- -
- 100%
- +
Глава 5
Вернулся словно не домой, а в допросную камеру. Давило гулкой неприятной тишиной, Оксанка вела себя так, словно меня не существует. Я пытался ухватить в её взгляде обиду, но находил лишь недоумение и неуверенность. Девчонка не впервые сталкивалась со странностями взрослой жизни. Просто раньше с матерью было проще: та напьётся, накричит, обвинит во всех грехах. Можно пересидеть, зажав уши ладонями, что было единственным спасением от чёрного потока грязной брани. Но что делать, когда начинаешь бояться того, что хвостом тащится за родным отцом?
Она не хотела говорить, а я старался не лезть на глаза. Словно малые дети мечтали разбрестись по разным комнатушкам, спрятаться друг от друга в собственных мыслях. Будто это хоть раз кого-то спасло. Стена изо льда выросла между нами ровно за один день. Вот бы научиться точно также отращивать броню от пуль…
Остаток субботы провели по разным комнатам. На душе скребли кошки, начал осознавать все прелести былого одиночества. Некого было стыдиться, не перед кем виниться, задаваться вопросами, а вдруг скажу что не так?
У женской обиды тысяча личин, и каждая сквернее другой. Я трижды ловил себя на мысли, что так нельзя. Четырежды вставал с дивана, намереваясь подойти к двери, постучать, может, попросить прощения?
Гордость всякий раз умудрялась отыскать причину, почему не стоит этого делать.
Жаль было Тучку. Несчастный котëнок не понимала, где и когда всë пошло не так, или почему вдруг еë личные "рабы" решили, что могут меж собой ссориться…
Девчонка слонялась от моей комнаты к кухне и до запертой двери. Совесть боролась с самоуважением. В конце концов не я свалился в еë жизнь, как снег на голову, она сама переступила порог дома. Озвучь я Оксанке свои мысли, понимал, что уже назавтра она исчезнет, не оставив здесь и следа. Просто так, из-за глупого девичьего принципа.
Родители и дети ссорятся, я это знал. А вот как решать подобные конфликты у меня не было никакого опыта. Как-то смущённо жал плечами здравый смысл, отсылая за помощью в интернет.
Я противился. Если жаждешь спросить у тысяч незнакомцев, как решить свою проблему, дела и правда плохи, а ты отчаялся…
Погладил Тучку, та ответила добродушным урчанием. Требуя ласки, запрыгнула на диван, норовя влезть головой под ладонь.
Оксанка не выходила ни на ужин, ни для того, чтобы насыпать для кошки корма. Я ругал себя за нерешительность.
Когда опустилась ночь, думал, что не смогу уснуть, но вышло напротив. Морфей пожелал залить мне бак свежих сил под завязку, а потому утащил в свои объятия, едва закрыл глаза.
Снилось разное, приятное и не очень. Обнажëнные женщины, вонь госпитальных палат, равнодушие врачей, визг амбулаторной пилы по кости, страшная боль в самом конце.
Вздрогнул, когда эскулапам взбрело в голову отчекрыжить мне руки по локоть и заменить их биопротезами.
Без анестезии.
У пробуждения сказался мерзкий вкус, осевший на языке. Глянул в окно, зачинался рассвет… Сейчас конец декабря, а значит, времени около половины девятого. Сколько же я проспал?
Считать не хотелось из-за взявшейся за меня всерьëз головной боли. Будь здесь наш полковой доктор, намекнул бы на разыгравшееся давление. Я предпочëл заглушить и боль, и его ненужные советы парой таблеток нимесулида.
Полегчало не сразу, лишь после того, как поплескал холодной водой в лицо. Тело просило ванных процедур, идущий от меня дух словно вопрошал, как давно я принимал душ?
Заглянул на кухню. Чёрная тень, словно полуночная крыса, метнулась за мной следом. Чуть не поддел еë ногой спросонья, но понял, что это Тучка.
