Рассказы о привидениях собирателя древностей

Возможно, стоило бы опознать изображенное место, что он легко мог бы сделать с помощью географического справочника, а затем он отправит гравюру обратно мистеру Бритнеллу с несколькими замечаниями относительно здравомыслия этого джентльмена.

Он зажег свечи, ибо уже стемнело, заварил чай и угостил приятеля, с которым играл в гольф (ибо, полагаю, власти университета, о котором я пишу, позволяют себе это занятие в качестве отдыха); и чаепитие сопровождалось обсуждением, которое любители гольфа могут себе представить, но которое добросовестный писатель не вправе навязывать тем, кто в гольф не играет.

Вывод, к которому они пришли, сводился к тому, что некоторые удары могли бы быть и лучше, и что в определенных критических ситуациях ни одному из игроков не сопутствовала та доля удачи, на которую человек вправе рассчитывать. И вот тут-то приятель – назовем его профессор Бинкс – взял в руки гравюру в раме и спросил:

– Что это за место, Уильямс?

– Как раз пытаюсь выяснить, – сказал Уильямс, направляясь к полке за справочником. – Посмотри на оборот. Какой-то «—нгли-холл», то ли в Сассексе, то ли в Эссексе. Половина названия оторвана, видишь? Ты случайно не знаешь?

– Это от того самого Бритнелла, полагаю? – сказал Бинкс. – Для музея?

– Ну, я бы, пожалуй, купил ее, будь цена пять шиллингов, – сказал Уильямс, – но по какой-то необъяснимой причине он хочет за нее две гинеи. Не могу понять, почему. Гравюра дрянная, и на ней даже нет фигур, чтобы ее оживить.

– Двух гиней она, я думаю, не стоит, – сказал Бинкс, – но я не считаю, что она так уж плохо сделана. Лунный свет, мне кажется, передан довольно удачно; и я бы сказал, что там есть фигуры, или, по крайней мере, одна фигура, прямо на переднем плане.

– Давайте посмотрим, – сказал Уильямс. – Что ж, правда, свет передан довольно искусно. Где ваша фигура? Ах да! Только голова, на самом переднем плане картины.

И она действительно там была – едва ли больше, чем черное пятнышко на самом краю гравюры, – голова мужчины или женщины, сильно закутанная, спиной к зрителю, и смотрящая в сторону дома.

Уильямс раньше ее не замечал.

– И все же, – сказал он, – хоть это и более искусная вещь, чем я думал, я не могу потратить две гинеи музейных денег на изображение места, которого не знаю.

Профессору Бинксу нужно было работать, и он вскоре ушел; а почти до самого ужина Уильямс тщетно пытался опознать предмет своей картины. «Если бы только осталась гласная перед „нг“, это было бы легко, – думал он, – но так название может быть любым, от Гестингли до Лэнгли, и названий с таким окончанием гораздо больше, чем я думал; а в этой паршивой книге нет указателя по окончаниям».

Ужин в колледже мистера Уильямса был в семь. На нем не стоит задерживаться, тем более что он встретил там коллег, игравших днем в гольф, и за столом свободно перебрасывались словами, к нам не относящимися, – исключительно словами о гольфе, спешу пояснить.

Полагаю, час или более был проведен в том, что называется общей комнатой, после ужина. Позже вечером несколько человек удалились в комнаты Уильямса, и я не сомневаюсь, что играли в вист и курили табак. Во время затишья в этих занятиях Уильямс, не глядя, поднял меццо-тинто со стола и передал его человеку, слегка интересующемуся искусством, рассказав ему, откуда она, и другие подробности, которые нам уже известны.

Джентльмен небрежно взял ее, посмотрел, а затем сказал с некоторым интересом:

– Это, право, очень хорошая работа, Уильямс; в ней чувствуется дух эпохи романтизма. Свет, мне кажется, передан восхитительно, и фигура, хоть и несколько гротескная, производит сильное впечатление.

