- -
- 100%
- +
– Тихо ты! – Марк приложил палец к губам и подошел ближе. – Короче, я этого Пирса, риелтора хренова, рядом с нашим домом видел. На днях. Мы с пацанами за газировкой шли в ларек, а он у подъезда терся, как наркоман. Потом еще раз, через пару дней. Не кажется тебе, что это очень и очень хреново?
Сердце Итана ухнуло куда-то вниз, в самую пятку. Пирс. Тот самый человек из дома Тревора, с козлиным черепом на столе и ледяными глазами. Зачем ему они? Зачем он их ищет?
– Ты думаешь, он нас выслеживает? – спросил Итан, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
– А че ему еще тут делать, в нашем районе? – Марк пожал плечами, хотя в темноте этого было не видно. – Квартиры сдает? Не похож он на риелтора, слишком дорого одет. Скорее на мафиози из кино или на маньяка из фильмов ужасов.
Марк, не включая свет, нащупал на кухонном столе коробок спичек, чиркнул, зажег свечу в старом подсвечнике, который Итан притащил из деревни. Желтое, дрожащее пламя осветило конверт, небрежно брошенный на столешнице.
– Вот, держи, – Марк протянул Итану конверт.
– Что это?
– Письмо Тревора.
Итан взял конверт дрожащими, вдруг ставшими непослушными пальцами. Адрес отправителя был их собственный, написанный аккуратным, чуть старомодным почерком. А на марке, в самом углу, при ближайшем рассмотрении оказалась изображена крошечная, искусно нарисованная коза. Ее глаза, нарисованные ярко-алой краской, казалось, смотрели прямо на Итана, прожигая его насквозь. Он разорвал конверт и развернул письмо.
“Надеюсь, что у меня получилось. Я не объясню всего, но скажу, что знаю. НЕ СУЙТЕСЬ В ДЕРЕВНЮ. Я не знаю, что это за люди. Это какой-то культ… они чертовы фанатики! Они подчиняют тех, кто согласился принять их веру. Подчиненных больше не узнать, а несогласных они убивают! Их вера – полный бред! Ее невозможно принять в здравом уме, только если совсем крыша поехала. Я пока живу у Епископа Селафиила. Делаю вид, что думаю над своим выбором, поэтому он меня пока не трогает. Сказал, что видит какой-то потенциал во мне, типа я особенный. Что даст столько времени, сколько мне надо, но я не знаю, сколько это. Мне кажется, что любой день может стать последним, что сегодня я еще живу, а завтра мне надо будет принимать решение – как я хочу умереть.
Когда человек соглашается принять веру, его заставляют пить козью кровь, перед этим распяв на кресте на несколько суток. Потом палач делает несколько надрезов в разных частях тела: горле, паху и на груди под сердцем. Он собирает кровь в чашу и отдает козе, которую потом торжественно убивают. Что происходит потом, я не видел, Епископ уводил меня с собой на проповедь. Я постоянно хожу на них, я стою рядом с Епископом, только на голове у меня мешок, чтобы я не видел, что там происходит, а только слышал. После этого, когда все уходят, Селафиил поворачивает меня от толпы, снимает мешок и уводит обратно в мою комнату. Один раз я случайно увидел в щелку, что весь пол после посвящения в крови. Лужами.
Они знают про вас. Деньги, что вам присылают – не от ваших родителей! К сожалению, я не знаю, что с ними. Епископ доверяет мне отправку писем с деньгами, у него постоянно проповеди и он занят, поэтому я бегаю на почту. Это письмо я засуну в следующий конверт с деньгами. Любые письма, которые покидают деревню, читают и проверяют, кроме писем Епископа Селафиила. Поэтому я смогу заменить деньги на эту бумажку, пока никто не видит.
Он немного рассказал мне об устройстве их культа. Верховные жрецы взяли себе имена архангелов. Всего их восемь, как в Библии, но сколько в их культе на самом деле, я не знаю. Селафиил – архангел молитвы, поэтому Епископ занимается тем, что учит людей молиться по-новому. Я напомню, что они при этом убивают людей.
К тому же, как только эти фанатики пришли сюда, они начали строить высокую стену вокруг деревни. Сейчас стена уже готова, выше человеческого роста. Вход один, там, где раньше был въезд в деревню. Сбежать мне не дают, я даже не могу выйти за пределы стены, потому что ворота охраняются вооруженными людьми, письма забирает человек снаружи. Да и куда бы я не пошел внутри деревни – постоянно чувствую, что за мной кто-то наблюдает из окон. Деревня больше не выглядит прежней, теперь это настоящий ад на земле. Трупы животных на улицах, костры, на которых жгут распятые тела, обгоревшие дома, церковь наша деревенская тоже сгорела. С ее купола упал крест, а внутри теперь Епископ ведет свои проповеди.
