Пятая балерина

– Не такая уж редкость.

– И в две тысячи семнадцатом забрал содержимое.

– Забрал.

– А теперь ячейки нет.

– Нет.

Я наклонился к нему, и он не отодвинулся, а посмотрел на меня прямо, как смотрят люди, которые давно приучились не бояться близкого разговора.

– А кто, кроме вас, знал, что ячейки нет?

Он задумался, потёр подбородок, посмотрел в потолок.

– В депозитарии я, покойный Виктор Иванович и, наверное, Стас Викторович. Больше никто. Клиенты этой информацией не располагают.

– А кто-нибудь спрашивал про эту ячейку в последние месяцы?

Он задумался ещё дольше, и я понял, что за эти секунды в его голове идёт нехитрая арифметика: сказать или не сказать, а если сказать, то сколько.

– Спрашивал.

– Кто?

– Не помню. Мужчина средних лет, представился адвокатом, сказал, что он поверенный некоего лица, которое двадцать лет назад арендовало здесь ячейку. Хотел уточнить, сохранилось ли содержимое.

– Когда это было?

– Месяц назад, может, полтора.

– Вы ему что сказали?

– Правду. Что ячейки нет, что содержимое забрано в две тысячи семнадцатом.

– А имя лица, которое он представлял, назвал?

Гринько поднял глаза, и мне на секунду показалось, что он ждал этого вопроса всё утро.

– Назвал. Только я тогда не придал значения. Артур Валентинович Лис.

Ева очень медленно выдохнула, а я посмотрел на Погодина, и он побледнел так, как бледнеют люди, которым только что подтвердили худшее из подозрений.

– Стас Викторович, – сказал я негромко. – А Виктор Иванович не говорил вам в последнее время ничего странного?

– Странного?

– Странного. Про Лиса, про старые дела, про какую-нибудь вещь, которую он куда-то перепрятал.

Погодин открыл рот, закрыл, снова открыл, и я подумал, что если ему сейчас не помочь, он так и будет ловить воздух ещё пять минут.

– Говорил, – сказал он наконец. – Позавчера. Сказал, что если с ним что-нибудь случится, всё, что нужно знать полиции, лежит у него в кабинете, в верхнем ящике стола. Обычная папка. Синяя.

– Полиция уже забрала?

– Полиция была утром. Кабинет опечатан.

Я встал, потому что сидеть уже не хотелось, а хотелось действовать.

– Едем.

– Куда?

– В его кабинет. В центральный офис, пока полиция не открыла ящик.

– Кабинет опечатан.

– Печати мы вскрывать не будем, мы будем разговаривать с секретарём.

Через сорок минут мы стояли в центральном офисе Кремера, в стеклянной башне у порта, где всё было такое дорогое, что запросто могло тошнить с непривычки. Секретаршу Кремера, худую девушку лет двадцати пяти с красными глазами, звали Настей, и она смотрела на нас так, будто мы принесли ей в подарок ещё одну плохую новость поверх той, что у неё уже была.

– Полиция забрала всё, – сказала она. – Всё-всё. Даже мою флешку с расписанием.

– А из ящика стола?

– Верхний ящик был пустой.

– Пустой?

– Абсолютно.

– Кто заходил в кабинет до полиции?

– Никто. Кабинет закрывался на ключ. Ключ у меня и у Виктора Ивановича.

– Значит, кто-то открыл вашим ключом.

– Мой ключ вот, – она вытащила из ящика стола маленький бронзовый ключик на цепочке и показала так, словно предъявляла улику собственной невиновности.

– Он был у вас всю ночь?

– Всю ночь. Я не выходила из офиса до восьми утра, у меня отчёт горел.

– А кто-нибудь был в офисе ночью?

Она подумала.

– Уборщица. Пришла в полночь, ушла в два.

– Ваша уборщица?

– Наша, Клавдия Петровна. Она уже пять лет у нас.

– Мне нужен её адрес.

Настя вздохнула так, как вздыхают девушки, которые понимают, что вздох ничего не изменит, полезла в компьютер и через минуту распечатала листок. Клавдия Петровна Демьянова, улица Портовая, дом четыре, квартира двенадцать.

Я взял листок, кивнул Еве, и мы вышли.

В машине она пристегнулась и сказала:

– У тебя ошибка в логике. Кремер знал, что за ним придут. Синюю папку он бы не оставил в верхнем ящике стола, это первое место, куда посмотрит и убийца, и полиция.

