Точка контакта

- Тоже читал, значит. Да, всплески есть, фиксируются не первый месяц, и чем глубже забираются наши аппараты, тем их больше. Половина коллег говорит - шум, погрешность аппаратуры, ничего интересного. Другая половина не спит ночами, пытаясь понять, что это. Я пока воздерживаюсь - слишком мало данных. А вот этим летом данных должно прибавиться сразу и сильно: тем же рейсом, которым полетим мы с тобой, на станцию везут новую партию дронов и батискафов - куда более глубоководных, рассчитанных на давление, какое прежняя техника просто не вынесла бы. Если повезёт, мы первыми в истории спустимся туда, куда раньше не доходил вообще никто. Так что, может, и узнаем этим летом - вместе с тобой.

Рома записывал. У него завелась отдельная тетрадь - да-да, бумажная, как и положено, куда он заносил не азы, а именно нерешённое, спорное, непонятное даже взрослым: то, что предстояло распутывать уже там, подо льдом. К концу января тетрадь была исписана наполовину мелким, торопливым почерком, испещрена стрелочками, схемами и жирно подчёркнутыми вопросительными знаками.

Но одно дело - знать про Европу всё из учебников, и совсем другое - оказаться готовым туда полететь по-настоящему. И тут начиналось то, что Рома про себя называл «скучной частью», хотя на деле скучно ему не было ни секунды.

Сперва - медкомиссия. Целый день в большой светлой клинике, куда Рому привезла мама, и привезла не как врач, везущий пациента, а как мама, которая весь день держала себя в руках, чтобы не показать, до чего ей тревожно. Рому просвечивали, обследовали, заставляли дышать в трубочки и приседать под разными приборами; молодой улыбчивый врач с весёлыми глазами объяснил, что ищут самое важное, как организм переносит длительные перегрузки и долгое пребывание в искусственной гравитации, и нет ли в крови ничего такого, что радиация могла бы разбудить не в лучшую сторону.

- У вас отличное сердце, молодой человек, - сказал врач под конец, разглядывая объёмную картинку, висящую в воздухе. - И лёгкие как у спортсмена. Космос вас примет.

Рома чуть не запрыгал на месте, но вовремя вспомнил, что ему тринадцать с половиной, а не семь, и сдержался, почти.

А вот мама не сдержалась. Когда они вышли из клиники, она вдруг остановилась посреди улицы, обняла сына и прижала к себе так крепко, что у Ромы хрустнули рёбра.

- Мам, - пробормотал он, - все же хорошо. Сердце отличное.

- Знаю, - сказала Екатерина Александровна, и голос у неё был странный, будто она одновременно улыбалась и боролась со слезами. - Знаю, лучше всех знаю, я ж сама врач. Просто, понимаешь… - Она помолчала, подбирая слова. - Я каждый день в больнице вижу, как хрупко устроен человек. Самое крепкое сердце на свете не защитит тебя от всего. А ты летишь туда, куда я не могу долететь за тобой, если что-то случится. Туда даже скорая не долетит, Рома. Понимаешь?

Рома кивнул, вдруг посерьёзнев. До этой минуты Европа была для него картой, цифрами, тайной подо льдом. А тут, на полной людей московской улице, она вдруг стала чем-то ещё - местом, куда мама не сможет дотянуться рукой, если ему станет плохо.

- Я буду осторожным, - сказал он. - Честное слово.

- Знаю, что будешь стараться, - вздохнула мама. - Только в тринадцать лет ещё не очень понимаешь, что значит «осторожным» там, где сама земля под ногами - чужая.

После медкомиссии началась настоящая подготовка - та, ради которой стоило вставать по утрам затемно.

Дважды в неделю Рома ездил в Центр подготовки - невзрачное с виду здание на окраине Москвы, которое внутри оказалось похоже на огромный механический конструктор. Там был зал с настоящей центрифугой: длинная рука, на конце которой крепилась кабина, и эта рука раскручивалась всё быстрее и быстрее, вжимая человека в кресло. Технологии этой было больше века - придумали её ещё в позапрошлом, двадцатом столетии, когда людей только-только начинали готовить к первым орбитальным полётам, - но за сто с лишним лет никто так и не изобрёл ничего надёжнее: тело по-прежнему училось терпеть перегрузку точно так же, как училось это делать тело самого первого космонавта. Старо - не значит плохо, любил повторять отец. Инструктор - крепкая, коротко стриженная женщина по имени Альбина Витальевна, прошедшая когда-то больше двух десятков вахт на Марсе и Луне, - гоняла Рому по нарастающей.