Вот что тут происходит… Парни, если я смогу – напишу еще раз. Не отвечайте мне, прошу, не рискуйте. Тревор”.
Итан перечитал письмо несколько раз, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Слезы текли по щекам, капали на бумагу, расплывая чернила.
– Дай сюда, – Марк мягко, но настойчиво выхватил листок. – Не хватало еще, чтоб ты его слезами залил. Тут каждая буква на вес золота. Смотри сюда внимательно.
Он полез в шкаф и достал оттуда, из-под стопки старых джинсов, еще несколько конвертов, примерно таких же, и разложил их на столе рядом с письмом. На каждом, на почтовой марке, в одном и том же углу, была изображена все та же крошечная коза с алыми глазами.
– Видишь? – ткнул пальцем Марк. – Это их метка, их фирменный знак. Так они помечают письма самого Епископа или его приближенных. Обычную почту, которая идет из деревни, они читают, а эти идут без проверки, по особому каналу. Пирс, значит, все-таки помогал Тревору, рисковал своей шкурой. А теперь его, наверное, уже и в живых нет.
– Марк… – голос Итана дрожал, как натянутая струна. – Мы должны вернуться туда. Немедленно. Мы должны что-то сделать. Там же…
– Мы вернемся, слышишь? – Марк твердо положил руку ему на плечо и сжал. – Обязательно вернемся. Мы что, зря тренировались все это время, как проклятые? Мы теперь – команда. Настоящая, боевая.
– А ты знал про письмо? Давно прочитал и молчал, как рыба?
– Знал. Ждал, пока ты дозреешь, пока перестанешь быть тряпкой и нытиком. А ты все сопли жевал на диване. Теперь, я смотрю, дозрел наконец-то. Коди возьмем с собой. Он надежный, проверенный, не подведет.
– Ты уверен? Это наша проблема, не его. Он может отказаться.
– Итан, – Марк посмотрел на него серьезно, без тени обычной насмешки. – Друг – это не тот, с кем ты только в бирюльки играешь и на великах катаешься. Друг – это тот, кто с тобой в одной заднице сидит и не ноет. Коди – друг. И Тревор – друг. Все, решено и подписано. Завтра идем к Коди.
На следующее утро, по дороге в школу, они посвятили Коди в курс дела. Марк подробно, без утайки, рассказал про Тревора, про его болезнь, про загадочное исчезновение, про Пирса, про козий череп и, наконец, про письмо, достав его из внутреннего кармана куртки. Коди слушал молча, не перебивая, лицо его оставалось непроницаемым, только мышцы играли на скулах. Когда Марк закончил, он взял письмо, быстро, но внимательно пробежал его глазами и молча вернул обратно.
– Жесть, – только и сказал он, и в этом коротком слове было больше, чем в любых долгих речах.
– Остальных не берем, – добавил Марк, кивнув в сторону школы, где уже маячили фигуры Лукаса и Стива.
– Само собой, – кивнул Коди. – Чем меньше народу знает, тем меньше потом языками чешут. Когда едем?
– Завтра утром. Часов в семь, пока рассветет.
– Я буду готов, приеду к вам.
Итан был поражен до глубины души. Коди, услышав эту дикую, жуткую историю впервые в жизни, принял решение за какие-то секунды. Ни тени сомнения, ни грамма страха, ни вопроса "а нафига мне это надо".
– Коди, – не удержался Итан, когда они уже подходили к школьному крыльцу. – А почему ты так легко согласился? Это же не твое дело, не твоя война.
– Слышь, Итан, – Коди усмехнулся своей фирменной, чуть кривоватой улыбкой. – Вы с Марком теперь мои кореша, моя команда. Я за своих впрягаюсь по-любому, понял? Это раз. И потом… – он помолчал, глядя куда-то вдаль. – У меня брат старший, Джейк, в прошлом году в какую-то общину уехал, в горы. Сказал, Бога искать, смысл жизни. И с концами в воду. Ни письма, ни звонка, ни открытки на Рождество. Так что я в теме, что это за херня. Если есть реальный шанс вашего Тревора вытащить из этого дерьма живым – я с вами, без базара.
