Реликвия. Книга 2. Эволюция разрыва

Глава 3

Синтаксис живого заслона

Дорина провожала нас сытыми и окрепшими.

Я застыла в чреве «Проксимы», приложив ладонь к тёплой переборке, и внимала материнскому напутствию. Она снаряжала нас медленно и щедро, вкладывая в груз частицу своей души. Пока мы отдыхали в её объятьях, она наполнила наши трюмы ценными дарами: тугими гроздьями плодов, созревшими в лоне кольца, густой живой водой из самой сердцевины, тёмным соком для питания симбионтов.

Мать наполняла наши хранилища до краёв, провожая детей в далёкое странствие, отдавая им всё, что сумела взрастить. Трюмы «Проксимы» и «Сирокко» ломились от даров. Мы покидали её дом полностью снаряжёнными.

Я ощущала это в каждом человеке нашей малой стаи — тем особым зрением Оракула, что позволяет читать устройство живого. Дорина вылечила нас до последней жилки. Рука Тала, онемевшая на Танаисе, ожила в её водах — нерв пробудился, кровь прилила к пальцам, и рука заново училась двигаться, свежая и полная сил. Веста у моего горла пылала ровно, обожжённые края её мембраны насытились материнским эликсиром и держали устойчивый жар. Лада у Миры вернула прежнюю мощь, исцелённая от надрыва. Даже изуродованная сторона Исая, опалённая Солью, обрела полосу живой плоти, и та разрасталась, смыкаясь с повреждённым участком.

Прежнее молчание отступило. Там, где всю дорогу тянуло истощение от мира к миру, теперь стояла ровная тёплая сила. Мать подняла нас с самого края пустоты и вернула полную силу.

Я стояла и вслушивалась в эту силу, разлитую в шестерых телах — ровную, тёплую, здоровую, единый живой ток. Впервые за долгое странствие мы отправлялись в путь полными сил и энергии, готовыми встретить любые испытания.

В чреве «Проксимы» нас пока было шестеро — все вместе, перед разделением на два корабля. Мы встали в тесный круг, плечо к плечу, и Дорина окутывала нас последним тёплым потоком снизу.

Эйрен занял место у носа. Под его сердцем, над левым ребром, уютно устроилась Меркаба — я ощущала её отдельное биение. Лира держалась рядом, лидер нашей стаи, ассасин Ордена; Шелест за её ухом дышал спокойно. Тал осторожно сжимал и разжимал ожившую руку, привыкая к новым ощущениям. Мира внимательно прислушивалась к себе. Исай расположился лицом к выходу, повернувшись той стороной лица, что слышит отзвуки прошлого.

— Дорога предстоит долгая, — произнёс Эйрен ровным голосом, в котором слышалась уверенность опытного штурмана. — Мать указала путь к Селене. Пойдём через складки. Двигаемся двумя кораблями, сохраняя строй.

— Сохраняем прежний порядок? — поинтересовался Тал.

Эйрен на мгновение задумался, выстраивая в уме схему распределения сил.

— Да, прежний, — подтвердил он. — На «Сирокко» пойдут Лира, Тал и Исай. На «Проксиме» останемся я, Мира и Рина.

И тут во мне пробудилось то, что я хранила уже несколько часов.

Я ощущала тень на Лире. С самого момента выхода из озёр она проявлялась во мне тонкой тревогой — то самое, что я уловила в лидере: тёмное, глубоко вписанное, спрятанное под покровом, поднимающееся на развилках. Именно для этого Оракул и находится в стае — чтобы замечать подобное раньше, чем оно проявится словами. Я прочитала это и осознала: тень станет сильнее впереди, там, где команда впервые проложит собственный путь. Я стремилась быть рядом с Лирой, когда это произойдёт. Хотела поддержать её собой, песней, теплом — той силой, что когда-то удерживала целый кластер из восьми.

— Я отправляюсь на «Сирокко», — произнесла я твёрдо.

Круг замер в тишине. Эйрен обернулся ко мне.

— Распределение сил закрепляет Оракула на моём борту, — произнёс он. — Рина, твой щит нужен там, откуда видно оба корабля. У носа «Проксимы».

— Мой щит охватит оба судна с любой позиции, — ответила я ровным голосом, в котором звучала тихая решимость, идущая из глубины Ордена. — Я управляла эскадрой левиафанов, Эйрен. Два корабля я защищу и с борта «Сирокко». Там моё место.

