Нивард

Итан смотрел на его руки. Тонкие, бледные, почти прозрачные, в синеватых, безобразных рубцах на запястьях – следы от веревок, которыми его привязывали. На шее, там, где начинался воротник мокрой рубашки, тоже виднелись старые и свежие шрамы, пересекающие кожу.

– Тревор, – вдруг выпалил Итан, вскакивая на ноги и забыв про дрожь. – Ты знаешь Тревора Хейса? Он там, у них! Мы за ним пришли, вытащить хотим!

Ной моргнул, словно выходя из глубокой задумчивости. Взгляд его стал внимательным, цепким.

– Тревор Хейс? – переспросил он медленно. – Который при самом Селафииле? Тот парень, что всегда с мешком на голове на проповедях стоит?

– Да! – в один голос выдохнули Итан и Марк.

– Он жив, – Ной кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Жив… Селафиил его бережет как зеницу ока. Говорит всем, что парень этот – особенный, что в нем скрыта великая сила, дар божий. – Ной помолчал, глядя куда-то в темноту. – А я думаю, он просто боится. Боится, что если Тревор умрет, то случится что-то такое, чего он, Селафиил, не сможет контролировать. Может, пророчество какое-то дурацкое, я не знаю точно. Они там все помешаны на пророчествах и знамениях.

– Где он? – Марк шагнул вперед, вплотную приблизившись к Ною. – Где они его держат, говори быстро!

– В церкви, – Ной не отшатнулся, выдержал его напор. – За главным алтарем. Там есть маленькая комната, вроде кельи. Без окон, только железная дверь с засовом снаружи. Они запирают его там каждую ночь. А днем выводят на проповеди, ставят рядом с Селафиилом, мешок на голову натягивают, чтоб все видели – вот, мол, наш будущий жрец, избранный, скоро станет одним из нас.

– Черт, – выдохнул Коди, и лицо его стало еще бледнее. – Прямо как в этих дурацких фильмах ужасов, про маньяков и секты.

– Хуже, – жестко сказал Ной, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, живая эмоция. – В кино все понарошку, краска да бутафория. А там… там все по-настоящему. Кровь, боль, смерть. И запах… запах этот никогда не забыть.

Они сидели под мостом на сырой, холодной гальке, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, и слушали, как Ной рассказывает. Спокойно, бесстрастно, словно речь идет не о пережитом им самим аде. Про деревню, которая когда-то была обычной, а теперь превратилась в настоящий лагерь смерти. Про распятых на деревянных крестах людей, которые висят на главной деревенской площади сутками, пока не умрут от потери крови или боли – и тогда их тела торжественно сжигают на костре, а пепел развеивают над рекой, чтобы души не нашли покоя. Про жрецов в черных балахонах с капюшонами, которые выращивают скот, полют грядки, ходят по улицам и поют свои жуткие псалмы на древнем, никому не понятном языке. Про Селафиила – высокого, седого старика с глазами цвета льда, который никогда не повышает голоса, говорит всегда тихо и ласково, но от одного его пристального взгляда люди падают на колени и начинают биться в истерике.

– Он не человек, – тихо сказал Ной, глядя на темную, быструю воду. – Я не знаю, что он такое на самом деле. Может, демон, может, просто безумный старик с дьявольской силой. Но он точно не человек. Я видел своими глазами, как он убил одного из наших, просто дотронувшись до его груди пальцем. Просто прикоснулся – и тот упал замертво. Сердце остановилось. А Селафиил даже не обернулся, пошел дальше, как ни в чем не бывало.

– Зачем? – выдохнул Итан, чувствуя, как мороз продирает по коже. – Зачем он это сделал?

– Тот парень хотел сбежать, – Ной пожал плечами. – Как я. Только его поймали, когда он уже к воротам подбирался. Селафиил сказал при всех, что вера не терпит предательства, и просто дотронулся до него. И все. Никакой крови, никакой борьбы.

Они замолчали. Даже вода, казалось, перестала капать с моста – или это просто от напряжения в ушах зашумело.

– Нам нужно попасть внутрь, – твердо сказал Марк, нарушая тягостную тишину. – В церковь эту, за алтарь. Ной, ты знаешь какой-нибудь другой вход, кроме главного? Потайной, черный ход?

– Знаю, – кивнул Ной, не сводя глаз с воды. – Там, где Пирс вам и сказал. За алтарем, в полу, есть лаз. Подвал там, внизу, и из него ход наружу, за стену. Им раньше пользовались, когда церковь строили.

– Эй, скотина! – Коди вскочил на ноги, схватившись за нож. Глаза его горели подозрением. – Откуда ты знаешь, что нам сказал Пирс? А? Мы тебе про это не говорили! Колись давай, быстро!

