимо, – скривился парень. Но по его лицу было видно – не терпимо. Шок и адреналин притупляли боль, но теперь, когда внимание привлекли к ране, она заныла по-настоящему – тупо, горячо.

– Глупость, – покачал головой Вован. – Сам не знал, что ранен?

– Думал, ударился… – прошептал Гоша.

– В новой игре такая глупость стоит жизни, – безжалостно констатировал Вован, но в его тоне не было злобы. Было раздражение профессионала на дилетанта.

Артём и Борис принесли ящик с красным крестом. Катя открыла его быстрыми, уверенными движениями. Внутри – аккуратные упаковки. Стерильные бинты, марля, йод, перекись водорода, пинцеты, хирургические перчатки. Всё в заводской упаковке, сухое, чистое.

– Вадим, свети сюда, – распорядилась Катя, уже надевая перчатки. – Борис, помоги – держи его.

Борис подошел и взял Гошу за плечи, усадила его на перевёрнутый пустой ящик.

Катя работала. Она не была хирургом, но как биолог знала анатомию, проходила курсы первой помощи. Её движения были точными, быстрыми. Она обработала края раны перекисью, кровь вспенилась белой пеной. Потом взяла пинцет.

– Будет больно. Держись.

Гоша стиснул зубы, кивнул. Катя аккуратно, под лучом фонаря, вцепилась пинцетом в торчащий осколок. Он сидел глубоко. Она потянула. Гоша вздрогнул всем телом, издал сдавленный стон. Из раны хлынула свежая кровь. Но осколок, длиной сантиметра три, ржавый и острый, вышел.

– Грязный, – пробормотала Катя, откладывая его в сторону. – Нужны антибиотики. Поищите, должны быть в таблетках или порошках.

Пока рылись в ящике, Катя промыла рану ещё раз, залила йодом. Гоша зашипел от боли, слёзы выступили на глаза, но он молчал. Потом она наложила давящую повязку, туго забинтовала.

– Повезло, – сказала она, снимая перчатки. – Не задел органы. Но грязь могла попасть внутрь. Если начнётся заражение… – Она не договорила, но все поняли.

– Нашли, – сказал Вадим, протягивая упаковку. – «Ципрофлоксацин». Таблетки.

– Давай сюда. Гоша, будешь пить по схеме. Каждые двенадцать часов. И рану не мочить, не напрягаться.

Гоша молча кивнул, его трясло уже от слабости и от боли.

Всё это время остальные наблюдали. Процесс оказания помощи, сосредоточенность Кати, её умение – всё это было кусочком старого мира, мира, где раны лечили, а не просто констатировали смерть. Это внесло какую-то странную, хрупкую нормальность в адскую обстановку.

Когда с Гошей было покончено, Вован хмыкнул.

– Молодец, Катя. Полезная штука – медицина. Теперь все видят – она нам нужна. Так же, как и инженер. – Он обвёл взглядом всех. – Значит, запомните: Катя и Вадим – ценный ресурс. Беречь. Теперь – работаем дальше. Но сначала перекур. Саня, дай пачку твоих бычков.

Саня достал из кармана смятую пачку сигарет, зажигалку. Раздал Вовану, Кастету, себе. Закурили молча, прячась в тени стеллажей. Дым, едкий и густой, смешался с запахом старого дерева и металла.

Вадим отошёл в сторону, к дальним стеллажам. Он чувствовал, что его вот-вот вырвет от напряжения. Картинка убитого парня, его пустое лицо, кровь на бетоне – всё это стояло перед глазами. И рядом – спокойные лица «Работяг», курящих, будто только что не раздавили человеческую жизнь.

За ним тихо последовал Артём. Он стоял рядом, курил свою самокрутку, руки у него слегка дрожали.

– Жёстко, – наконец проговорил Артём, не глядя на Вадима.

– Да, – коротко согласился Вадим.

– Я… я никогда не видел, чтобы человека так… – Артём замолчал, затягиваясь. – У меня отец был милиционером. Он иногда рассказывал. Но чтобы так, своими глазами…

– Теперь видел, – сказал Вадим без эмоций. Он сам удивлялся своей холодности. Но, видимо, это был защитный механизм. Если начать чувствовать – сойдёшь с ума.