— Объясни причины, — попросил он прямо.

Я выдержала его взгляд.

— Оракул знает, где ему стоять, — ответила я. — Моё место рядом с Лирой.

Между нами возникло краткое напряжение. Эйрен как штурман выстраивал силу по расчёту, по схеме, где каждый занимал своё место. Я как Оракул видела за пределами расчётов, через живое знание, чуждое чертежам. Две истины встали друг против друга. Его — стройная, выверенная. Моя — скрытая от чужих глаз, рождённая из того, что я одна увидела в Лире.

Лира подняла руку. В этом жесте проявился её лидерский дар.

— Пусть будет так, — произнесла она и взглянула на меня — коротко, пронзительно. Она осознала, что Оракул заметил в ней особенное. — Рина на «Сирокко». Исай — на «Проксиму», к Эйрену.

Исай поднялся. Он посмотрел на меня сдержанно, по-своему.

— Хорошо, я перейду на «Проксиму», — произнёс он. — Я слышу отзвуки прошлого с любой палубы.

Эйрен помолчал. Я видела, как он перестраивает новую схему поверх старой, как штурман перемещает фигуры. Он уступил Лире, сохранив при этом свою правоту.

— Согласовано, — произнёс он. — На «Сирокко» — Лира, Тал, Рина. На «Проксиме» — я, Мира, Исай. Распределяемся по кораблям.

Так разрешилась первая наша трещина. Малая, тоненькая трещина. Я — Оракул, я вижу, как подобные трещины превращаются в разломы задолго до их раскрытия. Эта трещина возникла из простого факта: у нас два лидера. Лира ведёт стаю. Эйрен прокладывает дорогу. Пока их воли совпадают. Пока.

Я переместилась на «Сирокко» живым переходом — дышащий рукав соединил два корабля, и я ступила в тёплое чрево корабля Лиры. Он принял меня, узнал через контур, окутал теплом вокруг. Исай тем же путём отправился на «Проксиму». Мы разошлись по своим кораблям.

Мать отпускала нас осторожно, бережно размыкая свои объятия — одну жилу за другой. Тёплая пуповина мягко выскользнула из-под киля, лоно кольца медленно расступилось, и корабль перешёл на собственное дыхание. Над нами, у границы защиты, возвышались древние стражи — исполины Живых Лесов, корабли-деревья из живой стали и янтаря, пришедшие к матери из системы Селены. Они держали защитный щит над Дориной и провожали нас пристальным взглядом огромных живых глаз.

Мы едва отошли от кольца, когда щит исполинов дал трещину.

Мой шрам вспыхнул. Веста встрепенулась у горла. Я распахнула око — к телу матери, у самого нашего борта, — и увидела.

У края покинутой системы, там, где древние корабли-деревья держали купол над Дориной, этот купол прогнулся и разорвался. Через пробоину входила Армада Красного Суда. Крейсеры двигались клином — холодные, гранёные, тяжёлые. Их вёл чёткий выверенный ритм, та самая мера, что измерила нас на Танаисе. Они прорвали защиту и лезли в дом матери. Каждый входил тем же насилием: разрывал новый шов, вскрывал новую рану, вгрызался в застывшую дыру — а она смыкалась им навстречу и отталкивала прочь. Пространство цеплялось за их корпуса, силясь сомкнуться. Они разрывали его и лезли дальше, разрывали и продвигались.

То, что живое обходит стороной, слепое рвёт напролом.

— Знакомая рука, — сказала Лира у носа. Голос её встал ровно и низко. — Тот же надрез, что резал изнутри, на малом корабле.

Дорина закричала. Мать раскрывала свои жилы, тянула сок наверх, готовилась защищать детей своим телом. А над её рощами уже разворачивалась Армада, наводя острые жерла на живые верфи, на кольцо, на молодые корабли в лонах.

— Значит, встаём стеной, — сказала Лира. В ней встал ассасин Ордена — вся, целиком, тёмная и точная. — Двое против клина. Прикроем мать. Рина?

Я собрала себя.

— Держу оба борта, — сказала я. — Веди, Лира. Я укрою сталь.

