На уровне сердца

Насквозь пропахший дынями июль…

Насквозь пропахший дынями июль

грозит – ещё чуть-чуть – скатиться в август

и с каждым днём всё понижает градус

полуденного зноя.

Карауль ладони лета, полные тепла

и южных специй, спелого инжира,

смотри, как воздух жарким солнцем выжжен

и источает сладость пахлава.

Дорога к морю выгнулась дугой.

Старик, играющий на дудочке лезгинку,

а дудочка из настоящей глины,

и звук выходит тоненький такой.

А дальше пляж, и галька горяча,

лежит рядком, как зёрна кукурузы,

и чайка, с неба опускаясь грузно,

качается у моря на плечах.

И бесконечно длится этот миг,

и кажется ничтожным всё и глупым,

когда волна по волнорезам лупит

и тихо дует в дудочку старик.

Тане

Можно по-разному возраст измерить:

по паспорту – тридцать восемь.

Мы же с тобой, родная, знаем:

мерилом всегда выступает осень

и то, сколько шагов в состоянии сделать

по мёртвым листьям:

вчера ещё чиркали воздух рыжим –

хвостами лисьими.

Можно считать по количеству книг,

прибавившихся на полке.

И если так, то мы с тобой древние старцы какие-то…

Правда, толку

мало. Тут важно: не сколько ты слов усвоил,

а сколько проговорил другому –

а для этого нужны двое.

Поэтому дай мне руку, родная. Идём в ноябрь.

Можно и в одиночку шлёпать по мёртвым тропам, но я бы

предпочла это делать с тобой.

И тогда мы зайдём достаточно далеко,

как будто нам снова по восемнадцать,

как в начале 2000-ых, когда абсолютно нечего было бояться:

ни за детей (у тебя – двое, у меня – двое),

ни за другое важное,

только ночные дебаты о смыслах,

в которых отважно мы

цитируем кто Достоевского, кто мрачного Кафку,

подчёркивая важность мысли

(ну, так, для справки),

пьём литрами чай, слушаем Цоя, убавив громкость,

ходим по кромке жизни взрослой,

по самой кромке,

и вот теперь, почти под сорок, заходим в этот ноябрь.

Можно молчать (время молчания – осень), но я бы

предпочла говорить с тобой.

Говори! Любое слово, тобою сказанное,

сядет синицей на мёртвые ветки.

И станет не страшно слушать

предсмертные всхлипы листьев, детка.

Какое время настало! Какое время – смерти подобное.

Чувствуешь, в 22-ом как мы продрогли?

Как же продрогли мы!

Сколько всего обрушилось

на наши головы, полные Цоем и Достоевским,

сколько опор разрушилось,

сколько ещё потрескивает!

Сколько синиц потребуется, да и всякой другой живности,

чтобы в этом лесу страшном как-нибудь да прожили мы…

Поэтому дай мне руку, родная. Идём в ноябрь.

Можно и в одиночку пройти эту дорогу, но я бы

предпочла проходить с тобой.

Зима

Я-то знаю: зима грядёт длинная…

Нескончаемо этот крест нести.

Выгибаются белыми спинами

Занесённые снегом окрестности.

Ни конца им, ни края не высмотреть.

Только снег за окном. Всюду снег.

И к крыльцу, как к последней пристани,

Пришвартуется чей-то след.

Вот и всё. Как в глубокой коме мы -

Оглушительный белый свет.

С неба валится белыми комьями

На поверженный город снег.

И не справиться с ним так просто нам -

Заметает по крыши дома.

И стоят жилища погостами.

Глянь, во всей России зима.

Я не выношу

Я не выношу, когда просят

смеяться потише, отпустить модную чёлку.

А мне лоб нужен открытый,

я лбом упираюсь в осень и запираю её на защёлку.

Пусть сидит себе тихо в чулане лесов стылых.

Если удастся её приручить,

может, тогда я найду в себе силы

на вдох-выдох и сердце на разум помножу.