– Успокойся, – Ной даже не пошевелился, не отшатнулся от лезвия. Только устало посмотрел на Коди. – Ради бога, убери нож. Мы с Пирсом были знакомы. Он – один из немногих, кому разрешалось выходить за пределы деревни по делам. Прошел через пять смертей, стал доверенным лицом. Я знал, чем он там занимается, кому помогает. И поэтому, когда вы сказали про алтарь и лаз, я сразу понял, что это именно он вам рассказал. Больше некому.

Коди помедлил, но убрал руку от рукоятки ножа. Было видно, что он успокоился, но все равно продолжал подозрительно коситься на странного парня.

– Так вот, – продолжил Ной, словно ничего не случилось. – Лаз этот сейчас завален камнями. Селафиил приказал заложить его на следующий же день после того, как я сбежал. Думал, что я им воспользуюсь. А я через окно ушел, в ризнице. Там решетка была старая, наполовину сгнившая, я ее руками отогнул и вылез.

– Чего? Ризницу? – Марк выгнул бровь. – Это вообще что за зверь такой? Мы не местные, не знаем ваших церковных терминов.

– Место, где церковный хлам хранят, – терпеливо объяснил Ной. – Старые одеяния поповские, подсвечники, сосуды для причастия, свечи – ну, всякая фигня, которая нужна для службы. Там никто не караулит.

– А-а-а, – протянул Марк. – Теперь понятно. Типа чулан.

– Значит, надо через эту… ризницу, – подвел итог Коди.

– Можно и через лаз, если камни разобрать, – пожал плечами Ной. – Но там работы много, а у вас и инструмента с собой нет.

Они переглянулись. Лом, которым они сбивали цепи с Пирса, так и остался валяться в том жутком подвале, рядом с телом. Из всего оружия у них был только нож Коди, пара зажигалок да бутылка с бензином.

– Плохо, – констатировал Ной, окинув взглядом их жалкие пожитки. – Без нормального инструмента вы в церковь не пройдете. А если через главный вход сунетесь – вас на раз заметут. Там постоянно народ трется, даже ночью.

Он задумался, глядя куда-то в темноту под мостом. Потом поднял голову и посмотрел на них. В его глазах, глубоко на дне, мелькнуло что-то похожее на решимость.

– Я проведу вас, – сказал он тихо, но твердо. – Я знаю, где они держат инструмент. В сарае возле церкви, за дровами. Если мы ночью, тихо, возьмем лом и пару монтировок, пока они все спят после своих оргий, то сможем разобрать камни в лазе.

– А охрана? – спросил Марк, уже прикидывая варианты. – У них же наверняка сторожа есть.

– Охрана есть только у главных ворот в стене, – отмахнулся Ной. – Днем и ночью по два человека с ружьями. А внутри деревни они никого не ждут. Слишком уверены, что все местные их боятся до усрачки и никто не посмеет даже нос высунуть.

– Мы не нападать идем, – напомнил Итан. – Мы только за Тревором и нашими семьями.

– Знаю, – кивнул Ной. – Но если что-то пойдет наперекосяк, если нас заметят – придется драться. Вы к этому готовы? Не сблюете в решающий момент?

Итан посмотрел на свои руки. Вспомнил, как ударил Марка тогда, в школьном туалете, со всей силы, на которую даже не подозревал, что способен. Как удивился своей собственной силе. Как потом, в проклятом подвале, спокойно держал зажигалку, освещая тело Пирса. Страх был, но он не парализовывал, а наоборот, придавал сил, обострял чувства.

– Да, – твердо сказал он. – Готов. Я за Тревора кого угодно порву.

Марк молча кивнул, сжав кулаки. Коди положил руку на нож, проверяя, на месте ли.

– Тогда ждем ночи, – подвел черту Ной. – А сейчас – молчок. Сидим тихо, как мыши, и не высовываемся. Если они увидят нас здесь раньше времени – все, пиши пропало. И Тревор ваш, и мы.

Они решили выспаться перед опасной вылазкой, но ночь была слишком тревожной. Сон не шел. Каждый думал о своем, прислушиваясь к каждому шороху, к плеску воды, к далеким, неясным звукам из леса. В вырытом когда-то Тревором, Марком и Итаном укрытии, под защитой старого моста, хватало места на четверых. Они кое-как устроились на куче сухих листьев и веток, которые Ной натаскал за два дня своего затворничества. Было тесно, сыро и холодно, но это было лучше, чем открытое пространство. И спустя какое-то время, обессиленные пережитым ужасом и долгой дорогой, они все-таки провалились в тяжелый, тревожный сон.