И словно все коты мира, она снова голодна. Глядя на меня внимательными зелëными глазами, издала громкий мявк.
В миске лежали вчерашние остатки корма. Включил свет, прищурился и улыбнулся. Вместо каштановых комочков лежала одинокая дробинка в виде рыбки, Оксанка вставала посреди ночи покормить нашу прожору!
Или это я сам, просто не помню, как вставал. Лунатизм после гибернационных капсул, морфические процессы, или как там Оксанка говорила?
Двинул в сторону еë комнаты. Ещë вчера наглухо закрытая дверь была приоткрыта. Это знак к примирению?
Внутри был зажжëн свет. Надеялся застать еë сидящей на кровати в глубоких раздумьях молчаливую, словно куклу, и столь же неподвижную, ждущую моих слов. Хоть каких-нибудь.
Толкнул дверь, делая шаг в царство своей дочери. Там оказалось пусто, словно еë никогда и не было. Страх принялся щекотать ступни, настырно шепча в уши, что она попросту ушла. Собралась, забрала вещи. Ровно так, как ты и боялся…
Вещи были на месте. Может, вышла погулять, проветриться? Или пошла за продуктами?
Мне бы тоже не помешало размять ноги, не дело весь день валяться на диване. Пока одевался, включил телевизор, велел системам умного дома фильтровать информацию. Те настырно пытались впихнуть в подборку последние изыскания в области медицины и собирались пугать страшилками про суперангину. Я же надеялся услышать что-нибудь про штурм склада. Попалась лишь одна новость, да и то позавчерашняя.
Решил прослушать, но не узнал ничего нового, вздохнул и поспешил на улицу. Удача была на моей стороне: в каморке Мегеры горел свет, но она не обратила на меня внимания.
Следующая мысль, ударившая мне в голову, была похожа на попытку суицида.
– Меге… – начал я и вдруг понял, что не знаю еë имени. А ведь было же в том заявлении. Память взвилась ужом. – Римма Петровна.
– Юрьевна, – она поправила меня с видом оскорблëнной королевы. Выше, наверно, носа уже и не задрать. Я кивнул, принимая еë правку, запоздало удивился, что не кинулась на меня как обычно.
Вошла в ремиссию?
– Да-да, Римма Юрьевна, всë так. Вы тут не видели девушку? Светлые волосы, невысокий рост.
– Не слежу за шлюшками всяких наркоманов. А что, потерял? – такую хищную улыбку, да к Нине на стол, психолог бы многое рассказала о характере вахтëрши.
У меня от злости сжались кулаки.
– Это моя дочь.
Холод моего голоса достиг адресата, и старуха поняла, что не шучу. Нахмурилась, словно для крика. Ещë мгновение, подумалось мне, и она завопит "помогите, убивают!"
Только этого мне сейчас и не хватает.
Мегера сглотнула, спросила.
– Это такая, что всегда здоровается со мной? Добрая? Твоя дочь!? – как будто у меня сплошь должны были пьяницы да наркоманы получаться. – Видела Оксаночку. Вышла часов в пять. Подумать только, такой цветок и у такого… отродья!
Дальше слушать не стал, побоялся утонуть в исторгаемой старухой желчи.
Пять часов. Три часа где-то колобродит, это по холоду-то? Куда еë черти понесли и зачем?
Первым делом набрал номер, почуял себя идиотом, забыл, что она оставила свой телефон. Хитрая, знала, что буду звонить. Или она это случайно?
Мозг подкидывал идеи одна страшнее другой. Жаль, при мне не было еë фотографии. Здравый смысл, проснувшись, норовил мне стукнуть по темечку, девчонка-то уже взрослая, сама за себя отвечает. Да и мало ли какие у неë могут быть дела?
Бальзамом на душу не стало, но всë же успокоился, выдохнул. Зашëл в магазин, побродил между полок. Хотел задать кассиршам тот же вопрос, что и мегере, поперхнулся, вспомнив, как добывала в последние дни информацию Жаклин.