- Не бойся перегрузки, бойся паники, - повторяла она, как мантру. - Тело перегрузку выдержит. А вот голова, если запаникует, наделает глупостей. Дыши. Считай вдохи. Смотри в одну точку.

Первые разы у Ромы темнело в глазах и сжимало грудь так, что хотелось закричать «стоп». Но к началу марта он уже спокойно переносил перегрузки разгона - те самые, что ждали его на корабле по пути к Юпитеру, - и даже начал находить в этом странное мальчишеское удовольствие: вот тело вжимается в кресло, а ты, вопреки всему, дышишь ровно и считаешь про себя «раз, два, три», и центрифуга, рычащая и грозная, тебе уже не страшна, а почти что подвластна.

Но самым потрясающим - без всяких сомнений - оказалась невесомость. Настоящая.

Рома, по правде говоря, в космосе бывал и раньше - дважды летал с родителями на Луну, в прошлые папины отпуска, и оба раза прыгал там в одну шестую земного веса, как кузнечик, восторженно визжа. Была, конечно, невесомость и в те разы - корабль и до Луны шёл на тяге с постоянным ускорением, разгон, торможение, и в краткий миг разворота тяжесть на секунды пропадала. Но длилось это всякий раз не дольше пары минут, да ещё пристёгнутого в кресле, между мамой и папой, среди общего «ой, смотри, смотри!» - толком прочувствовать ничего не успевалось, только ёкало в животе, и всё. Настоящей же, обстоятельной, прожитой от и до невесомости - той самой, что ждала его на неделю пути к Юпитеру в час разворота корабля, он не испытывал ни разу.

А устроилось все на удивление просто - впрочем, чему тут удивляться: в наше время свозить подростка в космос ради нескольких часов тренировки не сложнее, чем свозить в бассейн. В конце концов, школьные классы возили на Луну экскурсиями не реже, чем когда-то возили на Чёрное море, - почему бы не отправить будущего покорителя Юпитера на орбиту, благо до неё рукой подать. Рому с группой таких же ребят, готовившихся к дальним вахтам с родителями, посадили в кабину орбитального лифта прямо на окраине Москвы - того самого лифта, что вознёс человечество к звёздам без единой ракеты, и того самого, который сорок лет назад своими руками строил родной Ромин дедушка по отцовской линии, инженер Михаил Фёдорович. Об этом Рома, забравшись в кабину, не преминул с гордостью напомнить соседям.

Подъём занял меньше часа - тихий, плавный, без всякого грохота стартующих ракет, только тяжесть в теле понемногу слабела. Зато на самой верхней станции, куда в конце концов прибыла кабина, Рому со всей группой сразу же перевели на борт небольшого орбитального челнока - а тот уже не висел на тросе, а летел сам по себе, по кругу, в свободном падении вокруг планеты. И вот тогда, отстегнув ремни в учебном модуле челнока, Рома впервые в жизни оттолкнулся от стены и поплыл.

Это было не похоже ни на что. Ни на прыжки по Луне, ни на папины рассказы, ни на видео, которые он пересматривал десятки раз. Тело вдруг переставало быть тяжёлым, переставало вообще что-либо весить, и весь мир становился странно правильным: верха и низа не существовало, существовало только направление, в котором ты решил плыть. В большом круглом иллюминаторе модуля висела Земля, целиком, вся, синяя с белыми разводами облаков, и Рома, зависнув посреди воздуха, смотрел на неё, и в груди у него что-то переворачивалось - медленно, торжественно, как сама планета за стеклом.

- Вот теперь, - сказала инструктор станции, наблюдавшая за ним с лёгкой улыбкой, - у тебя будет с чем сравнивать, когда дойдёт до настоящего разворота. Большинство пугается в первый раз. А ты, я гляжу, сразу освоился.

Рома только засмеялся в ответ и сделал ещё один плавный кувырок - просто потому, что мог.

