Осколки Мира. Острова новой жизни

Оружейку нам тоже не забыли показать. Столько всего — будто второй взвод в одиночку собрался отбивать у зомбаков всю планету! Мы с Лёшкой попускали слюни на такое изобилие и сразу почувствовали себя нищими. Чтобы не культивировать в себе это неприятное чувство, быстренько ушли подальше от запретного плода и под предводительством принимающей стороны отправились в учебные классы заниматься тактической проработкой плана операции на предмет совместных действий.

Засели там вчетвером: мы с Лёшкой, капитан Соколов и командир второго взвода — эстонец с распространённой в этой стране фамилией Тамм, что означает «дуб». Дубинин, как вариант перевода на русский. Буду теперь называть его так. А всех лейтенантов начальство пока распустило к своим бойцам, обещая потом довести до них все подробности готового плана.

Мы потратили на это полезное дело всё оставшееся до обеда время и успели накидать примерную систему тактического взаимодействия.

Начало операции Бородин со своими сослуживцами назначил на сегодня, точнее — на 4 часа утра следующего дня. Нам следовало встретить обе группы бойцов на хуторе ровно в половине третьего ночи. От нас каждому командиру тактических групп требовалось выделить по одному человеку, сносно знающего прилегающую к посёлку местность. Но я настоял, чтобы в состав каждой группы включили двоих наших бойцов — в среднем каждый из них хорошо знает район размещения бандитов. Во всяком случае, со всеми подробностями его расположения на карте все ознакомлены, да и бывали там проездом не раз.

С ведущими этих двоек я познакомлю вас позже, но это будут самые знающие местную топографию люди. Они проводят вашу технику до места, и после высадки десанта, если будет нужно, смогут стать проводниками и бойцами в пешем поиске. Не знаю, для второй группы такая инициатива будет актуальна или нет, но первой точно пойдёт на пользу.

Мои дополнения были приняты, и мы продолжили прорабатывать остальные детали. Однако закончить не успели — началось обеденное время. Мы, захватив всех наших пацанов и девчонок в сопровождении Соколова и Дубинина, отправились в офицерскую столовую — как говорят в армии, принимать пищу.

За обедом также нашлось время поработать с картами, определить частоты и позывные для связи — как до прибытия групп, так и в их составе. Нам присвоили сразу пять позывных. Один — для связи на подходе к хутору. Тут я сам подсказал капитанам наш внутренний, юмористический позывной под кодовым словом «Дача». Его нам и оставили для радиостанции, что стояла в связном «Джипе» Wrangler.

Как раз во время обеда я окончательно решил, кого из моих бойцов необходимо включить в ночную операцию. Лёшка поддержал моё решение.

Ещё четыре позывных включали мой личный — «Гром» — как командира всей группы задействованных гражданских. Для остальных — Лёшки, Эдика и Димы — придумали временные позывные: «Золотой», «Серебристый» и «Розовый». Такая цветовая система позывных часто используется в натовских спецподразделениях, возможно, даже в разведке. Обычно ограничиваются четырьмя цветами — красный, синий, жёлтый, зелёный, — поэтому наши варианты не должны вызвать недопонимания в эфире. Почему мы с Лёхой выбрали именно эти цвета? Наверное, потому что в эфире они будут звучать как «Голден», «Сильвер» и «Пинк» — точно не запутаемся.

Закончив обед часов в три дня, мы вернулись в расположение взвода. По пути нам встретилась странная процессия: работяги в серых спецовках под охраной группы бойцов. Рабочие были одеты в новенькие, чуть пыльные комбинезоны, но на груди у каждого нашит лоскут ткани с личным номером. Я поинтересовался, кто это такие. Офицеры ответили, что это местные заключённые — бандиты, убийцы, воры и прочие преступники, которые после конца света решили не менять профессию и были захвачены в плен. Теперь все они принудительно трудятся на стройках народного хозяйства.

Ещё в самом начале строительных работ командование решило не выносить смертных приговоров. Вернее, приговоры выносятся, но не приводятся в исполнение — ведь после катастрофы количество людей сильно сократилось. Это акт гуманизма и прагматизма одновременно. Нужно очень сильно преступить закон, чтобы сразу нарваться на расстрел. Чаще всего трибунал приговаривает к немедленному расстрелу только за насилие над детьми. За этот месяц вынесено всего порядка двадцати таких приговоров, а все остальные преступники трудятся на благо людей.

