Avan Lavwa

В углу пахло влажной тканью. С крыши родственников вода всё ещё лилась в две комнаты, и дети там засыпали под звяканье тазов. Юсуф сам видел раскрытый ветром край кровли.

Под кроватью нашлись кассеты. Чистые лежали справа, старые — слева. На верхней старой коробке трижды перечеркнули разные подписи: музыка, футбол, юмористическая передача. Когда-то Юсуф записал поверх всего собственное объявление строгим голосом радиоведущего и заставил двоюродных братьев ждать песню, которой на ленте уже не было.

Тогда они потребовали вернуть им потраченную тишину. Юсуф выдал по две минуты следующей передачи и объявил это окончательным решением комиссии. Мать смеялась снизу и просила комиссию вынести мусор.

Юсуф переложил старую кассету к личным записям и взял четыре чистых коробки. На всякий случай проверил защитные язычки. Два были целы, на двух их уже выломали, чтобы запись не стёрли. Последние он вернул под кровать: под чистой наклейкой вполне могла остаться старая запись.

Один из мальчиков во сне перевернулся. Юсуф поймал коробку прежде, чем она задела бетон.

Мать стояла на лестнице.

— Здесь сухо, — сказала она. — У них вода над кроватями. Как только починят крышу, всё унесут.

— Я хотел провести сюда проводку, — начал Юсуф.

— Сейчас?

— Нет. После поста. Я только… мои бумаги…

Юсуф хотел попросить освободить стол. Посмотрел на спящих детей и вместо этого потянулся за кассетами.

Мать подошла к подоконнику и проверила, устойчиво ли стоит магнитофон.

— Его никто не трогал. Я сказала детям.

— Не в магнитофоне дело.

Она ждала.

Юсуф мог сказать: эта комната нужна мне. Мог добавить: не сегодня, но после ремонта. Вместо этого он коснулся стены возле двери.

— Здесь провод пойдёт. Нельзя будет ставить коробки вплотную.

— Тогда переставим. Ты покажешь куда.

Она решила задачу, которую он дал ей решить.

— Всё нормально, — сказал Юсуф.

Он освободил край стола от своих старых папок, поставил их под кровать и подвинул коробку с одеждой. Потом выровнял матрас, чтобы угол не заворачивался на проход. Спящий ребёнок вытянул ногу на освободившееся место.

Внизу мать сняла крышку с тарелки.

— Садись.

— Мне надо вернуться.

— Вернёшься после еды.

— У меня встреча после молитвы.

— Значит, ешь до встречи.

Отец вышел из задней комнаты, неся складной стул. Он поставил его между чужими сумками и стопкой кровельных листов, освобождая Юсуфу место за столом.

— На восток сегодня поедешь? — спросил он.

— Возможно.

— Через внутреннюю дорогу спрашивай на каждом посту. Вчера проезд менялся дважды.

— Записано, — сказал Юсуф голосом Питчена. — Дорожная обстановка находится под полным контролем, кроме дорог и обстановки.

Отец фыркнул. Мать ткнула сына ложкой в плечо.

— Не изображай начальника, пока ешь мою еду.

Юсуф улыбнулся. Дома фраза приходила быстрее, чем на службе.

Отец всю жизнь сортировал почту по маршрутам. Теперь он сел напротив и начал перечислять, кому утром нужна вода и кто обещал помочь с крышей. Мать поправила его: одна семья уже получила канистры, другой человек не сможет приехать из-за машины. Разговор шёл о том, как прожить следующий день.

Юсуф ел слишком быстро. Еда остыла после iftar, но её оставили под крышкой именно для него. Мать подвинула воду ближе и посмотрела так, что он замедлился на два движения ложки.

Наверху скрипнула кровать. Кто-то тихо успокоил ребёнка.

— Им надолго? — спросил Юсуф.

— Пока не будет крыши, — ответила мать.

— Конечно.

Она посмотрела внимательнее.

— Что?

— Всё нормально.