– Я думал о Насте, – тихо, почти шёпотом, признался Артём. – И об Оле. Когда этот… когда он пошёл на Вована с ключом. Я подумал: вот так же и меня могут. Просто так. Из-за тупой бравады. И что будет с ними? Настя не вытянет. Она сильная, но… одна. Они умрут с голоду или их… – Он не стал договаривать. – Я боюсь. Боюсь оставить дочь сиротой в этом аду. Раньше боялся увольнения, ипотеки, болезней. Теперь боюсь вот этого. Что умрёшь ни за что, от удара в висок, и твоя смерть будет просто… неудобством для тех, кто проходит мимо.

Он говорил сдавленно, как будто слова давили ему на грудь. Вадим молча слушал. Он понимал. Сам он ни о ком не думал. Не было у него ни Насти, ни Оли. Была только работа, долг, система. И сейчас даже эта система оказалась иллюзией. Оставался только страх. Не за других. За себя. Примитивный, животный страх небытия. И это было, пожалуй, ещё страшнее.

– Надо выжить, – наконец сказал Вадим. Голос прозвучал хрипло. – Надо донести эту еду назад. Тогда у твоей дочери будет шанс. А чтобы донести… придётся играть по их правилам. По правилам Вована.

– И ты с этим согласен? – с вызовом посмотрел на него Артём. – После того, что видел?

– Я не согласен, – честно ответил Вадим. – Я принимаю. Как принимаю закон тяготения. Он есть. Его не обойти. Можно только использовать. Как Вован использует нас. Мы используем его силу, чтобы выжить. Он использует наши умения, чтобы укрепить свою власть. Симбиоз, как он и сказал. Гнилой, чёртов симбиоз.

Артём затянулся, выдохнул дым.

– А после? Когда принесём еду? Он же не отдаст её просто так. Он будет контролировать. Делать из нас рабов.

– Возможно, – сказал Вадим. – Но будет еда. Будет шанс. А дальше… дальше видно будет. Главное – выжить сегодня. Чтобы завтра было о чём думать.

Они помолчали. Слышно было, как Вован отдаёт приказы Саньке и Кастету начинать вскрытие ящиков. Звук отрываемой крышки, дребезжащий, гулкий, отдался эхом в помещении.

– Пойдём, – вздохнул Артём. – А то опять «недорабатываешь» скажет.

Они вернулись к группе. Вован и Саня уже вскрыли первый ящик. Внутри, аккуратно упакованные в стружку, лежали жестяные банки. Знакомые, серо-зелёные, с надписями. Говядина тушёная. Саня достал одну, повертел в руках. Банка была тяжёлой, холодной.

– Не вздулась, – констатировал он. – Значит, живая.

– Вскрывай, – приказал Вован.

Саня нашёл консервный нож в ящике с инструментами (и такое было!), вскрыл банку. Резкий, специфический запах тушёнки ударил в нос. В обычной жизни этот запах вызывал бы скорее отторжение. Здесь же он был запахом жизни. Спасения.

– Пробуем? – спросил Саня.

Вован кивнул. Саня зачерпнул пальцем кусок мяса, отправил в рот. Пожевал. Его лицо сначала ничего не выражало, потом расплылось в странной, почти детской улыбке.

– Нормальная. Настоящая.

Это было как сигнал. Какое-то общее напряжение спало. Не полностью, нет. Но появилась конкретика. Еда. Настоящая еда. Не крохи, не жалкие запасы, а море еды.

Вован взял банку у Сани, сам попробовал. Кивнул.

– Всё в порядке. Значит, можно есть. Но не сейчас. Сначала работа. Нужно оценить объёмы, рассортировать, упаковать для переноски. Вадим, организуй. Ты тут главный по логистике. Что берём в первую очередь? Сколько сможем унести?

Вадим переключился. Инженерный ум снова заработал, отбросив страх и мораль. Задача. Нужно решить задачу.

– Сначала – самое калорийное и лёгкое. Консервы мясные, галеты, сгущёнка если есть. Потом – медикаменты, самые необходимые: антибиотики, обезболивающее, бинты. Потом – оборудование: газовые горелки, баллоны, тёплые вещи. Учитываем наши силы. Каждый может нести не более двадцати-двадцати пяти килограммов, если делать нарты или волокуши. Подростки – меньше. Значит, общий вес груза – не более двухсот килограммов. Нужно выбрать оптимальный набор.

– Двести кило… – Вован прикинул. – Мало. Но на первое время хватит. Действуй.

Вадим начал отдавать распоряжения. Борис и Артём пошли искать материал для волокуш – листы фанеры, трубы, тросы. Саня и Кастет под его руководством начали отбор ящиков. Катя помогала сортировать медикаменты, составляя список и откладывая самое важное. Даже Гоша, сидя на ящике, помогал упаковывать мелкие вещи в рюкзаки.