Она всего лишь дримейдж, и всë же чуть не наделал глупостей. Размяк я с Оксанкой, вернулся к человечности. Упрекнул самого себя как будто за что-то плохое.
– Булка, что-то ещë? – кассир пробила покупку с ленты, вздохнула, глянув куда-то в сторону. Я кивнул, полез в карман за картой. Уже на улице вскрыл блистер, шумно зашуршала упаковка. Белая плоть выпечки ждала первого укуса.
– Велик Великанск, да весь как на ладони, – знакомый голос окликнул со спины, я обернулся. Нина давила из себя улыбку. От трескучего, витающего в воздухе новогоднего мороза у нас обоих слезились глаза. Вот так встреча…
* * *Смахнул с лавчонки снег, почуял себя старым дедом. В детстве обещал самому себе не плюхать зад на поставленные для стариков лавки, всегда быть на ногах. Сейчас тело требовало больше покоя, чем десять лет назад.
Обледенелая деревяшка жгла холодом кожу даже сквозь штанины, трудно было представить, каково Нине.
Психолог на такие мелочи не обращала внимания.
– Значит, ушла? Собралась поутру и исчезла? Не оставила никаких записок?
Рассказал ей обо всëм в едином порыве, а теперь корил себя за словоохотливость. Нина выглядела довольной, словно ухвативший добычу коршун. Воображение не жалело красок, рисуя подобный обрз. Я отчаянно гнал его прочь, ждал от неё совета, предложения, просто (доброго человеческого) слова.
На последнее эта маленькая заноза как будто была не способна.
Вздохнула, набрав побольше воздуха в миниатюрную грудь, удручённо выдохнула.
– Алексей, у вас ведь совершенно никакого опыта общения с подростками, верно? Помните себя в её возрасте?
Кивнул, хотя предпочёл бы забыть. Пьяные выходки отца, желание увидеть на лице матери хотя бы одной улыбкой больше.
И страх, страх, страх, что сегодня снова сделал что-то не то, и не избежать побоев. Нина сделала вид, что только сейчас вспомнила о моём детстве, состроила сострадательную мину на лице. Как бы ни была она хороша в своей лжи, а я научился некоторым трюкам у неё. Сегодня ей меня не обмануть.
По крайней мере в этом.
– Хочешь, поспорим, что ваши юные годы во многом схожи с ней?
– Откуда ты…
– Откуда знаю? Лёш, она бежала из другого города сначала к твоей тётке по отцу, а потом уже к тебе. От родной матери. Думаешь, тяга к познаниям её поволокла, словно на привязи, или она от чего-то убегала? Я же права?
– Ты права.
– Она просто не ожидала скользнуть из одного кошмара в другой, вот и всë. Заглянула под одеяло твоей жизни и ужаснулась. Монстры обитали не только под кроватью. Это всë из-за вчерашнего допроса?
– У меня дома что, стоит камера?
– Не удивляйся, работа психолога состоит из умения складывать два и два. Ты рассказал о звонке друга, о том, как вступился за него с пушкой наперевес… – Нина игриво, словно кошка, закатила глаза, будто желая сказать, что знает больше, чем ей рассказал. Это-то в ней всегда и раздражало. – Просто после большого шока для того, чтобы окончательно удостовериться в пришедших мыслях, нужен маленький штришок. Капля, соломинка, что переломит спину верблюду. То, что подтолкнëт к шагу по иную сторону отношений.
Вместо того, чтобы искать пропавшую дочь сидел на лавочке и слушал еë рассуждения. Душные, но такие тëплые, убаюкивающие, дурманящие.
Не хотелось вставать, не хотелось ничего. Почти переборол самого себя в этом порыве, как она нашла ту самую соломинку: обвилась руками вокруг моего предплечья, прильнула щекой, зажмурилась.