Наверху прошли по бетонному полу, ребёнок закашлялся, скрипнула кровать. Юсуф представлял, как будет сидеть за своим столом с закрытой дверью. Теперь пришлось бы сначала попросить уйти тех, кого он сам пустил в дом.

Он закрыл пустую тарелку крышкой, взял коробку кассет и поднялся.

— Я вернусь, когда смогу.

— Мы знаем, — сказала мать. — Поэтому и оставляем еду.

У двери Юсуф оглянулся. Отец уже переставлял стулья для тех, кто проснётся. Мать вернулась к детской рубашке. Наверху скрипнул матрас, и кто-то снова затих.

Юсуф поставил коробку кассет рядом с тарелкой, застегнул китель и забрал коробку под мышку.

Порт-Луи, двор мечети, раннее утро 21 февраля.

После утренней молитвы имам Рашид Элахи решал, куда отправить две машины.

Одна должна была везти воду в дома с повреждёнными баками. Вторая — пожилых людей и тех, кто после Hollanda не мог добраться до врача или родственников сам. У стены переставляли канистры, на капот положили лист с адресами. Камень у входа ещё оставался влажным.

Рашиду было пятьдесят пять. За годы, когда соседи приносили ему семейные споры раньше, чем вопросы веры, он научился помнить не только сказанное, но и имя человека, который потом должен был жить рядом с обвинённым. Поэтому фамилии на листе он закрывал ладонью всякий раз, когда кто-то склонялся слишком близко.

— Воды мало, — сказал один из добровольцев.

— Тогда не обещай четыре поездки, — ответил Рашид. — Сделай две.

— Люди будут недовольны.

— Люди будут ещё недовольнее, если ты не приедешь.

Рашид переставил две фамилии между машинами. Один водитель знал короткую дорогу, но его машина не проходила там, где вода размыла край. Другой обещал всем сразу и уже опаздывал к первой семье.

Юсуф подождал, пока дядя закончит с водителями. Карточка в нагрудном кармане упиралась углом в грудь. Он успел сменить мокрый китель, но не поспать.

Рашид посмотрел на коробку кассет у него под мышкой.

— Теперь полиция приходит со своей музыкой?

— Чистые.

— Тем более жалко.

Это была домашняя интонация, которой Рашид пользовался только тогда, когда поблизости не ждали от него решения. Тут же к ним подошли двое мужчин, и лицо имама снова стало внимательным.

Юсуф достал одну карточку.

— Мне нужно передать просьбу человеку, который знает очередь у телефона возле аптеки в Лалмати. Адрес у нас уже есть. Я не прошу его сюда.

— Что именно ты просишь?

— Поговорить со мной добровольно. Объяснить, кто стоял в очереди и что слышал сам.

— А если не хочет?

— Тогда не говорит.

Рашид взял карточку, но не лист с адресами.

— Вот так и объяснишь ему сам.

Один из мужчин услышал слово «очередь».

— Пока вы приглашаете, оно снова придёт ночью, — сказал он. — Надо пройти дома. Одинокие мужчины, приезжие рабочие, кто живёт без семьи. За утро половину можно исключить.

— Как? — спросил Юсуф.

— Посмотреть дворы. Спросить соседей. Если не открывает, значит, есть причина.

— Адреса уже есть, — добавил кто-то от машины. — Мы развозили воду. Знаем, где кто живёт.

Рашид перевернул лист лицом вниз.

— Вы знаете, куда привезти воду. Больше этот список ничего не знает.

— Бумага одна и та же.

— Поэтому руки должны быть разные.

На рубашке первого добровольца остались полосы засохшей грязи.

— Ночью я расчищал проезд и провожал сестёр с детьми от автобуса, — сказал он. — Сегодня опять ждать, пока кто-нибудь испугается?

Второй мужчина покачал головой.

— Нужно собрать людей на чтение. Они боятся джинна, а полиция приходит с пустыми карточками.

У него на листе рядом с именем стояло: утром отвезти двух пожилых женщин. Он тоже не прятался от практической работы.

— Молитва не покажет, кто был у телефона, — сказал первый.

— Твой обыск тоже не покажет.

— Покажет, кто прячет масло и чужие вещи.