Причём не рабским способом. Да, над большинством из них висит расстрельный приговор, но с ними работают, пытаются перевоспитывать и мотивировать другими средствами, помимо грубой силы. Лёгкие статьи имеют свой срок — от года до пяти лет. За это время заключённый работает и учится, получая полезную профессию. «Расстрельные» тоже учатся, всех «крайнего отрицалова», но их всегда отделяют от общей массы и переводят на строгий режим, ожидая, пока эта «отрицальная муть» не выветрится из их голов. Время заключения у всех с расстрельным приговором — бессрочное, но начальство зорко следит за ними и при хороших показателях может переводить их на срок. Такая возможность «встроиться в социум» через труд для многих является куда более мощной мотивацией, чем прямое принуждение.

Я хотел расспросить подробнее обо всех тонкостях этой пенитенциарной системы, но, к сожалению, мы уже пришли на место. Времени на разговоры не осталось — нужно было заниматься продолжением подготовки к операции.

Ещё часа два ушло на проработку дополнительных моментов, которые сейчас даже перечислять не имеет смысла. Одним словом, за это время успели накидать ещё три плана действий на разные варианты развития операции. Затем поехали на полигон, чтобы отработать хоть какую-то имитацию боевого слаживания — на большее времени всё равно не оставалось. Димка не смог принять в этом участия, так как остался на хуторе.

После практических занятий удалось познакомиться с бойцами и офицерами мифической группы быстрого реагирования, про которую упоминал Сокол. Они тоже приехали отрабатывать взаимодействие. Из рассказов этих мужиков мы узнали, что командование всего день назад надергало их из разных рот — пусть и лучших из лучших. Выдали новое оружие и технику, и теперь они вынуждены соответствовать повышенному статусу, стараясь из толпы солдатиков с автоматами превратиться в спаянный общими усилиями инструмент воздействия. В скором времени они могут стать ещё одним элитным подразделением в части — помимо разведки и групп антитеррора.

К вечеру погода совсем испортилась: небо затянулось тучами, потемнело, накрапывал мелкий дождь. Поэтому мужики решили ускорить обучение и, пока непогода не разыгралась, свалить с продуваемого всеми ветрами полигона. Мы пожелали им удачи, погрузились в машины и поехали обратно в часть — отчитаться командованию о готовой версии плана тактического взаимодействия. Заодно я хотел уточнить некоторые детали, не входившие в зону компетенции обоих капитанов.

Бородина нам удалось застать на службе — иначе пришлось бы отложить эти вопросы до следующего визита. Сначала он выслушал своих офицеров и одобрил все дополнения к плану, правда, добавил к ним несколько своих, которые мы пока оставим за скобками. Затем он отпустил обоих капитанов и перешёл к расспросам нас с Лёхой, остался очень доволен нашими впечатлениями об улучшении бытовых условий войск.

Видя его благостное настроение, я решил перейти в атаку и выпросить несколько арамидных шлемов — ведь головы его бойцов от осколков и не очень быстрых бандитских пуль защищены отлично, а мы всё в пластике суёмся в разные авантюры. Для этого я даже снял свой шлем и постучал им о край стола.

Полковник не поскупился: позвонил на вещевой склад и приказал записать за нами шесть «ушастых» арамидных шлемов типа MICH 2000. Всё это добро он распорядился отправить посыльным прямо к штабу. Тогда Лёха спросил Бородина, есть ли возможность выдать нам бронепластины посерьёзнее, но облегчённые — типа «Гранит Бр-4». А то мы со слабенькими воюем, всего третьего класса защиты — они держат максимум .308 калибр, да и то не бронебойную пулю.

Наш визави пообещал уточнить наличие на складах и набрал номер зама по тылу. После пятнадцати минут переговоров он повесил трубку и объяснил, как можем получить искомое. Нужные пластины на складе вооружений были — почему там, а не на вещевом, я не знаю. Правда, прапор отпустил своего помощника на ужин (время уже перевалило за девять вечера), поэтому доставить их сейчас некому — придётся самим завтра забирать.

Мы поблагодарили полковника, который напоследок потребовал от нас обещание заехать в эту пятницу.

— Сегодня и завтра вы участвуете в операции, — продолжил Бородин, заговорщицки подмигнув нам с Лёхой. — После её завершения вашему составу нужен будет отдых. Поэтому разрешаю до пятницы никуда не ездить и восстанавливать силы. Все подробности обещаю рассказать потом.