Здравый смысл говорил, что психологи себя так не ведут. Нина же каждым движением будто хотела сказать, что много он знает, этот здравый смысл!
– И что мне теперь с этим делать? Между нами как будто стена…
– Бери я с тебя деньги за сеанс, сказала бы, ничего не делать, а тащить еë ко мне.
То ли намëк, то ли предупреждение, с Ниной никогда не знаешь точно. Наконец она томно вздохнула.
– Но это было бы ложью, потому что семейные посещения по двойному тарифу. Всë проще, Лëша. Ей восемнадцать, но она всë ещë ребëнок.
– Мне вчера почти также сказали.
– И правильно сказали. Она ребëнок, у которого в своë время отобрали право на подростковый бунт. Дети остро реагируют на малейшие изменения, а ты принялся раскачивать еë на качелях отцовских чувств и личных проблем. Она к последним не имеет никакого отношения, и всë равно вынуждена участвовать.
Помолчали, глядя на тихий танец снега, прежде чем она продолжила.
– Люди, словно марионетки, одержимы эмоциями. Ярость, страх, ненависть – они сильны. А любовь всë же сильнее, потому что способна породить все вышеперечисленные. И когда любовь вместо положительных эмоций начинает создавать отрицательные, происходит диссонанс. Психологический надлом.
– А я думал, ты только по рабочим вопросам и психологии сна разбираешься.
От неë пахло женщиной. Она едва держалась, чтобы не залезть на меня верхом и не повторить всë то, что мы вытворяли в еë кабинете, только на этот раз посреди трескучего мороза заснеженной улицы.
Безлюдье, тишина, страсть.
Воображение под еë натиском изобразило Оксанку как гирю, что утаскивает меня на дно собственных страхов. Нина тащила в иную сторону, но была точно такой же гирей.
Прогнал видения, как наваждение, только ради того, чтобы услышать совет, как окончательный вердикт.
– Всë, чего ей сейчас хочется от тебя, это чтобы показал, она тебе небезразлична. Важная часть твоей жизни, на которую не закроешь глаза. Сейчас она… считает себя твоей обузой. Чемоданом без ручки. Скажешь неосторожное слово, она спокойно выдохнет и уйдëт. Ты хочешь, чтобы она ушла?
– Нет, – ответил, не раздумывая. Нина будто этого и ждала, кивнула.
– Тогда дай ей то, что просит. Покажи, что готов быть той самой стеной, за которую она может спрятаться, когда будет совсем невмоготу.
– Нин, у тебя самой дети были? Или есть?
Ждал, что она отстранится, насупится, возмутится. Вместо этого она улыбнулась и горячо шепнула на самое ухо, что это секрет. Следующий вопрос взбудоражил тело, пробуждая плоть.
– А ты хочешь мне с этим помочь?
Ответить ей не успел. В тихую гавань вечерней улицы вонзился шорох шагов, хруст недавно высыпавшего снега. В пародышащем драконе, что мчался на нас со всех ног, с трудом можно было различить девчонку.
Надежда любит слепоту и полумрак. В отчаянно рвущемся к нам силуэте мне жаждалось увидеть Оксанку. Пусть обиженную, злую, сердитую, но живую. Глаза решили не обманывать лишний раз, с каждой деталью говоря, что это не она.
Слишком пухлая, слишком румяная, тысячи других “слишком”.
Бежевое пальто, серые плотные колготки. Пар изо рта, лихорадочный взгляд. Юная блюстительница морали? Погонит нас с лавочки искать комнату для утех?
Было бы здорово, но знал, не так. Еë притащило к нам другое.
– Это вы Алексей Соколов? Папа Оксаны?
Сердце кольнуло, волнение вошло в раж, успев изобразить тысячу и один неблагоприятный исход. Кровь льнула к голове, стук сердца заглушал сбивчивые объяснения.