Несколько человек во дворе перестали грузить канистры. Голоса остались приглушёнными, но спор уже менял работу: водитель второй машины положил ключи на капот, чтобы освободить руки.

Рашид вернул ключи ему.

— Сначала отвези людей.

— А вечером?

— Вечером можешь сопровождать тех, кто боится идти один. Как вчера.

— И смотреть в сторону нельзя?

— Смотреть можно. Входить в чужой двор нельзя. Требовать открыть дверь нельзя. Шкафы проверять нельзя.

— Если полиция попросит?

Рашид посмотрел на Юсуфа.

Юсуф говорил с Рашидом по-домашнему. Теперь придётся повторить запрет при всех.

— Полиция не просит, — сказал Юсуф.

— Пока, — возразил доброволец.

— И без основания не попросит.

— А твой начальник это подтвердит?

Вопрос попал точнее, чем доброволец мог знать. Юсуф вспомнил общую папку Питчена и семнадцать приложений под одним номером. Начальник пока не требовал чужих адресов. Ответить за все будущие приказы Юсуф не мог.

— Сегодня я отвечаю за эту просьбу, — сказал он. — В ней нет обыска и нет списка домов.

Сказанное могло к вечеру вернуться к родителям, соседям и людям, с которыми он молился. Юсуфу хотелось смягчить ответ. Он промолчал.

Второй мужчина спросил Рашида:

— Ты говоришь, джиннов нет?

— Я этого не говорил.

— Тогда что ты говоришь?

Рашид провёл карандашом по списку поездок. Две машины, шесть адресов, меньше топлива, чем обещаний.

— Что неизвестное не даёт тебе права назначить виноватым человека, которого ты знаешь. И не даёт ключа от его дома.

— А чтение?

— Если люди хотят молиться, они будут молиться. Не будем объявлять после этого, что нашли преступника.

— А патруль?

— Две пары на дороге, если людям нужно сопровождение. Без палок у чужих ворот. Если увидите опасность — зовите полицию и называйте то, что увидели, не то, чего боитесь.

Первый доброволец хотел возразить, но из машины позвали: канистры заняли место пассажиров. Он пошёл перекладывать их.

Спор не закончился, но ключи остались у водителя. Канистры снова начали ставить в багажник.

Рашид отвёл Юсуфа к краю двора.

— Я знаю человека, который вчера говорил об этой очереди. Передам твою просьбу.

— Мне нужно только это.

— Тебе всегда нужно только одно, пока ты не достаёшь следующую карточку.

— Тогда скажи ему, что он может отказаться от следующего вопроса тоже.

Рашид едва заметно улыбнулся.

— Это уже похоже на правду.

— И ещё…

Улыбка исчезла.

— Вот следующая карточка.

— Не карточка. Если согласится, пусть приходит к аптеке. Не в участок. Там проще восстановить очередь.

— Ты объяснишь, зачем включаешь запись при других людях.

— Сначала спрошу согласия.

Рашид кивнул.

Юсуф записал имя для добровольной беседы. Рассказ ещё предстояло проверить.

На капоте лежал общий список помощи. Рашид провёл пальцем по строкам воды и поездок, затем закрыл ладонью колонку домашних адресов, когда доброволец снова подошёл спросить о маршруте.

— Сопровождать — да, — сказал он. — Обыскивать — нет.

Машины выехали со двора одна за другой.

Дорога из Порт-Луи в Лалмати, утро 21 февраля.

Дорогу на восток Юсуф уточнял на каждом посту.

Перед выездом из Порт-Луи один пост подтвердил проезд через Moka. В Moka сказали, что дальше лучше держаться направления на Quartier Militaire. За ним служебная машина ждала у сужения, пока встречный грузовик протиснется между канавой и убранным к обочине стволом.

В прежние годы Юсуф восстановил бы путь по времени автобуса и смене кондуктора. После Hollanda дорога менялась быстрее показаний: дерево убирали, грузовик застревал, пост менял рекомендованный объезд. Он записывал не минуты, а место, где ему последний раз подтвердили проезд.