— Щас мне не до этого, — отрезал Бородин, — но появились кое-какие новости, которые я узнал во время поездки к коллегам. Как раз успею утрясти все детали за неделю, и в пятницу смогу предложить вам нечто такое, от чего никто не сможет отказаться.

— Заинтриговал, гад, — обрадованно сказал я Лёхе, когда мы вышли из кабинета. — Что же он такое задумал?

— Да чёрт его знает, — ответил друг. — Только ты пока своего хорька придуши, которого иногда ещё жабой называют, а то напридумаешь себе золотые горы, а там — пшик.

— Всё возможно, — пробормотал я. — Хотя не могу ничего с собой поделать — страсть как интересно.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. На стоянке рядом с нашими машинами стоял посыльный внедорожник — Mercedes-Benz 250. Эстонский капрал передал нам шесть коробок со шлемами, поочерёдно доставая их с задних сидений. Закончив разгрузку, он завёл джип и с тарахтением мотора умчался обратно.

— Ну что, наконец-то всё? — обратились к нам ужасно заскучавшие Эдик и Саня. — Девушки уже спят прямо в машинах, да и нам пора домой, вроде как.

— Понимаю, ребят, не кипишуйте. Сейчас ещё на склад заскочим — и возвращаемся. Сам уже вымотался за день: встали рано, а нам ещё и ночью в поход. Садитесь, поехали быстрее!

Мы расселись, завели двигатели и поехали на склад к знакомому прапорщику. Там пришлось проволочиться ещё минимум полчаса благодаря излишней любознательности старого служаки. Прежде чем получить требуемое, пришлось вкратце пересказать все наши приключения за время разлуки. Затем прапор живо заинтересовался новым джипом Audi в нашей коллекции, даже предлагал за него деньги — или то, что сейчас выступает в их качестве. Я пообещал подумать, сославшись на спешку, усталость и желание поскорее домой.

Одним словом, выехать с территории части раньше половины одиннадцатого нам не удалось. Дождь заливал стёкла, но дворники пока справлялись. Я вёл машину ровно, не слишком разгоняясь, чтобы не заставлять задние машины колонны нагонять нас. Минут через пятнадцать дождь закончился, но небо по-прежнему тяготело над нами, переливаясь под тяжестью набранной тучами воды тёмными оттенками. Постепенно начало смеркаться, хотя мы уже почти приехали.

Слева показался замертвевший городок — от него до нашего хутора оставалось всего тринадцать километров, семь из которых мы проскочили минут за пять. Тут шоссе уходило дальше вперёд, а нам пора было сворачивать налево. Так и сделали.

«Всё, считай, уже дома», — пронеслось в голове, когда мы проезжали развилку метрах в сорока от съезда с шоссе.

И тут мир взорвался.

Едва мы с Сашкой проскочили её, из-за поворота ударил яркий свет фар, высветивший Лёхин Opel. Затем воздух разрезала длинная пулемётная очередь. Оглушительный рёв, похожий на работу гигантского перфоратора, разорвал тишину, заглушив все другие звуки — скрежет шин, наши крики, даже моё собственное сердцебиение. Несколько пуль забарабанили по его машине.

Засада. Блядь. Засада! — пронеслось в голове со скоростью пули. Откуда? Кто? Лёхин «Опель» — единственная цель. Нас уже не видят, успели проскочить. Значит, есть шанс. Холодная тактическая схема молниеносно наложилась на взрыв животной ярости. Их свет ослепил их же. Надо уходить с линии огня. Сейчас!

Перепутать я не мог — пулемёт MG3, скорее всего. Звук — будто от перфоратора. Блядь, это же знаменитая «циркулярная пила Гитлера» — или, вернее, Меркель, или кто сейчас там вместо неё.

Я сжал кнопку передачи на гарнитуре до хруста и заорал: — Всем полный газ! Уходим на скорости за поворот!

Дорога изгибалась направо градусов на двадцать — чтобы уйти с линии огня, этого хватило. Я следил в зеркало: Лёхин внедорожник, набирая ход, нёсся за нами. Фух, значит, никого не зацепило.

Но секунд через тридцать из-за поворота выскочил незнакомый пикап. В зеркале был виден стрелок с пулемётом, чья голова маячила на фоне светлой полоски заката. Вечер снова прорезала очередь, ушедшая чуть выше и правее наших машин. Видно, не справился пулемётчик с отдачей после манёвра на такой скорости.

