Нулевой каталог : Библиотекарь по контракту

Глава 2. Книга, которой нет

— Не трогай её, — сказала Нина.

— Я надел перчатки.

— От проклятия, которое двадцать лет ждало именно тебя, латекс точно поможет.

— Это не латекс. Трёхслойный экранирующий материал.

— Тогда всё в порядке.

Нина не отрывала взгляда от чёрной книги. Я тоже. Книга лежала на полке между пустым держателем для карточек и коробкой с обломками шумерской таблички, ещё утром признанной студенческой подделкой. Ничего угрожающего в ней не было — по крайней мере, на первый взгляд. Она не светилась, не дымилась и не пыталась вступить с нами в переговоры.

В нашем отделе это уже считалось хорошим признаком.

Плохим было то, что камеры её не видели вовсе.

Я остановился в трёх шагах от стеллажа и достал служебный арканометр — небольшой прибор, похожий на непомерно толстый телефон с тремя сенсорами на верхней грани. Обычно он определял активные заклинания, остаточную энергию и тип защитной печати. При работе с особенно неприятными предметами прибор мог ещё показать примерное время, оставшееся до прибытия медицинской бригады, — функция, которой я до сегодняшнего дня искренне надеялся никогда не воспользоваться.

Навёл на книгу.

На экране высветилась короткая, издевательски спокойная строка:

«Объекты не обнаружены».

— Ты её видишь? — спросил я.

— Чёрная, толстая, примерно тридцать на двадцать сантиметров. На корешке царапина.

— Я тоже.

— Уже легче. Массовая галлюцинация обычно начинается от трёх человек.

Я провёл прибором вдоль всей полки. Он нашёл металл в держателе, слабый защитный контур вокруг коробки и остаточный след бытовой магии на древесине. Книги для него попросту не существовало — как будто прибор был очень честным и очень упрямым свидетелем, который отказывался лжесвидетельствовать даже ради удобства.

Нина подняла служебный планшет и сделала снимок.

На фотографии полка была пустой.

— Интересно, — сказала она.

— В устах архивиста это слово звучит особенно тревожно.

— Дай мне две минуты.

Она вернулась к терминалу и вывела изображение с камеры на большой экран, потом наложила ночной режим, тепловую карту и данные охранного контура — один слой за другим, как будто пыталась содрать с реальности лишнюю кожу и добраться до того, что под ней. Результат не менялся. Мы видели стеллаж, коробку и пустое место.

Только тепловой датчик показывал слабое пятно. Небольшое, ровное — и слишком тёплое для книги.

Нина увеличила участок.

— Тридцать шесть и шесть, — сказала она.

— Возможно, переплёт простудился.

— У книг не бывает температуры человеческого тела.

— В третьем хранилище лежит сборник заклинаний, который обижается на сквозняки.

— Он хотя бы зарегистрирован.

На тепловой карте пятно дрогнуло. Потом ещё раз. Через равные, слишком равные промежутки.

Нина посмотрела на меня так, будто только что услышала, как в соседней комнате кто-то дышит.

— Оно пульсирует.

Я приложил пальцы к запястью. Пульс был быстрым, около девяноста ударов. Тепловое пятно на экране меняло яркость в точности в том же ритме.

— Не нравится мне это, — сказала Нина.

— А минуту назад было интересно.

— Интересное тоже может тебя сожрать.

По правилам следовало перекрыть отдел, включить тревогу и ждать специальную группу. Та приехала бы вместе со службой Зориных. Книгу запечатали бы, изъяли и поместили в хранилище, к которому я больше никогда не получил бы доступа — ни в качестве сотрудника, ни в каком бы то ни было другом.

Ещё утром такой исход показался бы мне почти идеальным.

Теперь рядом с неизвестным предметом стояли фамилия моего рода, дата его уничтожения и шифр отдела, которого официально не существовало. Отдать всё это людям Гавриила Зорина до того, как я хотя бы прочитаю обложку, означало проявить редкое благоразумие.

У меня всегда были сложные отношения с благоразумием. В основном потому, что окружающие вспоминали о нём именно тогда, когда хотели забрать у меня что-нибудь интересное.

— Сначала проведём первичную проверку, — сказал я.

— А потом вызовем охрану?

— Если предмет окажется опасным.

— Он невидим для камер, имеет температуру человека и бьётся в ритме твоего сердца.