В Лалмати маленький генератор аптеки было слышно раньше, чем видно вывеску.

У двери стояла очередь. Один мужчина ждал звонка родственнику. Женщина хотела узнать, прошёл ли автобус по прибрежной дороге. Пожилой человек держал в руке листок с номером и повторял его губами. Телефонную трубку передавали из рук в руки после коротких разговоров, потому что за каждым человеком оставались ещё люди.

Когда линия освободилась, пожилой человек набрал номер и долго слушал. Услышав ответ, сказал только: «Мы добрались» — и передал трубку следующему. Женщина за ним сразу спросила, прошёл ли автобус.

При изменении нагрузки лампа в глубине аптеки тускнела. Потом снова разгоралась. Генератор поддерживал холодильник с препаратами, свет за прилавком и только короткие включения остальной техники. Воздух пах лекарствами, влажным картоном и нагретым топливом.

Рядом с батарейками и перевязочным материалом лежали багеты, принесённые родственником из пекарни. Часть предназначалась семье, часть уже отложили соседям.

Мэй-Лин Чан подошла к Юсуфу не сразу.

Мэй-Лин сперва закончила объяснять женщине назначение, дважды попросила повторить его вслух и отметила на коробке, когда вернуться. Сорокалетняя хозяйка и фармацевт давно работала за этим семейным прилавком. Юсуф ждал, пока она отпустит покупательницу.

— Субинспектор Элахи, — представился Юсуф.

— Я знаю. Рашид передал просьбу.

Она кивнула на женщину у конца прилавка.

— Она согласилась поговорить. Остальные решат сами.

— Мне нужен порядок людей у телефона вчера вечером.

— Тогда спрашивайте порядок. Не список моих клиентов.

— У вас есть запись, кто звонил?

Мэй-Лин посмотрела на журнал возле кассы.

— У меня есть записи работы аптеки. Я их не отдаю.

— Я не просил отдать.

— Хорошо. Значит, мы поняли друг друга раньше спора.

За её спиной мужчина попросил батарейки в долг. Мэй-Лин согласилась записать одну упаковку: следующему дому тоже нужен фонарь. Юсуф отступил от прилавка, чтобы не видеть фамилию в тетради.

Очередь двигалась. Мэй-Лин между продажами спросила, кто находился здесь в нужный промежуток и готов сказать об этом Юсуфу. Остались трое. Остальные продолжили ждать телефона или ушли с покупками.

Один человек согласился назвать своё место в очереди, но не содержание разговора. Юсуф принял условие. Чтобы понять, кто мог слышать мужской голос, ему не требовалось знать, кому тот сообщал о болезни. Мэй-Лин услышала ответ и впервые перестала следить за его руками возле журнала.

В задней комнате было тише, хотя двигатель гудел через стену. На полке лежали высохшие праздничные украшения. Вода оставила на них разводы, края покоробились. Рядом стояла коробка под стопкой накладных.

— Осталось с десятого февраля, — сказала Мэй-Лин, заметив его взгляд. — Родственники не смогли приехать.

Она поправила накладные и поставила коробку ровнее.

Мэй-Лин вернулась к прилавку. Разговаривать пришлось между её шагами и звонками телефона.

— Кто был первым? — спросил Юсуф.

Одна свидетельница указала на пожилого мужчину.

— Он пришёл позже меня.

— Позже — это когда?

— После того, как меняли канистру.

— А до канистры?

Женщина, которую позвал Рашид, помнила мужчину у аппарата. Другой свидетель считал, что тот только ждал у стены. Один слышал разговор. Двое в это время смотрели на генератор, потому что свет погас.

— Он говорил до того, как стало темно, — сказала женщина.

— Нет, после, — возразил мужчина.

— После снова зажгли лампу.

— Для меня это и было после.

Юсуф не заставил их выбрать одну последовательность. Нарисовал два коротких варианта, совпадавших в одном: спокойный мужской голос звучал рядом со сменой канистры, но никто из этих двоих не видел лица говорившего всё время. Третий свидетель помнил человека, уступившего трубку женщине. Был ли это тот же мужчина, он не знал.