Дом в лесу
***
Очень тесно. Руками не пошевелить. Ноги не двигаются. Холодно. Вдыхаю носом и ветер обжигает легкие. Что-то сдавливает мою грудь и живот. Шея болит – голова пролежала запрокинутой уже очень долгое время. Глаза высохли. Больше не болят. Они просто есть.
Тихий, отдаленный звук капающей воды. Долго, уже очень долго он не прекращается. Я пытаюсь сделать вдох, но мою грудь будто режут лезвием. Хочется больше воздуха. Воздуха и… спокойствия. Страшно. Я умираю. Еще немного и весь воздух выйдет из моего организма, а сделать вдох я не могу. Холодные слезы скатываются по моему лицу, оставляя за собой леденящие дорожки, которые стягивают кожу. Попадая на тело, они словно прожигают его. Уже не холодные, а невероятно горячие, они оставляют на плоти сначала красные, а в дальнейшем и синие пятна. Я пытаюсь посмотреть вниз. Темнота. Никакого света, лишь ощущение того, что мою грудь изрезали сотней самых острых лезвий. Чувствую, как истекаю кровью.
Пытаюсь пошевелить пальцами ног. Ничего. У меня больше их нет. Кровь, стекающая по телу, должна попасть на ноги. Хватаю воздух, держу его во рту и проглатываю. Жду… Не ощущаю кровь, которая должна уже стекать по ногам, обжигая и их.
Разве человек может… так долго истекать кровью? Может, я уже умер?
Ледяные пальцы рук не двигаются. Мышцы оторваны от костей, и я больше не в состоянии ими управлять.
Хочу кричать, но не получается. Боль пронизывает тело. Ощущение, что руки выкручивают из суставов. Внутри груди горит огонь. А по голове бьет кузнец, своим большим молотком.
Напрягаю все свои мышцы и открываю глаза…
Итан проснулся резко, словно от толчка, весь в холодном, липком поту, мелко дрожа. Тело мальчишки было мокрым, хоть выжимай, простыня сбилась в комок. Он судорожно провел рукой по груди и нащупал свежие, еще саднящие царапины – три длинные, параллельные полосы, тянущиеся от левой ключицы до солнечного сплетения. Те самые, что из сна. Сердце бешено колотилось где-то в горле. В квартире было темно и неестественно, зловеще тихо. Он пошел в туалет, чтобы умыть лицо. Встал перед зеркалом, скривил рожу и даже чуть не улыбнулся, а потом отчетливо услышал шаги. Медленные, крадущиеся шаги в коридоре. Скрип половиц под чьими-то осторожными шагами. Чье-то частое, хрипловатое дыхание прямо за дверью спальни.
Дрожащими руками Итан нащупал щеколду на двери ванной, заперся изнутри. Шаги приблизились и замерли прямо за дверью. Ручка двери медленно, со зловещим скрипом, опустилась вниз, и кто-то с той стороны с силой толкнул дверь.
– Итан! Твою мать, открой! – раздался из-за двери до боли знакомый голос Марка. – Ты че, уснул там, что ли? Свет везде погас, я нифига не вижу, споткнулся об твой рюкзак, чуть себе шею не сломал! Открывай давай!
Это был всего лишь Марк, который вставал ночью и ходил включать электричество, которое сам и выключил. Итану стало невыносимо стыдно за свой животный, панический страх, но то жуткое, леденящее душу чувство отчуждения и беззащитности, которое он испытал, стоя за дверью, не зная, кто по ту сторону – друг или враг, – осталось с ним до самого утра.
Коди приехал ровно в половине восьмого, как и договаривались. В потертых джинсах, в своей неизменной джутовой куртке, с небольшим рюкзаком за плечами. Он зашел в прихожую, оглядел их лихорадочные сборы и молча, терпеливо ждал, пока они запихнут в рюкзаки последние банки тушенки и бутерброды.
– Слышь, Коди, а ты жрать с собой взял? – спросил Марк, бесцеремонно заглядывая в его полупустой рюкзак.
– Забыл, – коротко признался Коди, ничуть не смутившись.
– Ну ты ваще, раздолбай, – Марк покачал головой с притворной укоризной. – Ладно, Итан, кинь ему пару бутербродов своих и банку тушенки. А то с голоду помрет, герой-спасатель, и нам же его потом тащить на себе.
Итан молча, без лишних слов, достал из своего рюкзака половину припасенных бутербродов, банку с мясом и переложил в рюкзак Коди. Маленький, незначительный жест, но в нем было что-то важное, объединяющее. Они отправлялись в полную неизвестность, возможно, в самое опасное путешествие в своей жизни, и каждый из них должен был быть готов подставить плечо другому.