А пока она полыхает пожаром,

я не стану тихой, ничего у меня не выйдет.

Да и не нужно это, пожалуй,

осень меня до донышка выпьет.

Мне говорят: давай, залезай в рамки!

Не видишь что ли: все сидят по коробкам.

А я представляю себя машинистом крана,

который складывает эти коробки в стопки.

И вот эта квадратная многоэтажность –

непривлекательная перспектива.

Мне горизонт нужен, мне важно

видеть, как солнце встаёт красиво.

Оставьте мне моих тараканов,

не травите их «правильным» дустом.

У меня не сердце, а сплошная рана,

из которой текут чувства.

Угли

Эта осень сжигает дотла всё, дочиста.

Я бы, может, смирилась и даже зажглась сама.

И сгорело бы то, от чего избавиться хочется,

а пожарище бы потом занесла зима.

Но сжигай-не сжигай, а на голых ветвях обугленных

у рябин, потерявших в пожаре свою листву,

гроздья ягод то вспыхнут, то тлеют алыми углями,

и осенний костёр занимается на ветру.

Не затушат его ни метели, ни бури белые.

Собираются птицы к рябиновому огню.

Неслучайно, выходит, в природе так всё сделано:

не сгореть и не сгинуть вовек без следа ничему.

Трещины

А ведь сердце твоё сокрушалось не просто же так!

Неслучайно случаются с нами такие вот вещи.

И оно покрывалось, как хрупкая скорлупа

Покрывается после удара, узорами трещин.

Видно, надо ему сокрушённым и треснувшим стать…

Не рождаются птицы из целых яиц, и листочки

У деревьев не вырастут (даже не стоит гадать),

Если вдруг по весне не раскроются трещиной почки.

Нужно дверь открывать, если ждёшь, чтобы в дом пришёл гость.

Нужно сердце держать – сокрушённым, но светлым, и добрым.

Может, в трещины эти, как в двери, заходит Господь.

Может, трещины эти нужны – войти ему чтобы.

Обманут или обворован…

Обманут или обворован:

в шеренги выстроив дома,

уходит город в оборону,

когда на подступах зима

готовит долгую осаду.

Качает город головой,

ему и горько, и досадно:

уже проигран первый бой.

Был точен самый первый выстрел

осенних заморозков. Вон

легли отряды павших листьев.

Давай, считай теперь урон.

И тот – от будущих сражений –

включай навскидку в общий счёт.

Мы столько терпим поражений!

Из года в год, из года в год.

Но знаешь, мы непобедимы,

пока не кончилась война.

Как и зима, неотвратимо

заходит в города весна.

А помнишь: кривые одесские улочки…

А помнишь: кривые одесские улочки

Разбитой брусчаткой спускаются к морю.

Шагаем туда и хохочем, как дурочки,

А солнце сжигает одесские кровли.

Ты помнишь: песок нам подошвы ошпаривал,

И волны шипели на ржавые камни.

Ты села и волосы ветру подставила,

И белые галочки – чайки над нами.

Ты помнишь: горчичное солнце как плавилось,

Медовым загаром ложилось на плечи.

Ты знаешь, такие моменты, как правило,

С тобой остаются надолго. Навечно.

Как пили вино из бумажных стаканчиков,

Сметаной лечили сгоревшую кожу,

Как волосы ветер сдувал одуванчиком,

Я помню и знаю, что помнишь ты тоже.

И пусть мы разъехались в разные стороны,

И стали звонки телефонные реже.

Ошпарены зноем, просолены штормами -

Одесские пляжи и чайки всё те же.

А на юге-то солнце – дыня напополам…

А на юге-то солнце – дыня напополам,

В сердцевине – медовое, к краю – уходит в лайм.

И лучи непременно стремительны и прямы.

Никаких – по касательной или пункти-рами.

Никаких тебе полутонов и полутеней.

Ровно в девять за линию моря уходит день.

Кипарисы – как стрелы, знающие тетиву,

Так прицельно и смело врастающие в синеву.