— Проклятье! — ору в микрофон, и мой голос тонет в какофонии выстрелов и помех. — Колонна, я вас пропускаю слева! Гоните вперёд, постоянно виляя! Метров через сто мы уходим в правый кювет — попробуем отсечь преследователей огнём. Если не удастся — уходите в левый, на поле, там, где кусты!

С этими словами я резко ушёл на правую часть дороги, пропуская машины друзей вперёд. Затем затормозил, одновременно разворачивая джип, и бросил его в кювет. Пули следующей очереди дырявили дорогу, рикошетя трассерами в небо. Одна из них, отражённая от покрытия, высекла короткую, злую искру на кузове, осветившую салон на долю секунды.

— Выскакивай! — кричу брату, обалдевшему от происходящего.

До преследователей метров триста. Прячась за машиной, я навёл прицельную марку на светлый силуэт пикапа и высадил весь магазин, затем быстро сменил на новый. Мои пули били в капот и радиаторную решётку. Эдька справа работал короткими очередями, пытаясь выцелить пулемётчика.

При первых же выстрелах с нашей стороны пикап затормозил в пол и ушёл в кювет на противоположной стороне дороги так, что насыпь прикрыла его до середины кабины.

А в нас с братом тем временем прилетела полноценная очередь из пулемёта. Пули забарабанили по крыше «Патруля», и мы с Эдькой рухнули в придорожную траву. Стекло задней двери треснуло, и в салон, словно блестящие осколки нашей старой, относительно спокойной жизни, посыпались мелкие алмазы закалённого стекла.

Пикап медленно двигался по полю в нашу сторону. Пулемётчик в кузове сидел очень высоко, поэтому простреливал большую часть нашего импровизированного окопчика. Мы с братом зарылись в самую глубокую часть ложбинки. Загнав нас туда, пулемётчик короткими очередями по три патрона стриг траву над головами, не давая высунуться, пока водитель подводил машину всё ближе.

Я оставил Эдьку лежать на месте и пополз назад к своему внедорожнику — здесь ложбинка была поглубже, травы побольше, да и пули сюда пока не долетали. Надо было посмотреть, куда успели уйти наши.

Чуть приподнявшись, я увидел: метрах в двухстах за кустами остановились наши джипы. Видимо, Лёшка не захотел нас бросать и тоже решил отбиваться.

И тут со стороны пацанов громко хлопнуло, и в пикап, вспыхнув белыми искрами, полетела противотанковая граната. Она ударилась в борт и взорвалась внутри, раскидав трупы, оружие и обгорелые обломки по полю и дороге.И после оглушительного рёва пулемёта наступила оглушительная, давящая тишина, от которой звенело в ушах.

— Блин, а я на адреналине совсем позабыл про «Мухи»! — выругался я.

В ухе хрипло заговорил голос Лёхи: — «Гром», уроды все умерли, можете выходить. Как понял?

— Понял, выходим! — радостно крикнул я в микрофон. — Ты нам сейчас жизнь спас, а то я про эти гранатомёты и не вспомнил.

— Не спеши радоваться. Один «трёхсотый» у нас… Тяжёлый. Алёна. Надо срочно до дому, а то можем не довезти.

Сердце упало в пятки. «Трёхсотый». Алёна. Я обернулся к своему «Патрулю», чтобы ехать к Лёхиной машине, но ноги вдруг стали ватными, когда до меня наконец дошёл весь ужас его слов. Я зажал кнопку вызова, и голос мой стал чужим, пустым:

— Понял, — упавшим голосом сказал я. — Грузимся и выезжаем. Конец связи.

Ко мне подбежал ошарашенный Эдик с немым вопросом в глазах.

— Давай потом, братишка. Садись и поехали, надо спешить.

Я вырулил внедорожник на грунтовку. Машины ребят уже пылили вперёд, и догнать их я смог только перед самым домом, когда они уже сворачивали во двор. Бросив машину на въезде, я закинул автомат в салон и побежал к дому.

Влетев на кухню, я увидел Саныча, пившего чай с Пашкой.

— Дядька, командуй давай быстрей! Грей воду, со стола всё убери и тащи большую аптечку! Раненый у нас! — выпалил я дрогнувшим голосом.

