Воин выходного дня

После завтрака — в зал. Маты, экран, провисший, как наша готовность. Дон Гена встал перед нами, заложив руки за спину, и я отметил, что в зале он двигался иначе, чем во дворе: медленнее, экономнее, будто берёг что-то.

— Важность, — сказал он. — Сегодня всё утро про неё. Запоминайте, потом не повторю. Важность — это когда ты надул шарик больше, чем надо. Любой шарик. «Я хороший специалист» — шарик. «Меня должны уважать» — шарик. «Я страдаю, и это что-то значит» — самый большой и красивый шарик, его все любят, его жалко колоть. А мир, понимаешь, он терпеть не может надутого. Он его уравновешивает. Надул шарик «я самый умный» — получи дурака напротив, который тебя не понял, и мучайся. Это не наказание. Это физика. Маятник качнулся туда — качнётся обратно. Кастанеда это звал чувством собственной важности, Зеланд — избыточным потенциалом, а бабка моя в деревне звала «не выпячивайся, перед людями стыдно». Одно и то же. У бабки только короче.

— А самооценка? — вскинулась Жанна. — Нас же учат повышать самооценку. Я веду марафон «Полюби себя за 21 день».

— Самооценка, — сказал дон Гена ласково, — это шарик, надутый специально, чтобы продать тебе насос. Двадцать один день качаешь, на двадцать второй сдулся, побежал за новым насосом. Хороший бизнес, не спорю. Я сам так раньше жил. — Он подмигнул. — Воину самооценка не нужна. Воин себя не оценивает. Оценивают товар. А воин не товар.

Жанна хотела возразить, но не нашла, чем, и записала вместо этого что-то в воображаемый блокнот, потому что настоящий у неё отобрали.

— Упражнение, — сказал дон Гена. — Первое. Называется «перестать оправдываться». Запомните: оправдание — это признание, что ты на суде. Стоит тебе начать объяснять, почему ты опоздал, почему не позвонил, почему ты вообще такой, — всё, ты подсудимый, а судья — кто угодно, хоть кассирша. Сегодня до обеда — никто не оправдывается. Что бы ни случилось. Опоздал — «да, опоздал». Точка. Не «потому что пробки, потому что будильник, потому что я вообще-то...». Просто факт. Попробуйте. Вы удивитесь, как трудно.

Это оказалось правдой. Это оказалось чудовищно трудно.

Первой попалась Жанна. Дон Гена попросил её принести из коридора стопку матов, она пошла, уронила, маты разъехались, и она тут же, рефлекторно, на весь зал: «Ой, это потому что они скользкие, и я в носках, я просто...» — и осеклась, поймав себя, и покраснела так, что стало видно настоящий цвет лица под загаром позитивного мышления.

— Вот, — мягко сказал дон Гена. — Кому ты сейчас объясняла? Кто тебя судил? Никто. Ты сама притащила судью. Всегда таскаешь с собой, как пенсионерка табуретку в очередь.

Тётя Света на слове «пенсионерка» кивнула с пониманием.

Виталик слушал всё это с лицом человека, который ждёт, когда же начнётся настоящий развод. На предложение не оправдываться он сказал:

— Так я и так не оправдываюсь. Я мужик. Мне не перед кем.

— Хорошо, — сказал дон Гена. — Тогда скажи группе, зачем ты на самом деле приехал. Без «жена настояла».

Виталик открыл рот. И — я видел — внутри у него заработала машина оправданий, та самая, которой, по его словам, у него не было. Он сказал:

— Ну... жена... — поймал взгляд дона Гены, осёкся, помолчал, и вдруг сказал другим голосом, тише: — Сын со мной не разговаривает. Год уже. Я ему квартиру, я ему всё, а он трубку не берёт. Вот. Думал, может, тут чему научат, как с ним. — И сразу, испугавшись своей же открытости, грубо: — Хотя хрень это всё, конечно.

— «Хотя хрень» — это что было? — спросил дон Гена.

— Это... — Виталик подумал. — Это я шарик обратно надул. Чтоб не голым стоять.

— Способный, — сказал дон Гена группе. — Видали? Сходу. Бетонщик, а схватывает быстрее коучей.

Жанна обиделась за весь цех коучей, но промолчала, потому что обижаться — это, как мы уже понимали, тоже надувать шарик.

Дошло до меня. Дон Гена посмотрел на меня — будто снял показания и убрал в карман, — и сказал:

— А ты, городской. Ты весь в иронии, как в фольге. Это тоже важность, только наизнанку. Самый хитрый шарик: «мне на всё плевать». Его и колоть жалко, и держать стыдно. Скажи группе одну вещь, по которой ты до сих пор судишься. С кем-нибудь. Не объясняя, кто прав.

И вот тут со мной произошло то, ради чего, как я теперь думаю, всё это и затевалось, хотя в ту минуту я этого не понял, а только почувствовал, как изнутри поднимается давно знакомое, отрепетированное, готовое.

Я хотел сказать про Марину. Уже знал, как скажу: смешно, с фольгой, с самоиронией, так, чтобы группа засмеялась и чтобы под смехом было видно, какой я тонкий и как несправедливо со мной обошлись. У меня была заготовлена целая речь, я её прокручивал в три часа ночи месяцами, она была отшлифована, как галька: про то, как мы перестали быть интересны друг другу, про чайник, про сухое дно. Я открыл рот, чтобы выпустить эту гальку.

Примечания