Все дорожки приводят к морю, куда ни пойдёшь.

Перельётся в ливень любой моросящий дождь.

Каждый снимок контрастный и чёткий – почти негатив.

Каждый встречный прохожий улыбчив, приветлив, красив.

Здесь предельно просто остаться простым всегда,

Если помнить: любой твой след поглотит вода,

Если знать, что море совсем не берет в расчёт

Бригантину качать или утлый рыбацкий плот.

Гроза

Как громыхает раскатисто!

Город охвачен грозой.

Дождь по карнизам катится,

Падает наземь стеной,

Чёрное небо в трещинах -

Молний ветвистых узор.

Сколько веселья плещется,

Рвётся, летит на простор!

Ливнем отмыты улицы,

Водовороты бурлят,

Спины берёз сутулятся -

Мокрой листвы водопад.

Как устоять под крышею?

Выскочу прямо под дождь!

Ярче – молнии рыжие!

Громче – небесная дрожь!

Я не хочу сухою быть!

Вымокну, вытеку вся!

После грозы спокойными

Станем – и город, и я.

После грозы задышется

Ровно, покойно, легко.

Ну а пока – пусть брызжется

Радостью сердце моё.

Тих и скромен этот дом…

Тих и скромен этот дом.

Сводит ночь чернильны брови,

И осина за окном

Для луны гнездо готовит.

Сверху звёзды-поплавки

Чуть дрожат в небесных водах.

Занавески шевелит

Серебристый лунный воздух.

И от леса вдалеке

Тишина неспешным шагом

Опускается к реке

И садится под оврагом.

Как покойно сердцу тут…

Хочется в себя упрятать

Этих видов красоту,

Этой ночи нежной святость.

Маленькая Родина

Маленькая

Родина -

северный городок.

В валенках вся

пройдена -

прямо и поперёк.

Улицами

снежными

годы мои идут.

Чудится мне -

прежнее,

видится наяву.

Выше меня

высятся

горы сугробов тут.

Вышивками

бисера

звёзды в ночи текут.

Кажется: мой

краешек

в снежной ночной тиши

вяжется мне

варежкой,

варежкой для души.

Край у земли

Как видно, не зря ты родился, где край у земли,

Где Баренцев берег и тундры, седые Хибины,

Где в кучу одну непокорные ветры смели

И небо, и тверди. И сплавили всё воедино.

Мой мальчик, отсюда до Бога рукою подать.

Здесь небо так близко, что мы с ним почти что соседи.

Тут главное, милый мой, не разучиться сиять -

Светло только тем, кто и сам нескончаемо светит.

Мой мальчик, не бойся штормов и суровой зимы.

Ты будешь в тепле, если сердце останется жарким.

И помни: не зря ты родился, где край у земли -

Где свет маяков даже в бури по-прежнему яркий.

Учи любви

Мне говорят: слабым не место в строю,

правила здесь: бейся, рви и руби.

Я выхожу из строя, я рядом встаю.

Господи, не научи другому, учи любви.

Вот я пришла без камня и без ножа.

Всё, что умею: складывать мир в стихи.

Мне говорят: разве такая нужна?

Руки меча не держат, слова тихи.

Не приходи с незастёгнутым сердцем в строй,

если оторваны пуговицы, то пришей.

Господи, не по душе мне такой раскрой.

Всё, что умею: отказываться от клише.

Всё, что умею: видеть, как зреет звезда,

в небо ныряет птица, река рычит.

Господи, не научи другому, учи всегда

только любви меня, только любви учи.

Только выпадет снег, как сразу запахнет зимой…

Только выпадет снег, как сразу запахнет зимой.

Этих зим у тебя уже было почти что сорок.

Но последние – как под копирку, и, милый мой,

ничего не меняется. Дни, как прокисший творог,

отдают горьковатой кислятиной на языке.

И такая оскомина – только с постели встанешь.

Ты заводишь мотор, и размазывают на стекле

сумасшедшие дворники снег. И чёрт его знает,

как прожить этот день, так похожий на шах и мат.