Затем вернулся на крыльцо, к простреленному Лёхиному джипу. Рядом стояла вся забрызганная кровью рыдающая Полинка — это она зажимала раны Алёнки, пока мы вели бой. Эдька стоял у открытой двери, гладил по руке и успокаивал нежными словами бледную как смерть жену. Остальные тоже были рядом, пытаясь помочь чем могли.

Тем временем брат осторожно приподнял Алёну с кожаного сиденья джипа и приставными шагами понёс её к кухне. А на сиденье всё просто плавало в крови.

Я поспешил за ним следом, идя по дорожке из алых капель.

— Клади сразу на стол! — подсказывал я брату. — Нужно все раны обработать! Саныч, найди в аптечке медицинские ножницы! Надо быстро всю снарягу и одежду срезать!

— Лёша, приступай к работе, — сказал я напоследок. — Надо девочку заштопать и кровь остановить.

С этими словами я вышел во двор — не в силах было на это смотреть.

Посидев снаружи, меня немного отпустило, и я принялся изучать Лёхину машину. Окна все целы, а в дверь с левой стороны, где сидела Алёна, влетело шесть пуль. Одна ушла в сиденье — вот видно входное отверстие, из которого торчит поролон. Ещё одна дырка наверху пробила подголовник и вылетела почти в крышу — вон светится выходное отверстие на фоне дворового фонаря. Две пули прошли навылет, окровавленые дыры в спинке сиденья. Больше выходных дыр я не вижу — видимо, остальные две попали в Алёнку и застряли. Тогда дело хреновое.

Надо поглядеть на броник, сколько пуль он словил. Так и сделал. Прокрался на кухню, где потерявшей сознание и прерывисто дышавшей девушке тампонировали раны и накладывали давящие повязки. Схватил брошенный на пол броник, оглядел со всех сторон. Так и есть: мягкая кевларовая боковая панель, рассчитанная в основном на осколки, прошита насквозь, торчит мясо кевларового пакета. Пуля свинцовая, в медной рубашке — вон её кусочки торчат из места попадания. Вторая пуля чиркнула по самому верху, почти под мышкой, и ушла в тело пробив его насквозь. Эх, не повезло Алёне… ещё бы пару секунд — и очередь ударила бы её не в бок броника, а в заднюю бронеплиту. Отделалась бы сломанными рёбрами и парой синяков, а не тремя пулевыми ранениями.

Тем временем Лёха закончил свою работу и отошёл от стола.

— Ну как? — спросил я его с надеждой в голосе. — Жить будет?

— Не знаю, Ромка, — выдохнул друг, снимая с рук окровавленные медицинские перчатки. — Очень уж серьёзные раны. И пули я не нашёл, и достать не смог, кроме одной — та сломала ребро и застряла в мышце. Лопатка раздроблена, сердце, к счастью, не задето, зато лёгкое пробито — может случиться пневмоторакс. Надо вызывать медицинский борт, пусть везут её к хирургам. Нужно срочно операцию делать, а на месте всё, что я мог, уже сделал.

Я вышел из кухни и пошёл к «Ренглеру», сел на водительское место и начал вызывать военных. Мне ответил молодой солдатик, по голосу — совсем ещё ребёнок. Я объяснил ситуацию и попросил побыстрее связаться со мной после того, как он доложит начальству.

Потянулись минуты томительного ожидания. Минут через семь пришёл долгожданный вызов. На том конце говорил уже не парнишка, а местный военный хирург. Он попросил меня рассказать о характере ранений, их количестве и сложности, о том, какие меры мы уже предприняли.

Тут я не выдержал и сорвался окончательно. Стиснув гарнитуру в ладони и вжав клавишу передачи, я выплеснул в эфир всю бурю переполнявших меня чувств:

— Блядь, да какие нахер меры?! Наложили повязки и остановили кровь! У меня тут девушка умирает, мне нужен медицинский борт с хирургами прямо сейчас, а вы мне тут ещё вопросы задаёте, викторину устроили! Давайте скорей!

— Не волнуйтесь так, милейший, — спокойно ответил голос. — Бригада врачей готова выехать к вам через десять минут.

Тут из дома, пошатываясь, вышел брат. Подошёл к машине, сел на соседнее сиденье, обхватил руками голову и прошептал:

— Ромка… прекращай звать врачей. Они не помогут. Её больше нет… умерла, не приходя в сознание.

Я вдавил кнопку передачи и сказал хирургу последние слова:

— Спасибо вам огромное… не надо нам врачей. Она умерла.