И всë равно я слушал.
– Я еë однокурсница… подруга, – девчонка запиналась на каждом слове. Едва сыскал в себе терпение не рявкнуть на неë, требуя сосредоточенности. – Она сегодня… она там!
Благо, рядом была Нина. Это не еë проблемы, ей бы улыбнуться на прощание и бежать в закат. Но словно та самая каменная стена, которой предлагала быть мне, заслонила собой девушку, твëрдо взяв за плечи.
– Что случилось?
Никогда бы не подумал, что простым вопросом можно привести в чувство, избавить от доброй половины страха. Незванная ночная гостья проглотила подступивший к горлу ужас и заговорила связно.
– Она сегодня какая-то не такая была. Злее как будто. Огрызалась. А потом предложила пойти на вечеринку к Замарову.
– Это где? – хрипло спросил я. Испуганной птицей она кивнула куда-то себе за спину, сказав многозначительное "там".
– С мальчишками уходила. И пиво пила.
В моë время еë бы прозвали обиженной ябедой. Не позвали с собой, вот и злится. А для меня она виделась единственным спасением для дочери.
– Она такой никогда не была. Я… Они там таких как она… знаете что делают?
Я догадывался.
– Отвести туда нас сможешь? – я уже прикидывал в уме все варианты, если она скажет нет. Позвоню Роману, Сашке, Максиму, хоть самому Вениаминовичу! Кто бы знал, что однажды смогу отчаяться настолько?
Она замешкалась всего на мгновение и растерялась, словно ожидала от меня совершенно иной реакции и неуверенно кивнула.
* * *Общежитие? Дом терпимости? Ночлежка для неимущих? Подходящего слова найти было почти невозможно.
Я походил на грозного огнедышащего дракона, сердце требовало драки, хладный ум семенил где-то сзади и не поспевал. Точно также, как не поспевали за мной женщины. Что-то кричала вслед взбудораженная Нина. То ли хотела остановить, то ли просила сохранять здравый смысл, не делать ошибок. Сейчас она позвонит в полицию, если у меня нет телефона.
Не слушал.
Однокурсница и подруга Оксанки молчала. Кто знает, зачем шла с нами? Чего хотела увидеть, почему не бежала домой? Волнение, возникшее над нами грозовой тучей, словно строгий хозяин тащило нас троих, как на поводке.
В прихожей не было консьержа, это тебе не твой образцовый дом. Размалëванные, не знавшие капитального ремонта стены. Даже не думал, что подобное осталось в Великанске.
Лифт, конечно же, не работал. В тусклом свете лампы, установленной, наверно, в лихие девяностые, нервно курила юная поросль. Прятали лица под капюшонами, зыркали с немым дерзким вопросом. Кто таков? Чего надо? В карманах, поди, по перочинному ножу.
На Нину с подругой Оксанки смотрели не без понятного интереса. Прикидывали, куда, где и как их можно было бы завалить, чтобы не пикнули. Закрыл девчонок собой, это поубавило мальчишеский пыл, но ненамного.
На втором этаже пахло туалетом, на третьем под ноги россыпью бросилась стая взбудораженных тараканов. Подруга Оксаны взвизгнула, Нина сохранила хладнокровие.
– Здесь? – спросил на четвëртом этаже. Девчонка часто закивала. На лестничном пролëте и в коридоре было пусто. Из квартиры напротив лился тяжëлый металл; насилуй там кого, никто не услышит.
По телу бежал пьянящий мандраж. Сарказм плескался в море разлившегося отчаяния, намекая, что сегодня мне понадобятся услуги костоправа.
Плевать!
– Здесь?! – повторил вопрос, так и не дождавшись ответа. Рявкал, словно озлобленный пëс, испуганная девчонка часто закивала. В ней вдруг ожил животный страх и жалость к себе. Зря она притащилась за нами, а теперь боялась, что в случае чего…
– Я присмотрю, – бескомпромиссно заявила Нина. Окинул психолога взглядом. Да она же ниже даже Оксанкиной подруги! На что она рассчитывает? Но мне было не до споров.