Мы развернулись у самого кольца. Око Дома Пустоты стелило короткий путь — назад к телу матери, к пробоине в щите. Семя рвало Эйрена к Дорине, тянуло «Проксиму» на зов крика. Лира вжалась ладонями в живую панель и бросила «Сирокко» навстречу Армаде. Два корабля встали над Дориной, у самой раны в её небе.

Бой обрушился на нас всей своей мощью.

Крейсеры Суда нанесли первый удар — их жерла изрыгнули холод, выплеснули лучи гиблой частоты, той самой, что превращает живое в прах. Потоки устремились к нам, к верфям за нашими спинами, к самому кольцу.

Я вскинула заслон.

Веста вспыхнула у горла первозданным пламенем, шрам раскалённым клинком прорезал левый бок, и я воздвигла над кораблями живой щит — тёплую стену, что встала поперёк лучей. Стихия Огня раскрылась во мне целиком. Я видела суть каждого удара — как сплетён луч, где его стержень, где кромка — и точным пламенным касанием обращала их в пепел прежде, чем они дотягивались до живой стали. Лучи разбивались о щит, рассыпались белой пылью. Я держала заслон, Веста пылала, шрам горел так, что жар доставал до самого сердца.

Лира вела «Сирокко» тёмно и точно.

Её ладони и колени срослись с живым лоном, корабль стал продолжением её тела. Она проскальзывала между лучами, различала вражеский залп прежде, чем он покидал жерло. Дар телепата читал их ход заранее. «Сирокко» шёл среди огня Армады, чертил стремительные виражи — тёмный, быстрый, живой — и всякий раз оказывался там, где луч уже прошёл. Шелест за её ухом звенел острой тревогой, задавал ритм раньше, чем корабль откликался.

Тал держал строй.

Обе его руки лежали на живых жилах корабля. Его дар видел вперёд: где вот-вот вскроется брешь, откуда подкрадётся крейсер, куда пойдёт следующий удар. Короткие меткие слова вели Лиру:

— Двое заходят слева! Через три удара сердца! Ниже клина, уходи!

Лира уводила корабль вниз. Двойной луч проносился там, где мы только что были. Симбионт на плече Тала гудел, залечивал раны «Сирокко», гнал живую сталь туда, где рвалась защита.

Первый удар Армады, достигший нас, вонзился в живую сталь «Сирокко» тупой силой — вспорол броню, вскрыл тело корабля до самых внутренностей. Живое несло дар исцеления. Я видела это своим оком: живая сталь у края раны делилась, клетка за клеткой, тёплым потоком нарастала, смыкала края, затягивала рану.

Косное оружие рвало и оставляло рваные раны. Живая сталь рвалась — и тут же сращивала себя заново.

«Проксима» встала на фланге, тёмная и готовая.

Эйрен вёл её изнутри, ладонями вросши в живое лоно. Тело его билось с телом корабля одной кровью, а через живую Нить связка тянулась вдаль, к «Сирокко», держала оба корабля единым строем. Биорезонатор на предплечье поднимался тёмной волной, сплетал воедино кровь корабля и пилота. Меркаба под сердцем билась в лад с телом матери. «Проксима» бросалась в бой, отсекала крейсеры от верфей, принимала на себя гиблый огонь.

На носу «Проксимы» возвышался Исай.

Через контур я слышала, как он поднимается к оку корабля, раскрывая дар во всей мощи. Зеркальный Свод Дома Зеркального Огня ожил в его руках. Он ловил лучи соляной стороной, оборачивал их удар против них же. Крейсеры, бившие в «Проксиму», получали свой огонь обратно, и гранёные борта раскалывались, шли лучами разлома.

— Отражаю их ярость, — звучал голос Исая. — Их гиблый огонь возвращается обратно.

Мира пела, и песня её шла по живой стали.

Лада у её горла вела высокую партию, песня струилась по контурам обоих кораблей. Трещины в броне затягивались прямо в бою, живая сталь сращивалась скорее под её голосом, живой сок тёк, залечивал раны.

Каждый ярус живого пел в лад.

Горловые вели щит и свод, чуткий бился в тревожном ритме, садовничий исцелял раны корабля, связка держала строй на фланге. Мы были единым хором, где каждый голос вёл свою партию — двумя живыми телами против кристаллического клина, у самого тела кричащей матери.

А из раны в защите Дорины всё лезли новые корабли.