Слёзы катились по лицу брата — я раньше никогда не видел его плачущим. Одетый в испачканный багровой кровью камуфляж, Эдька согнулся ещё ниже. Спина его часто вздрагивала, пальцы, сведённые на затылке, были сжаты до белизны в суставах.

— Братка, — обнял я его. — Не знаю, что сказать… Да словами тут и не поможешь. Мы все любили Алёнку, и теперь в наших сердцах умерла частица, её олицетворяющая. Я понимаю твоё горе, отлично понимаю — впрочем, как и все здесь. Но сейчас нам нельзя раскисать и терять время. Но я тебе обещаю: сегодня все те мрази, кто отнял у тебя супругу, — вернее, те, кто замыслил и подготовил эту засаду, — получат заслуженную кару. Причём ты ведь сам сможешь сегодня ночью их покарать. А пока у нас осталось одно незаконченное дело. И тебе необходимо его закончить, несмотря на весь ужас и абсурдность ситуации. Иначе никак. Пусть твоя пуля станет для жены последним прости…

— Я наверное не смогу, — выпрямился Эдька, вытирая рукавом слёзы.

— Раз так, то давай я сделаю это за тебя, брат. Пусть моё прощание с Алёной прозвучит для неё последним выстрелом в её жизни и смерти.

— Нет, — встрепенулся Эдик. — Я должен сделать всё сам. Я уверен, она этого бы хотела. Чёрт! — выдохнул он через секунду, и на глаза его навернулись новые слёзы. — Ты даже не знаешь, какая злая гримаса у нашей судьбы! У меня с женой в последнее время не ладилось, отношения выгорели. В общем, оно и понятно — жизнь в таких условиях не подходит для женщины, особенно с детьми. Поэтому она хотела забрать детей и переехать с ними в посёлок при военной части. Мы даже сегодня смогли сходить и договориться о приёме их троих в состав жителей посёлка. Ей и детям уже квартиру выделили…

— Как хорошо, — снова зарыдал брат, закрыв глаза рукой, — что уже ночь и девочки спят… что им не пришлось этого всего увидеть. Даже не знаю, что я буду им завтра говорить… Это всё несправедливо и очень жестоко…

Выслушав весь этот монолог, который рвал мне душу не меньше, чем брату, я огромным усилием воли не позволил себе пустить те единственные, предательские слёзы, которые уже начали затуманивать взор.

— Это чудовищно, — выдохнул я сокрушённо, пытаясь отогнать картину подобного повторения с моими близкими и подавляя в себе любую возможность дать слабину. — Но, к сожалению, у нас очень мало времени. Нужно идти, братишка.

Сжав яйца в кулак, я открыл дверь и вылез из джипа. Брату не оставалось ничего другого — он тоже открыл дверь, жадно хватая ртом влажный ночной воздух, пытаясь успокоиться.

Я обошёл машину, подхватил Эдика под руку, и мы пошли к дому.

На кухне сама собой организовалась целая поминальная процессия. Алёна, будто живая, умытая и плотно замотанная в пару одеял, лежала на столе, а вокруг столпились все взрослые домочадцы, стараясь успеть проститься с ней, пока не началось страшное оживление. Все женщины плакали, а мужчины стояли с хмурыми лицами, грустно смотрели на покойницу и терли красные глаза. К счастью, они всё уже понимали.

Алёну похоронили за баней, в живописном месте на краю леса, успев до начала любых метаморфоз произвести контрольный выстрел. После него дали салют из автоматов над телом одиночными, а потом вшестером почти час копали могилу и засыпали её, погребая под кубометрами земли ставшего всем нам родным человека.

Эдька, выполнив свой последний долг перед женой, ушёл на чердачную вышку. Я на всякий случай решил пока приставить к нему Диму — мало ли чего при таком горе он может учудить, тут и до суицида недалеко.

Время неумолимо неслось вперёд, а на кухне повисло тягостное молчание. После поминок — для этого Саныч налил каждому в стакан по сто грамм водки — только алкоголем можно было хоть немного успокоить нервы. Все занимались делами: женщины и девочки, рыдая, мыли полы и мебель от кровавых подтёков, чтобы утром дети брата не увидели весь этот ужас и не узнали о смерти своей мамы. Официальной версией выбрали ту, что Алёна осталась работать в части, и если у неё получится, через несколько месяцев она вернётся.