И второй, и третий, и дальше по длинному списку.

Бесполезно думать, что кончится вот зима,

и появятся в жизни другие, новые смыслы.

У тебя работа, семья и налаженный быт,

впрочем, всё как у всех: короткий отпуск, кредиты.

Ты никак не найдёшь равновесие. Может быть,

равновесию эта зима – самый главный вредитель.

Или дело не в ней, а в том, что, когда снега

заметают нещадно пути и все подступы к дому,

ты никак не забудешь, что сколько-то лет назад

ты любимую девочку сам отпустил к другому.

Рюкзак

Вымазан солнцем медовым

Мой подоконник. И снова

Я собираюсь из дома,

Я достаю рюкзак.

Путь мой не близкий. Там лихо

Вспыхнет костром облепиха,

Трубы печные, запыхав,

Выбросят белый флаг.

Будет там сердцу покойно.

Окна под вечер открою…

Месяц на мой подоконник

Скатится просто так.

Будем вести разговоры,

Не задвигая шторы,

Не опасаясь шторма.

Я достаю рюкзак.

Вот бы осень прожить…

Вот бы осень прожить без хмари, тоски. И без жути бы.

Если хочется – то спроси. Я тогда расскажу тебе:

Этот город объят пожаром рябино-берёзовым,

Наливаются лужи у ног рубиново-розовым.

Ты же знаешь: в такую-то пору – мечтать не хочется.

Заползло уже через поры в тебя одиночество,

Шелестит на душе опавшими мёртвыми листьями,

Ходит-бродит, как ветер по лесу тропками лисьими.

Дребезжит под дождем проспект, укрывается кровлями.

Ты бежишь на автобус, чтоб быть на работе вовремя.

Вырывается зонт и по-птичьи хлопает крыльями.

Ты спроси – отвечу: когда эту осень открыли мы,

Как бутылку пино-нуар распечатали сами мы.

Так чего ж теперь на погоду осеннюю сваливать?

Если хочешь: я зонт починю и ботинки высушу.

Только будь со мной. Под одной укрывайся крышею.

Вот что значит – тебя любить

Это как на солнце смотреть сквозь слёзы:

Больно глазам, а деваться некуда.

Как суп из стихов заправлять прозой,

Как в моря впадать быстрыми реками.

Это как падать созревшими грушами,

Чтобы тяжестью ветви не обломить.

Как после дождя разливаться лужами.

Вот что значит – тебя любить.

Это как старую книгу прочитывать,

Делать пометки и закладки вставлять.

Это когда ни на что не рассчитывать

И, не задумываясь, сиять.

Это как после зимы мертвенной

Распахивать окна, как только заря

Ворвётся в город с весенними ветрами.

Вот что значит – любить тебя.

Какое небо в твоих глазах…

Какое небо в твоих глазах –

как в акварелях полутона

неуловимы и так нежны.

Я замираю.

Я утопаю, иду на дно.

И это – лучшее, что могло

случиться с нами за эти дни.

И где-то с краю

лимонным солнцем пылает май…

И ты позиции не сдавай!

Стрижи ныряют с размаху в синь.

Давай за ними!

Давай забросим дела пока,

рванем попутками на юга.

И домик рыжий, как апельсин,

у моря снимем.

И будем жить там – все дни подряд,

пока не вызреет виноград,

пока медузы не лягут в ряд

в черте прибоя.

Мы обойдёмся без лишних фраз.

И никого, кто счастливей нас,

набравших нежности про запас,

пропахших морем.

Нас будет двое.

Не солги

Не солги.

Я прошу. Ни единою нотой, ни чувством, ни словом,

ни дорогою долгой, ни дедовым домом, где

иволги

гнёзда вьют и поют возле тихой речушки,

и поля до утра в покрывале жемчужном.

Сбереги,

я прошу, этот свет, этот свят и хрустальность,

эту веру и нежность в оправе из светлой печали.

Помоги,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.