Один за другим, десятый, двадцатый — они рвались к живому сердцу планеты, к её истоку, к той силе, что росла только здесь. Огранённые корпуса несли оцепенелое разрушение. Мы стояли на пути. Живая сталь встречала косную броню, и каждый удар оборачивался схваткой живого и погашенного.

Через живую связь прорвался голос Лиры.

Я ощутила его всем существом — тем древним знанием, что даровано Оракулам. Она поняла раньше, чем произнесла слова:

— На нас их метка. Суд явился за нами. Дорину терзают из-за нас.

Перед ней встал выбор, режущий надвое.

Остаться. Поднять «Сирокко» и «Проксиму» стеной над Дориной, держать щит, драться за начало живого, за детей, что зреют в её лоне, — принять на себя всю Армаду здесь, над колыбелью.

Или сорваться. Забрать метку с собой, увести охоту в пустоту, спасти мать ценой себя, бросив старших одних держать её небо.

Я держала оба пути её глазами. В тот миг, когда Лира склонялась к решению, тёмное шевельнулось в её сердце.

Осколок.

Он поднялся из глубины, когда она стояла на лезвии. Лицо её оставалось спокойным, спина прямой. В сердце лидера вспыхнул короткий чёрный укол.

Оба пути несли предательство. Остаться — положить команду здесь. Уйти — бросить исток на тех, кто ещё медлил ей верить. Спасти одно значило отдать другое. Тем осколок и горел.

Вот для чего я была подле неё. Я протянула к Лире силу Оракула — подняла тонкую тёплую ноту, только для неё одной. Веста вложила в звук свою мощь, и укол отступил, ушёл вглубь. Тень затаилась, ожидая своего часа.

Лира взглянула на меня — коротко, пронзительно. Она знала: Оракул снова увидел в ней и удержал. Я встретила её взгляд спокойно.

Лира выбрала. Уйти. Унести угрозу от колыбели, отдать себя под удар.

— Уходим! — голос Лиры прорезал пространство, достиг каждого в строю. — Оба корабля! Прочь от Дорины! Метку уносим с собой!

— Идём за вами! — откликнулся Эйрен через контур. Голос оставался холодным, голосом штурмана. Он развернул «Проксиму» с фланга, за волей лидера.

Исполины начали перестраивать оборону. Древние корабли-деревья Живых Лесов раскрылись во всю мощь, заслонили телами исток. Их ответ шёл единой волной — Импульс Синхронного Резонанса, главная сила Ордена. Волна обрушилась на клин, и гранёные корпуса Суда рассыпались белой пылью там, где их касалось живое. Строй дрогнул, смешался.

Они защитили Дорину в тот самый миг, когда мы уносили беду за собой. Дали ей то, чего мы ждали от них весь карантин, — стоило нам уйти.

Я читала это и молчала. Мы привели Суд. Мы его увели. Старшие поверили нам ровно тогда, когда охота развернулась следом за нами и оставила Дорину за спиной.

Спасая Дорину, мы делали ровно то, чего хотел Суд: тянули Империю за собой по дороге Сада.

Лира знала это. Я слышала, как она знала. И всё равно вела нас прочь.

Мы легли на разворот, к первой складке дороги. Армада развернулась следом всей тёмной массой. Дорина осталась за живой стеной исполинов. Впереди простиралась пустота, и мы несли в себе спасение, ставшее новой бедой для всего Сада.

И в этот миг разворота меня пронзила вторая хватка.

Пока бушевал бой, шрам мой пылал единым огнём — серой стужей, что стоит вне всех частот. Теперь, на выходе, я различила её суть. Под грохотом сражения, под гиблой меркой Суда таилось иное, тоньше. Слепок. Изнанка сняла с нас лики на планете Древних, унесла в разрыв — и хранила их, чтобы узнавать каждого из нас на любой дороге впереди. Три тени шли за спинами крейсеров, своим путём, за гранью всякой мерки, выжидая, пока мы покинем материнское тепло.

— Красный Суд разбивается о исполинов, — сказала я в контур. — За ним идёт другое. Изнанка. Она держит наши лики. Живое я укрою.

— Действуй, — коротко ответила Лира.

Я собрала остатки сил, всё, что уцелело после заслона.

Живое входит в складку нежностью. Оно раздвигает пласты мироздания и скользит меж ними, а ткань смыкается за ним тёплым швом — целой, ровной.