Юсуф провёл на листе линию и вместо минут написал: до смены канистры, во время, после. Расставил людей там, где сходились хотя бы две памяти. Между ними остались промежутки.

— Вы хотите найти, кто не вспомнил? — спросила женщина.

— Хочу не приписать ему то, чего он не видел.

Она посмотрела на кассетник.

— Это тот звонок?

— Один из поздних. Записаны не все.

Юсуф спросил согласия у троих. Мэй-Лин сказала из-за прилавка:

— Коротко. Люди пришли за телефоном, а не слушать нападение.

Он нажал клавишу.

В первой секунде слышался только собственный шум ленты. Юсуф заметил, как свидетели наклонились к аппарату, и поднял ладонь: не отвечать, пока фрагмент не закончится.

Крик заставил мужчину у двери обернуться. Он был таким же, как на двух других кассетах в полицейской комнате: тот же неровный вдох, тот же резкий конец. Затем мужской голос ровно сообщил, что женщина звонила во время нападения и связь оборвалась.

Юсуф остановил ленту.

— Вы слышали женщину, которая говорила? — спросил один свидетель.

— На записи есть крик. Всё остальное говорит мужчина.

— Значит, женщина не звонила? — спросил мужчина у двери.

— Значит, на этой записи мы не слышим её слов. Кто держал трубку раньше, запись не показывает.

Мужчина повторил формулировку медленнее и кивнул.

Юсуф включил ещё раз только последние секунды. За голосом прошёл глухой удар колокола.

— Отсюда, — быстро сказал мужчина.

Мэй-Лин подняла голову от рецепта.

— Из этой части района. Не из этого телефона.

— Здесь его слышно лучше.

— Сегодня. При таком ветре. Когда генератор не закрывает звук.

Женщина у стены сказала, что слышала такой колокол с другой улицы. Второй свидетель назвал ещё одно место. Юсуф очертил на листе не точку, а широкий участок.

Место звонка осталось пустым.

Юсуф сравнил удар с двумя пометами на других карточках. Время дежурной части сближало записи, но не совпадало до минуты, да и часы в очереди никто не сверял. Колокол мог ограничить район. Он не мог выбрать стену, за которой стоял телефон.

— Крик повторите, — попросил мужчина.

— Нет, — сказала женщина, которую позвал Рашид. — Не крик. То, что он говорит потом.

Юсуф перемотал и дал мужскому голосу прозвучать ещё раз.

Женщина не смотрела на кассетник. Она смотрела на очередь, будто проверяла, кто услышал вместе с ней.

— Я его знаю.

— Откуда? — спросил Юсуф.

— Районное собрание. И когда раздавали фонари. Он называл людей по очереди, чтобы не брали дважды.

— Имя?

Она назвала его тихо.

Юсуф записал, затем спросил:

— Это Валли?

— Нет. Его помощник. Тот, что выступал на районном собрании.

— Вы уверены?

— Я уверена, что голос похож. Не пишите, будто я видела его с трубкой.

Юсуф подчеркнул, где свидетельница раньше слышала голос.

— Вы слышали его в обоих местах? — спросил Юсуф.

— Да. На собрании и у фонарей.

Юсуф записал два случая знакомства с голосом. Они объясняли память свидетельницы, но не заменяли независимой проверки.

Мэй-Лин подошла ближе.

— Этот человек бывал у телефона. Люди из штаба приходят, как остальные.

— Вы видели его здесь вчера вечером?

— Я видела много людей. Не видела, как он делал этот звонок. Если бы видела, так бы и сказала.

— Кто ещё из штаба приходил?

— Мы договорились до спора, субинспектор.

Юсуф отвёл взгляд от журнала.

— Да. Список клиентов мне не нужен.

Он переписал карточку набело: голос предположительно опознан; основание — районное собрание и распределение фонарей; проверить независимо. Свидетельницу указал отдельно. Слова Мэй-Лин — отдельно. Колокол оставил широким районом. В графе аппарата ничего не написал.