Звонок из-за музыки было едва слышно. – А если не откроют, – дразнился сарказм, будешь кулаками выносить дверь? У Сашки появится ещë одна причина упрятать меня в изолятор. Так, чтобы не натворил глупостей.
Рассудок взвешивал “за” и “против”. Валил на одну чашу весов всë, что попадалось под руку, а на вторую швырнул злобу.
Последняя перевешивала всë остальное.
Убью!!
Пока ещë не решил кого, но обязательно.
Дверь приоткрыли на пятом звонке, патлатая пьяная рожа высунулась наружу.
– Тебе чего, дядя? Иди гуляй! – тут ждали увидеть кого-то иного. Изнутри пахнуло курительной смесью, дурманящий дым клубами повалил прямо на меня.
Закрыться он не успел, я вставил носок ботинка в дверной проëм. Пьяная рожа исказилась злостью и непониманием.
– Да чего тебе? Сказал же, мантуй отсюда, гуляй! Накостыляем!
Обещание не испугало, лишь разогрело проснувшийся азарт. Парень удивлëнно уставился, не иначе прочитал в глубине моих глаз предложение попробовать.
Шанса я ему не дал, двинул прямо в рыло. Несчастный, хватаясь за разбитый нос, влетел внутрь, визжа, словно поросëнок. Из прочих шумов осталась лишь гремящая музыка, веселье застыло, потускнело в один миг.
Оставалось лишь догадываться, каким чудищем я выглядел в их глазах. Для полноты картины не хватало чего-нибудь в руках.
Музыка сначала сбавила тон, а после и вовсе затихла. А я-то ждал от них действий. Пусть накинутся толпой!
Здравый смысл гнал адреналиновое опьянение прочь. Помимо того несчастного, что уже от меня получил, тут были ребята и покрепче. А квартирка не шибко огромная, тесная. Задавят, если повалят на пол, забьют ногами.
– Это не игра, Алексей, – у совести оказался голос Максима. – Нельзя сохраниться, нельзя загрузиться.
– Дядь, ты чего, а? Ты чего? – словно разучились говорить по-своему, все на один манер. Какая-то девчонка, от горшка два вершка, прыгала едва ли не перед самым носом.
Пыталась понять, что мне надо. Я же вместо ответа шастал по комнате, осматривал собравшихся взглядом. Прихожая, коридор, кухня, вокруг вереница незнакомых лиц.
А что, если та девчонка сумасшедшая? Нет здесь никакой Оксанки, никогда не было и быть не могло.
Хотел позвать дочь по имени, но в горле жутко пересохло. Вокруг страшно накурено, не продохнуть от пьянящего дыма.
– Сейчас полицию вызову! – пригрозила пигалица, а мне стало смешно. Да, вот уж в участке удивятся вызову с проблемной квартиры в проблемном доме!
В ванной комнате горел свет, едва видные проблески почти не пробивались сквозь яркое, кислотно-неоновое свечение динамиков, ночных браслетов и чокеров.
Двинул туда, народ расходился передо мной, словно вода перед Моисеем. Парню, что меня встречал, помогали встать на ноги. А не такие здесь уж и нелюди, как мне казалось изначально.
За дверью она.
Словно как в тот самый первый день, только иначе. Ослабшая, пьяная, глупо улыбающаяся, безвольно отдалась в руки какому-то лысому обсосу. На полу валялся брошенный бюстгальтер. Ладонь пацана юркнула в и без того тугую тряпочку трусиков, на лице то ли улыбка вожделения, то ли оскал ужаса.
– Руки убрал, – мне хватило здравомыслия на спокойствие, хотя хотелось его придушить прямо здесь. Словно взятый с поличным на краже, бедолага картинно, как в старых комедиях, вскинул руки, раззявил рот, как будто бы забыл, как дышать.