– Да, не правда ли? – сказал Уильямс, который как раз был занят, разливая виски с содовой остальным гостям, и не мог подойти через всю комнату, чтобы снова взглянуть на картину.

Было уже довольно поздно, и гости начали расходиться. После их ухода Уильямсу пришлось написать пару писем и разобраться с некоторыми мелкими делами. Наконец, далеко за полночь, он собрался ложиться спать и, зажегши свечу для спальни, погасил лампу. Картина лежала на столе лицом вверх, там, где ее оставил последний смотревший, и она бросилась ему в глаза, когда он прикручивал фитиль лампы. Увиденное заставило его едва не выронить свечу, и он до сих пор уверяет, что, останься он в тот миг в темноте, с ним бы случился припадок. Но, поскольку этого не произошло, он смог поставить свечу на стол и хорошенько рассмотреть картину. Это было несомненно – вопиюще невозможно, конечно, но абсолютно точно. Посреди лужайки перед неизвестным домом была фигура, которой в пять часов вечера там не было. Она ползла на четвереньках к дому, закутанная в странное черное одеяние с белым крестом на спине.

Я не знаю, каков идеальный образ действий в подобной ситуации. Могу лишь рассказать, что сделал мистер Уильямс. Он взял картину за уголок и перенес ее через коридор во вторую свою комнату. Там он запер ее в ящике, запер двери обеих комнат и отправился спать; но сначала он записал и подписал отчет о необычайном изменении, которое претерпела картина с тех пор, как попала в его владение.

Сон посетил его довольно поздно; но его утешала мысль, что поведение картины не зависело от одного лишь его неподтвержденного свидетельства. Очевидно, человек, смотревший на нее накануне вечером, видел нечто подобное, иначе он мог бы склониться к мысли, что что-то серьезно не так либо с его глазами, либо с его разумом. Поскольку эта возможность, к счастью, была исключена, на завтра его ждали два дела. Он должен был очень тщательно осмотреть картину, пригласив для этого свидетеля, и он должен был предпринять решительную попытку выяснить, что за дом на ней изображен. Поэтому он пригласит своего соседа Нисбета на завтрак, а затем проведет утро за справочником.

Нисбет был свободен и прибыл около половины десятого. Хозяин, к сожалению, даже в столь поздний час еще не был одет. За завтраком Уильямс ничего не говорил о меццо-тинто, кроме того, что у него есть картина, о которой он хотел бы услышать мнение Нисбета. Но те, кто знаком с университетской жизнью, могут представить себе широкий и восхитительный круг тем, по которым, вероятно, будет простираться беседа двух членов совета Кентерберийского колледжа во время воскресного утреннего завтрака. Едва ли хоть одна тема осталась незатронутой, от гольфа до тенниса. И все же, должен сказать, Уильямс был несколько рассеян; ибо его интерес, естественно, был сосредоточен на той самой странной картине, которая теперь покоилась лицом вниз в ящике в комнате напротив.

Наконец была раскурена утренняя трубка, и настал момент, которого он ждал. С большим – почти трепетным – волнением он перебежал через коридор, отпер ящик и, извлекши картину – все еще лицом вниз, – вернулся и вложил ее в руки Нисбета.

– А теперь, – сказал он, – Нисбет, я хочу, чтобы вы мне в точности описали, что видите на этой картине. Опишите ее, если не возражаете, довольно подробно. Я потом объясню, почему.

– Что ж, – сказал Нисбет, – передо мной вид загородного дома – английского, полагаю – при лунном свете.

– Лунный свет? Вы уверены?

– Разумеется. Луна, кажется, на ущербе, если вам нужны подробности, и на небе облака.

– Хорошо. Продолжайте. Клянусь, – добавил Уильямс вполголоса, – когда я видел ее впервые, луны не было.

– Ну, больше сказать особо нечего, – продолжал Нисбет. – В доме один, два, три ряда окон, по пять в каждом ряду, кроме нижнего, где вместо среднего окна портик, и…

– А как насчет фигур? – спросил Уильямс с явным интересом.

Примечания