— По инструкции это аномальные свойства. Опасность нужно ещё подтвердить.

— Кто писал инструкцию?

— Человек, которому очень не хотелось вызывать охрану.

Нина тяжело вздохнула, подошла к двери отдела и приложила пропуск к панели. Бронзовые створки бесшумно сомкнулись. По краям, будто по контуру нарисованной от руки границы, вспыхнули синие защитные знаки.

— Десять минут, — сказала она. — Если она заговорит, зашевелится или предложит исполнить желание, вызываем службу.

— Справедливо.

— Если из неё полезут щупальца, я убегаю.

— Тоже справедливо.

— Если щупальца схватят тебя, книгу всё равно придётся отдать Зориным.

— Вот это уже предательство.

Я достал дистанционный захват — шарнирную конструкцию с двумя мягкими лапами, которой обычно перемещали предметы, к которым не хотелось прикасаться даже через защиту. Подвёл его к корешку и осторожно сжал.

Лапы сомкнулись друг с другом, словно книги между ними и не было.

Книга осталась на месте.

Я повторил попытку. Металлические части прошли сквозь переплёт, будто его не существовало вовсе, — и всё же книга отбрасывала тень и слегка продавливала деревянную полку под собой, как будто была настоящей ровно настолько, насколько ей это было удобно.

— Попробуй коробкой, — предложила Нина.

Мы поместили под книгу изолирующий контейнер и медленно подняли его. Коробка прошла сквозь предмет насквозь; на короткое мгновение книга оказалась внутри неё, а затем снова легла на полку — так, будто ничего и не происходило.

— Похоже, она взаимодействует не со всеми объектами, — сказала Нина.

— С полкой взаимодействует.

— Или хочет, чтобы мы так думали.

Я протянул руку.

— Клим.

— Если я не прикоснусь, мы ничего не узнаем.

— Именно эту фразу обычно произносят перед тем, как в отчёте появляется раздел о погибших.

— Можешь потом поставить её в эпиграф.

Книга оказалась тёплой.

Я ожидал сопротивления, удара, хотя бы искры. Ничего не произошло. Пальцы почувствовали шершавую кожу переплёта, лёгкие выступы на корешке и неглубокую царапину, которую заметила Нина. Предмет был совершенно, обескураживающе материальным.

Когда я снял его с полки, арканометр наконец пискнул.

«Обнаружено изменение массы».

— Наконец-то, — сказала Нина. — Положи на весы.

Лабораторная платформа стояла у стены. Я опустил книгу в центр. Экран мигнул, вывел ноль, потом несколько случайных цифр — как будто прибор не мог решить, чему верить.

«0,4 кг».

«12,8 кг».

«78,2 кг».

Последнее значение задержалось.

Нина посмотрела сначала на весы, потом на меня — очень внимательно, тем взглядом, каким смотрят на человека, которого только что заподозрили в чём-то.

— Сколько ты весишь?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Семьдесят восемь.

Показатель изменился:

«78,4 кг».

— Ты только что вдохнул, — сказала она.

— Обычно люди при этом не прибавляют двести граммов.

— Вес лёгких меняется.

— Но вес книги не должен.

— Спасибо, я заметила.

Я отпустил переплёт. Весы снова показали ноль, хотя книга осталась лежать на платформе — совершенно неподвижная, будто выжидающая.

Нина сняла очки и потёрла переносицу.

— Предлагаю всё-таки вызвать охрану.

— Через девять минут.

— Прошло уже двенадцать.

— Тогда мы работаем сверхурочно.

Я поднял книгу и понёс её к изолированной комнате. Пока она находилась у меня в руках, приборы исправно замечали и вес, и тепло. Стоило положить её на стол — показания исчезали, будто предмет существовал только через контакт со мной, и ни секундой дольше.

Изолятор представлял собой небольшое помещение со стеклянными стенами: металлический стол, манипуляторы, вытяжная система. Защитный контур мог выдержать взрыв артефакта второго класса или появление существа размером с крупную собаку.

Более крупным существам полагалось появляться в другом отделе — я всегда считал это разумным разделением труда.

Я положил книгу на стол и вышел. Нина закрыла дверь, включила контур и проверила герметичность, водя пальцем по невидимому шву.

Книга осталась видимой.

— Уже лучше, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я пока ещё её вижу.