Через дверной проëм пялились сотни глаз. На смену страху пришло недоумение. Вскоре оно сменится справедливым возмущением, а после проснëтся и крысиное чувство локтя.
Пора было уходить.
– П-пап? Эт-то ты? Это не то… о чём ты подумал…
Наклонился к самым губам, чтобы услышать. Она пьяно мямлила, была не в себе. Пьяный угар кружил бедняжке голову.
Взял еë на руки, полуобнажëнную понëс подальше отсюда. Безликая одурманенная масса ещë не успела прийти в себя, ещë было время. Я плюнул на оставленную здесь одежду, вышел прочь.
Прерванное веселье продолжится, разбитый нос вправят. Что-то подсказывало мне, что такое здесь не редкость, а на душе всë равно погано. Глянул на зажмурившуюся, плавающую в своих снах Оксанку. Меньше всего ожидал, что именно она нагадит мне прямо в неë.
Злость потом, ругань потом. Всë потом. Сейчас главное уйти.
Нина достойно держала оборону. От моего взгляда не ушла то ли ухмылка, то ли насмешка на еë лице. Опустившая взгляд полнушка была готова разрыдаться, не иначе психолог била ей прямо в сердце.
Может, стоило пустить еë в этот притон вместо себя? Уверен, она проложила бы себе дорогу словами, а побитый мной доходяга умолял бы сломать ему нос.
Потому что так менее болезненно.
Едва завидев меня, она стащила с себя пальто. Словно покрывало оно окутало покрывшееся мурашками озябшее тело Оксаны. Когда-то здесь было коридорное отопление, но батареи давно растащили.
Подруга пожертвовала свою смешную шапку с помпоном.
– Замëрзнете, – хрипло предупредил их обеих. Ответить решилась только Нина.
– Се ля ви. Плащ завтра принесëшь.
Кивнул ей вместо ответа, как будто у меня закончились слова.
Домой не шëл, почти бежал. Оксанку тошнило, и редкие патрульные СТО-ражи останавливали на нас взгляд. Один остановился на машине, и я подумал, что всë, приплыли.
– Подбросить? – только и спросил он. А мне-то думалось, запросит документы, мало ли куда здоровенный мужик тащит завëрнутое в пальто полуголое тело?
Отказываться не стал.
– Жена?
– Дочь.
– Паршиво. У меня такая же егоза подрастает. Берегите еë и себя.
Жуткий дракон ждал в парадной родного дома. Римма Юрьевна, смогу ли как и прежде теперь звать еë мегерой, словно ждала моего появления.
– Ирод! До чего девчонку довëл? Я в полицию напишу!
– Хоть президенту. С дороги.
Удивительно, но она отступила, пустив к лифту.
– Йа… п-плох-хая дев-вочка, да, пап?
Как будто ей хотелось подтверждения. Не ответил.
Глава 6
Уснуть не получилось, в голове стоял отчëтливый железнодорожный шум. Сколько там времени прошло, половина месяца? С появлением Оксанки привычная жизнь села в поезд без обратного билета.
А теперь история повторилась. Едва нечаянная дочь прижилась, как от еë скромности и покорности и след простыл.
Вспомнил, что было вчера. Бестолковые поиски, кусачий уличный мороз. Ужас, плескавшийся в глубине глаз Оксанкиной подруги.
И беспомощность.
Ощутил, что могу расколотить руками танковую броню, но не в силах склеить нечто, давшее трещину в душе юной девчонки.
Мира обозвала Нину змеëй. Сложно её винить. Каждое слово психолога, даже когда пыталась утешить, было насквозь пропитано ядом.
“До этого она жила в токсичном обществе среди запретов и нелюбви. Она привыкла держаться там, отрастила броню, но вот теперь заглянула в дневник вашей жизни.