Они выехали из города ранним, пасмурным утром, когда только начинало светать. С самого утра погода, как назло, была отвратительной: густой, как молоко, туман стелился по земле, моросил холодный, противный дождь, дороги развезло в непролазное месиво.
– Слышь, Итан, – спросил Коди, когда они въехали в лес и туман сгустился еще больше, превращая деревья в призрачные силуэты. – А че за дом такой, к которому мы сначала едем? Марк говорил, ты там как-то странно зависал, в транс впадал.
– Заедем по пути, – коротко ответил Итан, не вдаваясь в подробности. – Я должен туда вернуться.
– В смысле "должен"? – не понял Коди. – Типа зовет тебя что-то?
– Он там в трансе стоял, – вмешался Марк, крутя педали, – минут пять, как неродной. Мы с Тревором его чуть ли не на руках уносить собирались. А потом он пришел в себя и нифига не помнил. С тех пор его туда тянет, как магнитом.
– Нифига себе, – присвистнул Коди. – Типа как дежавю или зов предков?
– Типа того, – кивнул Марк.
– И мы поедем к этому дому? – уточнил Коди на всякий случай.
– Нет, – отрезал Марк. – Я против.
– Тогда я поеду один, – твердо, не терпящим возражений тоном заявил Итан и притормозил.
– Слышь, Итан, – Марк тоже остановился и развернулся к нему. – Ты че, с дуба рухнул окончательно? Мы сейчас в деревню едем, где сектанты-фанатики людей убивают и на кострах жгут. А ты тут со своими глюками и призраками прошлого решил развлекаться.
– Марк, мы едем в деревню, – резонно заметил Коди, беря сторону Итана. – Это реально опаснее, чем какой-то старый заброшенный дом. На порядок. А если в том доме никого нет – ну, переночуем и поедем дальше. Чего терять-то? Я с Итаном.
Марк, видя, что остался в явном меньшинстве, недовольно махнул рукой, но спорить не стал.
– Ладно, черт с вами, упертые бараны. Поехали уже. Но если он там опять зависнет и в транс впадет – я его лично в чувство буду приводить, по-своему. У меня методы есть, проверенные.
Они свернули с главной, более-менее наезженной дороги на едва заметную, заросшую травой тропу, уходящую в самую гущу леса. Туман здесь сгущался еще сильнее, деревья выступали из него призрачными стражами, роняя на головы путников холодные, как слезы, капли. Ехать становилось все труднее: колеса велосипедов вязли в мокрой, жирной глине, ветки больно хлестали по лицам и рукам, норовя выколоть глаза.
– Здесь поворачивать надо, – сказал Итан неуверенно, останавливаясь на развилке.
– Ты уверен? – усомнился Марк, с сомнением оглядывая обе тропы, одинаково неприглядные. – Мы, кажется, дальше должны были ехать, я по-другому запомнил.
– Кажется, здесь.
– "Кажется"? – передразнил Марк, вытирая мокрое лицо. – Отличная навигация, капитан Очевидность. Прямо штурман года.
Пока они препирались, Коди, не слушая их перепалку, молча повернул руль своего велосипеда и съехал на левую тропу.
– Кончайте базар, – бросил он через плечо. – Поехали. Не туда попадем – развернемся и поедем обратно. Че вы как бабки на базаре спорите?
Марк закатил глаза, но, делать нечего, поехал за Коди.
Дождь тем временем усиливался, переходя в настоящий ливень. Мокрые волосы облепили лица, струи воды стекали за шиворот, одежда промокла насквозь и стала тяжелой, как свинцовая. Ехать стало практически невозможно – колеса просто буксовали в грязи.
– Все, приехали! – скомандовал Марк, первым слезая с велосипеда и с отвращением глядя на свои мокрые кроссовки. – Дальше пешком, на своих двоих. Я сейчас как мокрая курица, сил больше нет.
Они тащили велосипеды, волоча их за руль, увязая в грязи по щиколотку. Ноги постоянно скользили на мокрых корнях, руки замерзли так, что онемели пальцы и перестали слушаться. Марк в очередной раз поскользнулся на глине, грохнулся на колени и больно ударился часами о руль велосипеда.
– Ай, твою мать, мать твою! – заорал он на весь лес, разглядывая разбитое стекло на часах. – Часы, сука! Новые же, только на день рождения подарили!