Через встроенные манипуляторы открыть застёжку не получилось: металлические пальцы снова проходили сквозь книгу, будто через воздух. Мы проверили ультразвук, спектральный свет и несколько диагностических заклинаний. Для всех систем изолятор оставался пустым.

На обычном стекле книга отражалась, ровно и честно, как отражается любой предмет.

В зеркальном диагностическом экране её не было.

— Может, это иллюзия? — спросила Нина.

— Иллюзия не должна весить столько же, сколько я.

— Хорошая иллюзия должна.

— Зачем?

— Чтобы мы спорили вместо того, чтобы вызвать специалистов.

Она была права. Мне это совершенно не понравилось.

Я открыл журнал новых поступлений и начал заполнять карточку вручную — привычным движением, которое обычно успокаивало не хуже чая.

«Название».

Оставил поле пустым.

«Автор».

Неизвестен.

«Происхождение».

Поставил: предположительно архив Северовых.

Система тут же подчеркнула фамилию красным и вывела предупреждение, будто только этого и ждала:

«Указанный род ликвидирован. Связанные объекты подлежат передаче Императорской палате».

— Вот и причина не регистрировать, — сказал я.

— Ты уже ввёл данные.

— Я не нажал сохранить.

— Княжна Зорина завтра проверит журнал.

— Поэтому до завтра нужно понять, что это.

Нина некоторое время молчала, глядя на книгу так, словно та вот-вот заговорит первой.

— Ты ведь понимаешь, что она могла специально показать тебе карточку?

— Понимаю.

— Возможно, Зорина хотела, чтобы ты нашёл книгу.

— Или хотела проверить, знаю ли я о ней.

— Или книга появилась, потому что она произнесла название.

— Она назвала другой труд.

— Мы не знаем, как он выглядит.

Я посмотрел через стекло. Чёрная книга лежала неподвижно, ровно посередине стола, будто позировала.

— Есть только один способ проверить.

— Ты сейчас скажешь, что нужно открыть её.

— Я не собирался произносить это так зловеще.

— Лучше не получится.

Обычные манипуляторы не работали, поэтому пришлось снова войти в изолятор. Нина осталась у панели аварийного закрытия, положив ладонь на рычаг с такой готовностью, будто уже отсчитывала секунды.

— Если что-то произойдёт, я активирую контур, — предупредила она.

— Я буду внутри.

— Именно поэтому.

— Рад, что наши рабочие отношения основаны на доверии.

— Они основаны на том, что я быстрее тебя бегаю.

Я сел перед книгой.

Вблизи переплёт казался очень старым. Кожа потемнела и растрескалась по краям, но не была повреждена — ни пятен плесени, ни следов небрежного хранения. Я провёл пальцами вдоль обложки и почувствовал едва заметные углубления, спрятанные так глубоко в фактуре кожи, что их можно было принять за случайную выделку.

Под прямым светом их почти не было видно. Я повернул настольную лампу — и тень легла иначе, острее.

На коже проступил знак: дерево с обнажёнными, будто выкопанными наружу корнями.

У меня перехватило дыхание.

— Что там? — спросила Нина через переговорное устройство.

Вместо ответа я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и вытянул тонкую цепочку. На ней висела прямоугольная металлическая пластинка — единственная вещь, найденная при мне в ту ночь, когда я оказался в библиотеке. Я носил её двадцать лет, ни разу толком не рассмотрев.

На одной стороне был тот же знак.

Нина приблизилась к стеклу почти вплотную.

— Ты никогда не говорил, что у тебя осталась родовая печать.

— Это не печать.

— Там герб Северовых.

— В официальном гербе была башня над раскрытой книгой.

— Официальные гербы создают для людей. Семейные знаки бывают другими.

Я перевернул пластинку. На обратной стороне был выбит номер, стёршийся почти до неразличимости:

0-С/17.

Несколько секунд мы просто смотрели на него, будто ждали, что цифры сами о чём-нибудь расскажут.

— Ты знал? — спросила Нина.

— Нет.

— За двадцать лет ни разу не проверил?

— Проверял. По этому номеру ничего нет.

— Теперь есть.

Пластинка нагрелась. Не сильно, но я почувствовал тепло даже через рубашку — как будто металл наконец узнал, зачем его столько лет носили на груди.

Меня затрясло не от тепла. На секунду вернулись запах крови и яблок, холод каменной лестницы и чужая ладонь на плече.

На обложке книги появилась тонкая линия. Она прошла вокруг дерева, спустилась к корешку и закончилась у застёжки.