Дома же тем временем шла своя, тихая подготовка - без центрифуг и орбитальных вылетов, зато с куда большим количеством переживаний.

Бабушка, поначалу решительно настроенная против всей этой затеи, постепенно сдавала позиции - но сдавала по-своему, упрямо и ворчливо. Она вдруг взялась штудировать всё, что только можно найти про устройство станции «Гляциос», и теперь за ужином засыпала отца вопросами не хуже Ромы - только спрашивала не про радиацию линий, а про то, сколько врачей на станции, что будет, если кончится еда, и правда ли, что «эти ваши батискафы» хоть раз да тонули.

- Татьяна Аркадьевна, ну какие батискафы тонули, - урезонивал её отец. - Они не подводные лодки, они спускаются под лёд на тросе и с полным резервированием систем…

- Ты мне не заговаривай зубы, Артём, - отрезала бабушка. - Я уже два месяца это всё читаю. Знаю, что такое резервирование. Хочу знать - кто и как часто проверяет эти ваши тросы.

Отец, надо отдать ему должное, не отмахивался: подробно, терпеливо, иногда смеясь, иногда сам не на шутку напрягаясь под перекрёстным допросом, объяснял всё снова и снова. И постепенно, слово за словом, страх бабушки не исчез - настоящий страх никогда не исчезает совсем, - но стал другим: из слепого, того, что кричит «нет, ни за что», он превратился в зрячий, тот, что знает опасность по имени и потому уже не так оглушает.

Волновались, впрочем, не только в Москве. Из Петербурга, из загородного дома с яблоневым садом, каждую неделю звонили бабушка Юля и дедушка Миша - родители отца. Звонок обычно начинался одинаково: сперва в кадре возникала встрёпанная мордочка Дони, которая, едва заслышав знакомые голоса из динамика, вспрыгивала на стол и принималась облаивать экран с таким азартом, будто собиралась лично разобраться с угрозой; потом из-за собачьего гвалта выныривали смеющиеся бабушка с дедушкой и долго утихомиривали свою чихуахуа, прежде чем начать разговор всерьёз.

Бабушка Юля, отдавшая судам и безнадёжным делам не один десяток лет, расспрашивала с адвокатской дотошностью - какие у станции допуски, кто несёт ответственность за безопасность детей на борту, есть ли страховка. А дедушка Миша, всю жизнь простоявший у чертежей орбитального лифта, неизменно сворачивал разговор на технику и, в отличие от московской бабушки, тревожился как-то спокойнее, по-инженерному: расспрашивал не «а вдруг что случится», а «какая там у вас система резервного жизнеобеспечения и сколько у неё степеней защиты» - и, получив исчерпывающий ответ, удовлетворённо кивал, будто сам только что подписал станцию в эксплуатацию.

- Я ведь лифт свой тоже без единой аварии тридцать лет держал, - говорил он Роме под конец почти каждого звонка. - Не потому что повезло. Потому что каждый болт я знал в лицо. Ты там, Рома, тоже всё знай в лицо, что вокруг тебя стоит и работает. Тогда и бояться нечего.

- Дедушка у нас фаталист от инженерии, - фыркала бабушка Юля. - А я по старой привычке всё равно подстрахуюсь сразу с трёх сторон. Профессиональная деформация - что поделать.

Рома эти звонки очень любил - особенно ту минуту, когда Доня, не выдержав долгого молчания людей, снова влезала мордой в камеру и преданно сопела прямо в объектив.

А мама… мама готовилась по-своему - тише всех, незаметнее всех, и оттого, может быть, труднее всех. Рома однажды ночью, встав попить воды, увидел свет в её комнате и осторожно заглянул. Екатерина Александровна сидела за столом, обложившись медицинскими справочниками - настоящими, бумажными, древними, доставшимися ей, кажется, ещё от собственной бабушки, - и выписывала что-то в блокнот убористым врачебным почерком.

- Мам? Ты чего не спишь?

Она вздрогнула, обернулась, и Рома увидел на столе список - длинный список симптомов, лекарств, доз, написанный для кого-то, кто, очевидно, не она сама.