Веста взяла самую жгучую свою частоту. Шрам вспыхнул ей в ответ. Я повела оба корабля разом и завернула складку — заворачивала нас в зеркало. Тонкую грань пространства я изгибала вокруг двух корпусов, сводила края, сшивала так, чтобы серый слепок, потянувшись к нашим ликам, наткнулся на отражённую пустоту. Наш след я дробила на россыпь ложных эхо-дорог, путала серых. Складка окутывала нас зеркальной скорлупой — живой, дышащей, глухой для слепого взора Изнанки.

Веста пылала у горла на пределе. Огонь поднимался по левому боку к самому сердцу, а голос мой взмывал выше — туда, где кончается человеческий предел и начинается частота огня.

Слепок сорвался.

Серые длани, потянувшись к нашим ликам, схватили пустое зеркало и отражённую даль. Лица наши растворились в их хватке. Мы уходили вглубь, пласт под пластом, и швы смыкались за нами. Армада билась в закрывшуюся ткань позади и находила целое, ровное, тёплое, чистое. Метка оставалась с нами. Суд терял её в живой глубине.

Мы уходили от Армады тем, чем были ей чужды: живым против глухого, нежностью против насилия, чистым швом против рваной раны.

Веста затихла у горла, умолкла почти совсем. Шрам угасал, медленно отпуская тело. Я цеплялась за живую жилу борта, ровняла дыхание. Заслон и складка взяли своё — тело ещё дрожало памятью боя и зеркала, тянулось к покою медленно.

— Слепок разрушен, — сказала я. — Изнанка держит пустые лики. За нами по оси пойдёт только то, что выживет в Суде, — холодным счётом. А счёт мы собьём зеркалом.

Осколок в Лире затих, ушёл вглубь, укрытый от глаз. Она увела своих от одной беды прямо в объятия другой. То, чем она предаёт своих, ждало где-то впереди на этой дороге, и вела нас туда она сама.

«Сирокко» заняла позицию впереди, «Проксима» — фланг. Мать указала маршрут: девять точек, ось Сада, и одна ярче остальных — её Дом. Селена.

Лира заняла место у носа. Я расположилась рядом, лицом к пути, и направила внимание на живое око корабля.

Это око нам подарил Дом Пустоты. Там, на выжженной станции Седьмого Дома, вросшей в тело мёртвого астероида, наши корабли получили дар — глубинное зрение. Живое око носовых отсеков открылось тогда впервые, раскрывая пространственную глубину, скрытую прежде от любого взгляда. Дар оплатили щедро: сталью и живой четвертью Вакса, оставшейся в Доме Пустоты навсегда. Часть его тела вошла в этот дар, и теперь оба корабля видели сквозь складки то, что прежде было укрыто от всех.

Раньше корабли проходили через складки вслепую, полагаясь на связь Эйрена и Лиры, которые вели их через разрывы, сохраняя структуру. Теперь око позволяло видеть вглубь. Оно раскрывало пространство перед нами, показывало устройство складки изнутри — где тёплое русло складки сплетено плотно, где стенки прохода тоньше, где за одной дверью скрывается следующая. Мы теперь шли зрячими. Мы читали путь впереди.

Складка приняла нас. Стены прохода дышали. Око развернуло передо мной саму толщу: тугой свитый ход, тепло на стенах, тонкую стену к выходу. Мы вышли с другого края. Иные звёзды, далёкое рыжее солнце.

В долгом пути тело насыщается малым — влагой, покоем, дыханием рядом. Мы продвигались складку за складкой, и теснота корабельного чрева становилась родной.

Я начала петь. Голос лучше сна поддерживает путь. Вела мелодию низко, размеренно, и Веста вторила, вплелая горячую ноту. Пела о простом: о доме впереди, о свете в конце оси Сада. Мелодия струилась по контуру от борта к борту, и через связь я ощущала, как на «Проксиме» присоединилась Мира — Лада вела высокую партию над моим низким голосом, и две сестры ткали над сталью тёплый свод.

И тут Семя потянуло в сторону.

Я услышала это через связь, со стороны «Проксимы»: Семя на корабле Эйрена манило прочь от карты. Карта хранила координаты Сада, дальнюю первую дверь, к которой лежал наш путь. Семя тянуло мимо неё, к чему-то близкому, родному — тихо, настойчиво, всем своим малым пробудившимся огнём. Оно различало что-то там, за краем координат. Оно звало туда.