Женщина дождалась, пока он закончит.

— В ту ночь он должен был дежурить в партийном комитете, — сказала она. — Поэтому я и запомнила, что слышала его раньше.

— Откуда вы знаете о дежурстве?

— Они распределяли людей по ночам. У них должен быть список.

Если список сохранился, появится с чем сравнить слова свидетельницы.

Юсуф поставил рядом с именем вопросительный знак и написал: запросить дежурный список.

За дверью снова ударил колокол. Юсуф слышал его и здесь, в задней комнате.

Глава 8

Belle Rive, утро 21 февраля 1994 года.

При дневном свете балкон номера 312 стал меньше.

Ночью за перилами начиналась пустота. Теперь Дев видел песок на дорожке, ветки в бассейне и двух работников, которые тянули по саду шланг. Верхний край рамы находился чуть выше поднятой руки. За ним человек мог скрыться из поля зрения Люси.

Как он туда пришёл, свет не показывал.

Номер успели привести в порядок. Постель застелили. На столе ровно лежали дорожные бумаги, банковская папка, бумажник Томаса и футляр для очков. Рядом стояла чашка; круг от её донышка остался на полированной поверхности в стороне от папки.

Дев сверил комнату с ночной записью и не стал снова открывать ящики.

— После нашего ухода что-нибудь перемещали?

— Разумеется, — сказал Томас. — Мы здесь живём.

— Что именно?

Томас перечислил одежду, чашки, папку и портфель. Всё, что находилось на виду. Люси сидела у окна и вслушивалась в каждое слово.

— Что пропало? — спросил Дев.

— Ничего.

— Из номера?

— Ничего.

— Из папки?

Томас положил ладонь на её край.

— Комплект на месте.

— Какой комплект?

— Тот, который вы видите.

Дев оставил карандаш над строкой.

— Я спрашиваю о трёх разных вещах. Что отсутствует в номере. Что отсутствует среди бумаг. И о чём вы готовы заявить как о пропаже.

— Из предъявленного вам комплекта ничего не отсутствует.

— Есть бумаги, которых в предъявленном комплекте нет?

— У каждого путешественника есть бумаги, которые он не раскладывает для полиции.

— Я не прошу раскладывать. Я спрашиваю, составляли ли вы перечень до происшествия.

— Нет.

— Тогда откуда знаете, что комплект полный?

Томас чуть отодвинул папку от края стола.

— Я работаю с документами всю жизнь.

— Ваша память — один источник. Исходный перечень был бы другим.

— Вы подозреваете меня в заявлении о несуществующей краже?

— Вы о краже не заявляли.

Дев задал вопрос о деньгах, паспортах и личных вещах. Томас ответил по каждому пункту отдельно: паспорта проверены, наличные не пересчитывали при свидетелях, ценности из сейфа не предъявляли.

— Что в комнате вы считаете настолько важным, что посетитель мог прийти именно за этим?

— Это ваш вопрос, не мой.

— Поэтому спрашиваю у вас.

— Ничего.

У двери Айша закрыла блокнот. Она приехала отдельно и не просила допустить её к опросу. Стояла в коридоре рядом с представителем администрации, держа его у бедра. Томас видел её и потому выбирал слова ещё тщательнее.

Дев попросил его пройти к администратору и проверить перечень людей, входивших в номер после полиции.

— Моя жена уже всё рассказала.

— Поэтому вы вернётесь быстро.

Томас посмотрел на Люси. Она не попросила его остаться.

Когда дверь закрылась, Дев передвинул стул так, чтобы не заслонять ей балкон.

— Начнём не со стука. Что вы делали перед ним?

— Читала. Томас лежал.

— Потом?

Люси восстановила порядок без помощи: первый удар, пауза, второй, пауза, третий. Она подошла не сразу. Сначала выключила лампу у кресла, потому что в стекле отражалась комната.

— Ночью я сказала, что подошла после третьего удара, — добавила она. — Это неточно. После третьего я ещё стояла у кресла.

Дев исправил последовательность. Люси уточнила её сама, хотя поправка ничего не объясняла.