- Аптечку тебе собираю, - сказала мама просто, не пытаясь спрятать листок. - На станции, конечно, своя медицина, хорошая медицина, лучше нашей городской, наверное. Но мне так спокойнее. Хочу, чтобы у тебя в рюкзаке было то, что я сама проверила и сама подписала.

Рома подошёл, сел рядом, обнял маму за плечи - неловко, как обнимают подростки, которым кажется, что они уже слишком взрослые для объятий, но которым объятия всё равно нужны.

- Я вернусь, мам, - сказал он. - Целым и невредимым. Обещаю.

- Обещай лучше, что будешь слушаться отца, - улыбнулась она сквозь усталость. - Это вернее любого обещания вернуться целым и невредимым.

На майские праздники вся семья - отец, мама и Рома - выбралась наконец в Петербург, повидать вторых бабушку с дедушкой перед долгой разлукой. Дорога заняла от силы час: скоростной поезд на магнитной подушке нёсся между городами так плавно, что чай в стакане даже не подёргивался.

Михаил Федорович встречал их на станции лично - за джойстиком собственного аэрокара, видавшего виды, но ухоженного до последнего болтика, как и положено машине бывшего инженера. И первое, что он сделал, едва обняв внука, сына и невестку, - усадил всю семью в кабину и торжественно объявил, что устраивает им «экскурсию длиной в полгорода», раз уж следующая встреча случится теперь нескоро.

Экскурсию эту дедушка устраивал, честно говоря, при каждом их приезде - из года в год, одним и тем же маршрутом, теми же байками, той же присказкой про «экскурсию длиной в полгорода». Мама с папой давно знали наизусть, в каком месте он скажет про пустырь и гироскутер, а в каком - про зубы древнего зверя. Но раз за разом все послушно занимали свои места в кабине и слушали заново с таким же удовольствием, как в первый раз, - потому что дедушка Миша рассказывал так, что даже отлично известная история звучала свежей, а виды на майский Питер с высоты птичьего полёта - те и вовсе никогда не приедались, каждый раз казались новыми: город внизу лежал весь в цветущих скверах, в солнечных бликах на воде, и от этой красоты неизменно перехватывало дыхание, сколько бы раз её ни видел.

Аэрокар бесшумно скользил над Невой, и дедушка, как заправский гид, показывал то, что видел своими глазами - настоящий, не книжный - целый век. Облетели стороной шпиль Адмиралтейства, повисели над сверкающим куполом восстановленного после очередной реставрации Исаакия, заглянули сверху во двор Эрмитажа, где у входа, как и сто, и двести лет назад, толпились туристы - только теперь среди них попадались и гости с Луны, легко узнаваемые по характерной, чуть подпрыгивающей походке людей, отвыкших от полной земной тяжести. Облетели вереницу дворцов вдоль набережных, а потом дедушка повернул машину к заливу - показать Кронштадт с его старинными морскими фортами, потемневшими от времени, но всё ещё гордо торчащими из воды, как зубы древнего зверя.

- А вот это, - сказал он, закладывая широкий вираж над сверкающей на солнце чашей купола, - выросло уже при мне. Институт Глубокого Космоса, видишь? Раньше тут пустырь был, я подростком тут на гироскутере гонял. А теперь отсюда людей на Марс отправляют, между прочим.

Показал он им и Звёздную арку - высоченное, в полнеба, кольцо из тонких опор, перекинутое через залив, под которым теперь проходили учебные суда курсантов космофлота, и плавучий квартал Новой Голландии, давным-давно отстроенный заново и теперь покачивавшийся прямо на воде огнями кафе и мастерских.

Бабушка Юля всю экскурсию просидела позади, держа на коленях вырывающуюся Доню, и то и дело подавала с заднего сиденья ехидные адвокатские реплики - мол, «осторожнее, Миша, а то прокатим внука перед Юпитером, а до самого Юпитера не довезём». Но когда аэрокар наконец сел во дворе родового дома и все высыпали наружу, размяться после полёта, бабушка вдруг крепко-крепко обняла Рому и долго не отпускала.

- Знаешь, - сказала она тихо, ему одному, - я ведь полжизни доказывала в судах, что справедливость есть, даже когда кажется, что её нет. А вот справедливо ли это - отпускать тебя так далеко - я для себя так и не решила. Просто буду ждать. И верить, что ты там окажешься нужнее, чем здесь, дома.