– Да брось ты, – попытался успокоить его Коди, помогая подняться. – Новые купишь, не ссы. Я на следующий день рождения подарю, еще круче.
– Не, пусть Итан дарит, раз такое дело, – проворчал Марк, потирая ушибленное колено и хромая дальше. – Из-за него весь этот цирк с конями. Если б не его дурацкие глюки и предчувствия, мы б уже в деревне были, горячий чай пили с плюшками.
– Марк, заткнись уже, – беззлобно огрызнулся Итан, еле передвигая ноги. – Сам виноват, что не удержался на ровном месте. Еще и часы пожалел.
– Ах я виноват? – Марк сделал удивленное лицо и развел руками. – Слышь, Коди, ты это слышал? Я виноват, что у него крыша едет и его в транс вставляет у каждого столба, а я, между прочим, лидер команды, должен за ним тащиться в этот лес мертвый, часы свои новенькие калечить?
– Лидер, – хмыкнул Коди, усмехаясь. – Лидер без часов. Печальное зрелище.
Оба расхохотались, несмотря на усталость и промокшую одежду. Даже в такой паршивой ситуации Марк умудрялся шутить и поднимать настроение. Это был его талант.
Наконец, когда они уже почти потеряли всякую надежду, впереди, сквозь пелену дождя, показался долгожданный мост.
– Мост! – крикнул Коди, показывая рукой. – Слышь, Итан, а ты не такой уж и лоховод, как Марк говорит. Вывел-таки куда надо, штурман доморощенный.
Они с облегчением спустились под мост, туда, где дождь уже не доставал, и, стащив с себя мокрую, противную одежду, развесили ее на выступающих ржавых балках арматуры. Итан, обессиленный до предела, просто рухнул на песок и мгновенно провалился в тяжелый, без снов, сон.
Разбудил его Коди, легонько тряся за плечо. Дождь наконец-то закончился. Вечерние, предзакатные лучи солнца, отражаясь от темной глади реки, мягко освещали их убежище теплым, золотистым светом.
– Вставай, соня, – Коди улыбался. – Проспишь всю жизнь и все самое интересное. Солнце вон уже садится.
– Сколько… сколько времени прошло? – Итан с трудом разлепил глаза.
– Итан, давай просыпайся давай, – поторопил его Марк, уже деловито складывающий вещи в рюкзаки. – До этого твоего дома минут пять ходу, не больше. Жратву переложил? Одежду сухую надел? Давай, шевелись, соня-засоня.
До дома действительно оставалось совсем немного. Они переоделись в сухое, перекусили на скорую руку бутербродами и двинулись дальше пешком, оставив велосипеды под мостом. Итан шел и вдруг поймал себя на мысли, что за последние месяцы он изменился до неузнаваемости. Он уже не был тем робким, неуверенным в себе мальчишкой, который боялся собственной тени. Рядом с ним по узкой тропе шли его друзья, верные, надежные, готовые ради него и Тревора на все, даже на смертельный риск.
– Итан! – голос Марка вырвал его из задумчивости. – Ты опять завис, что ли? Видал, Коди? Я же говорил – он тормоз, каких поискать. Вечно витает в облаках, когда надо быть здесь и сейчас. Итан, ау! Земля вызывает!
– Д-да, все хорошо. Просто задумался. О своем.
– Дом, – коротко сказал Марк, останавливаясь. – Мы пришли, капитан.
Итан поднял глаза и замер. Перед ними стоял ОН – тот самый дом, “влажная фантазия”, как говорил Марк. Когда-то белый и, должно быть, очень красивый, с резными наличниками и высоким крыльцом, теперь он казался серым, безжизненным скелетом, доживающим свои последние дни. Колонны, подпирающие крыльцо, опасно покосились, готовые рухнуть от любого порыва ветра, ставни висели криво на проржавевших, рассыпающихся в труху петлях, а окна были наглухо, крест-накрест, заколочены толстыми досками. От дома, от его темных недр, исходил тяжелый, сладковатый, тошнотворный запах тления, сырости и гнили.
– Фу, блин, – сморщился Коди, зажимая нос. – Чем это так воняет? Крысы дохлые, что ли?
– Мертвечиной, – спокойно, без тени эмоций, ответил Марк, принюхиваясь. – Я такой запах однажды слышал, когда мы с отцом мимо скотомогильника проезжали. Ты все еще хочешь внутрь, Итан?
– Да, Марк. Надо. Очень надо.