– Согласен.

– Значит, папка приманка.

– Возможно.

– Или её и не было никогда, а Погодин врёт.

– И это возможно.

Она посмотрела на меня сбоку, и в этом косом взгляде было немного больше живого, чем во всех предыдущих.

– Как ты выбираешь, кому верить?

– Никому. Я выбираю, кому верить меньше.

Она усмехнулась. Первый раз за утро, и мне подумалось, что усмешка ей идёт даже больше, чем ровный серый взгляд, но я не стал говорить это вслух.

Я завёл машину и через двенадцать минут мы позвонили в квартиру номер двенадцать по улице Портовой, дом четыре. Дверь никто не открыл. Я позвонил ещё раз, для порядка. Из-за соседней двери вышла женщина в халате, с бигуди и с выражением лица, которое обещало разговор.

– Клавдию ищете?

– Её.

– Так она уехала утром, с чемоданом. Сказала, к сестре в Ростов. Насовсем.

Мы с Евой переглянулись в третий раз за утро, и я подумал, что при таком темпе переглядываний мы к вечеру исчерпаем весь свой лимит и перейдём на разговоры глазами напрямую. Первый свидетель исчез до того, как стал свидетелем, а это в моём опыте означало ровно одно: кто-то работает быстро, чисто и с очень хорошим списком.

* * *

ГЛАВА 5. СТРАХОВАЯ ПРОВЕРКА

Вторник, 14:30

Офис «Балтик Иншур» занимал три этажа в новом здании на Соборной, и всё в нём выглядело так, как выглядят офисы страховых компаний по всему миру: серо, вежливо и очень скучно. Ева провела меня через свой отдел, где за мониторами сидели молчаливые люди в одинаковых серых свитерах, и завела в маленькую переговорную комнату без окон, в которой пахло старым ковром и свежим кофе.

– Тут не пишут, – сказала она. – Проверено.

– Кем?

– Мной.

Она положила на стол ноутбук, открыла его, и экран показал таблицу с несколькими десятками строк.

– Полисы Кремера. Все, за последние десять лет.

Я наклонился и стал смотреть, стараясь не думать о том, что её духи снова цитрусовые, а голова у меня и без духов уже слегка кружилась от бессонной ночи.

– Что я должен увидеть?

– Дату.

Я вгляделся. Один из полисов был помечен красным. Дата оформления тридцать первое сентября две тысячи двадцать четвёртого года.

– Тридцать первое сентября, – сказал я. – Такого числа не бывает.

– Именно.

– Ошибка оператора?

– Полис оформлялся электронно. Электронная система не позволяет ввести несуществующую дату, технически невозможно.

– Но эта дата стоит.

– Стоит. И полис действителен, по нему уже сделана одна выплата.

– Кому?

– Некоему И. П. Скрипко. Три миллиона четыреста тысяч. По страховому случаю, гибель имущества при пожаре. Пожар случился на складе в промзоне пятнадцатого августа.

– А склад чей?

– Формально ООО «Портсервис», фактически фонд «Ясный день». Учредитель Артур Лис.

Я сел, потому что стоять при таких новостях мне уже надоело.

– То есть у Кремера был полис с фальшивой датой, по которому он выплатил три миллиона фонду Лиса.

– Не Кремер выплатил, а компания. Кремер подписал акт, без него выплата не прошла бы.

– Ева, это отмывание.

– Это может быть отмывание, а может быть плата за что-то.

– Плата за что?

– За тишину. Или за услугу. Или за право оставаться в живых.

Я потёр глаза, и мне показалось, что под веками у меня уже насыпан песок с целого пляжа.

– Ты давно это нашла?

– Три недели назад. Я готовила плановую проверку Кремера, копнула глубже, нашла эту дату и ещё восемь странностей. Начала копать. Через неделю мне позвонил Кремер сам, сказал, что хочет встретиться, что у него есть предложение.

– Какое предложение?

– Я не узнала. Встреча была назначена на завтра, не сегодня. Он не дожил один день.

Я долго смотрел на неё, а она спокойно выдержала мой взгляд, и это меня раздражало и одновременно радовало.

– Ты мне это только сейчас говоришь.

– Я тебе это говорю ровно тогда, когда решаю тебе доверять. Извини.