— Семя отклоняется, — сказал Эйрен через связь. Выучка Клана держала его голос ровным. — Прочь от карты. Оно различает что-то вдали от Сада.

— Карта кладёт дверь по оси, — ответила Лира. — Око видит её прямо. Куда ведёт Семя?

— Пока вбок, — сказал Эйрен. — Тихо. Настойчиво.

Я сводила обе силы своим зрением — карту и живую тягу Семени. Сперва они расходились на тончайший градус. Теперь он расширился. Чертёж Древних вёл к одной двери, Семя — к другой. Выучка штурмана вела курс по расчёту. Живое под сердцем Эйрена тянулось к тому, что для расчёта пока темно.

Трещина, тончайшая поначалу, теперь развернулась в первую полную ширину.

Эйрен хранил молчание. Я чувствовала, как в нём борются две силы — штурман и Хранитель Семени, холодный расчёт и живое знание. Он держал обе воли в равновесии — две воли, две души в одном теле.

— Держимся карты, — произнёс он наконец. — Пока. Дверь Сада прямо по оси. Семя ведёт в сторону. — После паузы добавил: — Пока в сторону.

— Пока, — согласилась Лира.

Он взял курс по координатам, за меткой. Семя тянуло его вбок. Он шёл по оси — подчинился расчёту, сохранив верность живому знанию. Я наблюдала эту вторую трещину рядом с первой, той, что затаилась в Лире. Две развилки, рождённые малым семенем, тихо росли каждая к своему часу.

Мы погрузились в складку — зрячие оком Дома Пустоты, укрытые моей зеркальной скорлупой, уводя за собой Армаду прочь от матери. Позади оставалась Дорина под защитой исполинов, белая пыль крейсеров в чужом небе. Впереди простиралась дорога к Селене.

Я прислонилась к борту. Веста теплилась у горла, тихая. Шрам медленно остывал. Рядом Лира уверенно вела корабль, и тень в ней пока дремала глубоко. Метку Красного Суда мы несли по оси, открыто. Метку Изнанки я сорвала зеркалом — две тени отстали, сбитые с нашего следа, и знание наших лиц осталось ждать нас впереди.

Я закрыла глаза и продолжила вести складку, сшивая её на ходу, — Оракул своей стаи, видящий устройство вещей и держащий зеркало над командой, пока в ней теплится огонь.

Дорога только начиналась.

Глава 4

Геометрия фальшивого спектра

Движение первое. Вейгард. Анатомия великой подмены

Вейгард удерживал свой полдень.

Он возвышался в глубине системы монолитным ядром из белого кварца — мир, доведённый до последней кристаллической грани, огранённый до спектрального совершенства, сведённый к чистой форме за века терпеливой работы Дома. Свет проникал в него со всех направлений одновременно, дробился в километровых световодах, следовал по стенкам, множился в тысячах преломлений и возвращался наружу выверенным, чистым, соответствующим норме. Тень здесь была решённым вопросом. Порода излучала ровный звон — тот высокий тон, что доминировал над Вейгардом с начала времён: холодный, чистый, единый. Мир абсолютного света. Мир завершённой геометрии. Красный Суд располагался над ним венцом массивных призм-исполинов, охраняя фокус системы, и их грани тоже поддерживали свой порядок.

Я, Кэлар, Верховный Юстировщик Спектра, находился в фокусе Башни Преломления и являлся частью этого резонанса.

Резонанс моего тела протекал равномерно, в гармонии с нотой Вейгарда. Грани поддерживали ту температуру покоя, что достигается Сияющим за долгую выправленную жизнь: чистый холод, чёткая вибрация, звон каждого среза в согласии с целым. Я юстировал спектры, корректировал дефекты решёток, вычислял коэффициенты порядка для походов Красного Суда — мой вектор знал эту работу до великого совершенства.

Ранее прошлое: этот же вектор рассчитал прицельную матрицу для двух инородных фокусов, уходящих зеркальным следом сквозь оптические складки. Два малых очага влажного шума под меткой Суда. Цель на протяжённой нити. Я определил их курс. И задал вектор для преследования. Тогда это была чистая работа — чёткая, ровная, соответствующая полудню Вейгарда. Моя грань сохраняла полный покой при вычислении траектории оседания к этим фокусам.