Вечером, за большим столом в саду, возле баньки, среди яблонь, дедушка разлил всем чай и поднял свою чашку, как бокал.

- За инженеров и за тех, кто строит будущее, - провозгласил он. - И за тех, кто летит туда первым. Возвращайся со своими открытиями, Рома. А мы тут будем держать оборону на земле - мы привычные.

Доня, как будто понимая торжественность момента, тявкнула один раз и улеглась Роме точно на ноги - и он ещё долго потом вспоминал тяжесть её маленького тёплого тела, стрекот майских жуков в траве и две пары встревоженных, любящих глаз, провожавших его на следующее утро на перроне Московского вокзала.

К середине мая подготовка набрала такой ход, что дни замелькали совсем уж быстро. Учебный год Рома закончил как обычно, день в день со всем классом, - все контрольные написал, все зачёты сдал в срок, никаких поблажек и никакого отставания: каникулы есть каникулы, а на первое сентября он должен быть за своей партой, как обычно. Разве что классная руководительница, узнав о планах на лето, только руками развела и сказала на прощание, что такого сочинения «как я провёл лето», как будет у Ромы этой осенью, не случится, наверное, ни у кого в школе. Дима Кравцов, услышав об этом, неожиданно перестал задираться и вместо этого завистливо засыпал Рому вопросами - видно, лунный отель отца внезапно показался ему не таким уж и крутым рядом с настоящим спутником Юпитера.

Был собран и не раз пересобран багаж - лёгкий, продуманный до последней мелочи: термобельё особого плетения, личный планшет с закачанной библиотекой (бумажную тетрадь и любимый деревянный карандаш Рома, конечно, тоже не забыл - куда же без них), мамина аптечка, амулет на удачу - потёртый медный пятак неведомого происхождения, который, по уверению бабушки Юли, прошёл с их семьёй три войны и плохого ещё никому не приносил.

И вот настал последний день мая. Чемоданы стояли в прихожей. Билеты, точнее, посадочные коды, мерцающие на запястье у каждого синей полоской - были оформлены: Шереметьево, утренний рейс, вылет к орбитальной станции, а оттуда, через сутки пересадки на корабль «Стрела», уходящий прямым курсом к Юпитеру.

И именно в этот вечер, когда оставалось, казалось бы, только лечь спать и проснуться уже почти что космонавтом, пришло письмо.

Рома увидел, как изменилось лицо отца, когда тот развернул сообщение в воздухе над столом, - и сердце у него оборвалось ещё до того, как он успел прочитать хоть строчку.

- Что там? - спросила мама, мгновенно уловив перемену.

Отец долго молчал, вглядываясь в текст.

- Накладка, - сказал он наконец, и голос у него был не похож на обычный, ровный, отцовский голос. - диспетчерская служба пишет, что на наши стартовые дни может лечь мощный выброс с Солнца - прогноз радиационной обстановки резко ухудшился. Если он пройдёт через нашу трассу перелёта, лететь неделю насквозь через такое будет просто небезопасно. Тогда старт придётся отложить, переждать бурю, а пока ждём, нужное расположение планет разъедется, и вахту сдвинут на осень.

В кухне стало очень тихо. Рома стоял, не дыша, и смотрел на отца так, будто от одного взгляда могло что-то измениться.

- Это значит, что мы не летим? - выдавил он наконец.

- Это значит, - медленно сказал отец, - что прямо сейчас я узнаю.

И, не дожидаясь ответа, бросился к коммуникатору - звонить на диспетчерскую станцию, в управление полётами, кому угодно, кто мог бы сказать наверняка: состоится ли завтрашний вылет, или вся большая подготовка, все пять месяцев ожидания, медкомиссия, центрифуга, орбитальный лифт, мамины списки лекарств и бабушкин медный пятак - окажутся пустыми хлопотами перед долгим, бесконечно долгим летом без всякой Европы.

Рома сидел на краешке стула, сжимая в кулаке холодный пятак, и впервые за пять месяцев по-настоящему боялся.

Не радиации. Не перегрузок. Не чёрной бездны подо льдом.

Он боялся, что никуда не полетит.