Работа закипела. Механические действия, чёткие задачи – это снова помогало не думать. Но подспудно, в глубине сознания каждого, сидело то, что произошло в коридоре. И то, что сказал Артём. И то, что ответил Вадим.

Катя, упаковывая бинты, вдруг тихо спросила у Вадима, когда он подошёл за следующим ящиком:

– Ты же видел. Видел, как он убил того парня. И ничего не сказал.

– Что я мог сказать? – так же тихо ответил Вадим, не глядя на неё.

– Не знаю. Что это неправильно. Что нельзя просто так…

– А что правильно, Катя? – перебил он, и в его голосе прорвалось раздражение. – Твоя наука? Цикличность природы? Она что, говорит тебе, как правильно убивать человека? Или как правильно умирать? Нет правильного сейчас. Есть выживание. И Вован обеспечивает его. Жестоко, мерзко, но обеспечивает. Ты сама только что спасла Гошу. Потому что он – наш. А тот парень у костра – был чужой. И стал угрозой. Вот и вся разница.

– Это чудовищно, – прошептала она.

– Да, – согласился Вадим. – Мир стал чудовищным. И мы в нём живём. Или ты думаешь что, если мы будем добрыми и правильными, снег растает и всё наладится?

Он не дожидался ответа, взял ящик и понёс к месту упаковки. Катя смотрела ему вслед, и в её глазах, всегда таких ясных и аналитических, была только пустота. Пустота и холод, который был теперь не снаружи, а внутри.

Прошло около двух часов. Груда отобранного имущества росла. Смастерили две волокуши из листов толстой фанеры и водопроводных труб. На них можно было погрузить ящики и тянуть за тросы. Это экономило силы.

Вован наблюдал, одобрительно кивал.

– Хорошо. Упаковываем. Ночевка здесь. Завтра утром – назад. Ночью сменные дежурные. Я первый, потом Саня, потом Кастет. Остальные – отдыхать. Есть можно – по банке тушёнки на двоих и по галету. Не больше. Остальное – в резерв.

Никто не спорил. Развели небольшой очаг в металлическом ведре, найденном тут же, согрели тушёнку. Ели молча, жадно, но без удовольствия. Еда была топливом. Больше ничем.

Когда поели, начали устраиваться на ночь. Разобрали несколько пустых ящиков, сделали подобие настилов, чтобы не лежать на бетоне. Разошлись по углам. Подростки сбились в кучку. Артём сидел один, глядя в пустоту. Катя и Вадим оказались рядом, у стеллажа с медикаментами.

Фонари погасили, оставили только одну коптилку на ведре, дающую тусклый, мерцающий свет. Тени поползли по стенах, огромные и неверные.

Вадим лёг на спину, уставившись в потолок, терявшийся в темноте. Рядом слышалось негромкое, ровное дыхание Кати. Он думал, что она спит. Но вдруг она заговорила, очень тихо, так, что слышно было только ему.

– Я не могу перестать думать об этих птицах.

– О каких птицах? – не понял Вадим.

– О голубях. Мёртвых. С неестественно скрюченными лапами. И о данных, которые не сходятся. И о той записи, которую мы ещё не нашли, но я чувствую, что она есть. Всё это… всё это звенья одной цепи. Не просто коллапс. Не просто зима. Что-то большее. Что-то… сломанное. И Вован со своей жестокостью, и этот убитый парень… они тоже звенья. Часть общего слома. И мы все, пытаясь выжить, только помогаем этому слому становиться нормой.

Она замолчала. Потом добавила ещё тише:

– Я боюсь, что когда мы выберемся отсюда, если выберемся, мы уже не будем теми, кто зашёл сюда. Мы будем… как они. Как Вован. Или как тот парень с ключом. И это будет страшнее любой зимы.

Вадим ничего не ответил. Потому что ответа у него не было. Он чувствовал то же самое. Чувствовал, как внутри что-то ломается, замораживается, покрывается ледяной коркой. И этот процесс был необратим. Как и та зима наверху.

Он закрыл глаза, пытаясь заснуть. Но перед глазами снова вставала картина: падающее тело, блеск ключа, спокойное лицо Вована. И где-то в глубине, холодной и чёрной, как вода в затопленном тоннеле, зрело понимание: чтобы выжить в новом мире, придётся не просто играть по новым правилам. Придётся стать частью этих правил. Стать монстром. И, возможно, это было самое страшное открытие за весь этот долгий, бесконечный день.