Парадная дверь, обитая почерневшей жестью, была наглухо заперта. Они обошли дом по периметру, с трудом продираясь сквозь заросли крапивы и бузины в человеческий рост, пытаясь найти хоть какую-то лазейку. Наконец, у самого дальнего, самого неприметного окна, доски оказались прогнившими насквозь. Навалившись втроем, они с треском и хрустом попали внутрь, оказавшись в темной, пропахшей плесенью кухне, на холодном каменном полу.
Их встретила пустота и все тот же запах разложения, только здесь, внутри, он был в несколько раз сильнее, просто невыносимый. На кухне было темно, хоть глаз выколи, и сыро, как в погребе. Луч мощного фонаря, который достал из рюкзака предусмотрительный Коди, выхватил из беспроглядного мрака старую, заросшую бурой и слизью раковину, раскрытый настежь шкаф с абсолютно пустыми полками и груду битой посуды и гнилых тряпок в углу.
– Уютно, – хмыкнул Коди, стараясь шутить, но голос его предательски дрогнул. – Прям как у моей бабушки в деревне. Только у бабушки хоть чисто и пахнет пирогами, а не этим…
– У твоей бабушки тоже мертвечиной так воняет? – мрачно пошутил Марк, прижимая к носу воротник куртки.
– Не, у бабушки пирожками с капустой и яблоками. А вот у деда в подвале мышами дохлыми, всегда. Так что я, считай, привычный к таким запахам. Закаленный.
Итан молчал. Ему здесь было не просто холодно и страшно – холодно было какой-то особой, внутренней стужей. Не той сыростью, что пробирает до костей под холодным дождем, – другой, тягучей, липкой, оседающей мертвым грузом где-то в груди. Словно воздух здесь не двигался, не кончался, а просто застыл много лет назад тяжелым, вонючим киселем.
Они двинулись дальше, в гостиную. Тени от фонаря дико метались по обшарпанным стенам, обнажая старые, в крупный цветочек, обои и темные, прямоугольные следы на местах, где когда-то, в лучшие времена, висели картины или фотографии. Посреди гостиной, на продавленном, прогнившем диване, из которого во все стороны торчали пружины, валялись какие-то тряпки, а на стене, противоположной входу, криво, под странным углом, висело огромное зеркало в тяжелой, почерневшей деревянной раме.
– Слышь, пацаны, – вдруг сказал Марк, останавливаясь как вкопанный. – В зеркало это, блин, не смотритесь. Ни в коем случае. Я серьезно.
– Че так? – удивился Коди, уже сделавший шаг в сторону зеркала, чтобы разглядеть себя.
– Примета плохая, дурацкая. В пустом, заброшенном доме зеркало – к покойнику, к беде. Моя бабка так говорила. И я ей верю.
– Блин, Марк, ты как твоя бабка старая, честное слово, – Коди пожал плечами, но от зеркала послушно отошел.
Они методично обыскали весь дом, заглянули во все комнаты, кладовки, чуланы, но везде было одно и то же – пустота, холод, запустение и запах тлена. И только в дальней, самой маленькой спальне, у глухой стены, они нашли нечто, заставившее их замереть. Там стояла кровать. Обычная деревянная кровать. Не сгнившая, не сломанная, не развалившаяся на части. Она была аккуратно, по-домашнему застелена чистой, накрахмаленной, серой простыней, и такая же серая, взбитая подушка сиротливо лежала в изголовье. Создавалось полное впечатление, будто хозяин только что встал с этой кровати, поправил простыню и вышел, и сейчас вернется.
– Это… странно, – пробормотал Коди, перестав улыбаться и нахмурившись. – Очень, очень странно. Кто-то тут спит, что ли? Прячется здесь?
– Мы останемся, – сказал Марк, и в его голосе не было обычной командирской уверенности. Это был скорее вопрос, обращенный к ним обоим.
– Да, – твердо ответил Итан, чувствуя, что это правильно. – Здесь. В этой комнате.
Коди молча скинул рюкзак прямо у двери, у порога, и плюхнулся на пол, прислонившись спиной к стене.
– Ладно, – сказал он, зевая. – Тогда я, пожалуй, на диване в гостиной устроюсь. Хоть и воняет там, зато мягко, пружины аж подпрыгивают.
– Диван там совсем сгнил, – заметил Марк.
– А я люблю с гнильцой, – отмахнулся Коди. – Экзотика, понимать надо. Не каждый день в заброшенных домах ночуешь.
Марк хмыкнул и бросил свой рюкзак на пол рядом с кроватью. Потом внимательно, изучающе посмотрел на Итана.
– Ты как? Нормально?