Раздался щелчок.

— Клим, не открывай.

— Ты же хотела узнать, что внутри.

— Я хотела, чтобы внутри оказался список покупок твоего прадеда. Но книга только что узнала ключ, который нашли у тебя в детстве.

— Значит, список принадлежит моей семье.

— Ты способен относиться серьёзно хотя бы к собственной смерти?

— Когда она произойдёт, обязательно отнесусь.

Я открыл застёжку.

Ничего не случилось.

Контур не сработал. Свет не погас. Из переплёта не вырвались ни пламя, ни насекомые, ни проклятые родственники — вообще ничего, что оправдало бы напряжение последних десяти минут.

— Видишь? — сказал я. — Обычная книга.

Я поднял обложку.

Страницы были пустыми.

Не просто чистыми — на них не было ни единого следа чернил, разметки, старых записей. Бумага выглядела новой, хотя края пожелтели от времени, как будто книгу когда-то очень долго хранили и лишь недавно распечатали заново. Я медленно перелистнул несколько листов. Потом ещё.

Нина включила внутреннюю камеру.

— На экране ничего нет.

— Пустые страницы.

— Нет. На экране нет книги.

Я добрался до середины. На развороте появилась единственная чёрная точка.

Она росла.

Из неё вытянулась тонкая линия, затем вторая. Чернила расползались по бумаге, как трещины по льду, складываясь в буквы.

«Обнаружен незарегистрированный наблюдатель».

— Что ты видишь? — спросил я.

— Какой наблюдатель?

— Значит, то же самое.

Под первой строкой появилась следующая:

«Нина Сергеевна Рубежная».

Нина отступила от стекла — быстро, инстинктивно, как отступают от края крыши.

«Родовой доступ: отсутствует».

«Служебный доступ: отсутствует».

«Допуск к Нулевому каталогу: запрещён».

Защитный экран перед ней погас. Из динамика донёсся короткий треск, а затем переговорное устройство отключилось совсем.

Я вскочил.

— Нина?

Она что-то ответила, но через толстое стекло я не расслышал ни слова. Судя по выражению лица — ничего приятного.

На странице появилась ещё одна строка:

«Продолжение возможно после удаления постороннего лица».

Я захлопнул книгу резче, чем собирался.

Экран сразу включился.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Оно знает моё полное имя.

— Твой пропуск лежит рядом.

— Оно невидимо для терминалов, но читает пропуска?

— Логично.

— Нет, Клим. Ничего из происходящего не логично.

Она открыла дверь изолятора — резче, чем требовалось.

— На сегодня достаточно. Запираем книгу и вызываем специалистов.

Я не спорил. В основном потому, что мне самому хотелось оказаться подальше от этого стола.

Мы положили книгу в сейф для активных артефактов. Как и раньше, переместить её мог только я — так, будто предмет признавал одни-единственные руки во всём отделе. Нина закрыла дверцу, установила механический замок и наложила простую сигнальную печать.

На мониторе сейф отображался пустым.

— Я схожу в серверную, — сказала она. — Проверю, откуда книга могла получить данные пропуска. Ничего не открывай.

— Она в сейфе.

— Ничего не открывай вообще.

— Постараюсь не моргать.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Нина ушла. Бронзовые двери закрылись за ней с глухим, окончательным звуком.

В отделе стало тихо — той особенной библиотечной тишиной, в которой слышно, как гудят лампы под потолком.

Я сел за стойку и попытался вернуться к журналу поступлений. Перед глазами всё ещё стояли чёрные строки с именем Нины, будто вытравленные изнутри. Через несколько минут терминал сообщил, что рабочий день закончен и мне следует покинуть закрытый фонд.

Я отключил уведомление.

Со стороны изолятора донёсся шелест страницы.

Сначала я решил, что показалось.

Потом шелест повторился — размеренный, терпеливый, как будто кто-то методично листал книгу в поисках нужного места.

Сейф оставался закрытым. Сигнальная печать горела ровным синим светом.

Чёрная книга лежала на моей стойке.

Она была открыта примерно посередине.

Я медленно поднялся.

На левой странице появилась каталожная запись:

Объект: Клим Андреевич Северов

Категория: запрещённое издание

Статус: единственный экземпляр

Дата передачи на хранение: 14 февраля 2007 года

Место хранения: Императорская публичная библиотека