- -
- 100%
- +
Странным образом это ощущение не пугало. За пятнадцать лет службы Громов научился различать разные виды чужого внимания — угрозу, любопытство, равнодушие, расчёт. То, что было рядом сейчас, не укладывалось ни в одну из этих категорий полностью. Ближе всего подходило к чему-то, для чего у него не было точного слова даже в этом полусне - терпеливое ожидание чего-то, - ради чего стоило ждать очень-очень долго...
Академия, снова. Экзамен по психологической устойчивости, который курсанты между собой называли просто «стенкой» — потому что большинство ломалось именно на нём.
— Опишите ваш главный страх, произнёс экзаменатор, глядя не в бланк перед собой, а прямо в глаза, что само по себе было частью проверки.
— Оказаться бесполезным, — ответил Громов, и это была правда настолько простая, что даже не потребовала обдумывания. — Не смерть. Не боль. Оказаться живым и ненужным.
Экзаменатор что-то отметил в бланке, не меняясь в лице, и Громов так никогда и не узнал, был ли это правильный ответ или просто честный, — а тогда, в свои двадцать три, ещё не понимал разницы между этими двумя категориями.
Тепло усилилось, прокатилось вдоль позвоночника снизу вверх, задержалось в грудной клетке дольше, чем в остальных местах, и Громов ощутил, как что-то внутри — рёбра, лёгкие, он не мог сказать точнее в этом состоянии между сном и явью — срасталось с звуком, которого не должно было быть слышно изнутри собственного тела: тихим, почти музыкальным потрескиванием , похожим на костёр, а не на перелом.
Он попытался считать время,- старая привычка, метод, отработанный на бессонных ночных дежурствах, но время здесь не поддавалось счёту. Оно текло неровными толчками,- то растягиваясь до бесконечности внутри одного вдоха,- то сжимаясь так, что часы проходили быстрее удара сердца... Он ориентировался лишь на ощущение внутри — сначала жжение, которое со временем уступало место чемуто более уравновешенному и уверенному, будто перестройка близилась к завершению, а огромное присутствие рядом всё так же ждало, ничего не требуя.
Сирия снова, но иначе. Не сама засада — момент до неё, за минуту, когда Кедр спросил, тихо, чтобы не услышали остальные:
— Товарищ полковник, а вам не страшно?
— Страшно, — ответил Громов откровенно. В тот момент понимал - попытка солгать выйдет дороже , чем сказать правду.
— Просто страх -не повод остановиться., Это просто информация. К ней прислушиваются, но не подчиняются.
В кивке Кедра было куда больше подлинного доверия, нежели в строгом соблюдении любых уставных норм подчинения. И именно поэтому минуту спустя , когда прилетела пуля, тело Громова отреагировало раньше,- чем он успел чтолибо осознать: доверие обязывало сильнее, чем любой приказ.
Он ощутил, как воспоминание постепенно отпускает его, отодвигается кудато на задний план. На смену ему пришла не новая картина, а тишина - первая подлинная тишина за всё время, что он провёл в этой тягучей темноте... Тело больше не жгло. Тело просто существовало: целое, спокойное, будто заново собранное из частей, которые долго лежали порознь...
Последним пришло воспоминание совсем недавнее — вертолёт над госпиталем в Дамаске, врач с усталым лицом, произносящий диагноз тихо, буднично, как произносят вещи, которые говорили уже слишком много раз, чтобы вкладывать в них эмоции. «Будет ходить. Может быть. Через год». Лежа на носилках, Громов рассматривал трещину в потолке медицинского модуля. Его мысли были не о боли — он прикидывал, сколько операций изза случившегося теперь выпадет из его графика.
Присутствие рядом не исчезло. Оно стало ближе, -не физически, а в том смысле, в каком становится ближе звук, когда перестаёшь напрягать слух, чтобы его услышать.
И тогда пришёл голос.
Он не был похож ни на что знакомое ,не мужской и не женский, без интонаций, которые выдавали бы происхождение или возраст, -ровный настолько, что казался скорее свойством самого пространства, чем чьей-то речью... Слова приходили не через уши, а откуда-то изнутри, минуя обычный путь звука, и всё же они были безошибочно словами, а не мыслью, не сном, не игрой измученного мозга...
— Регенерация завершена на девяносто семь процентов, — произнёс голос.
— Осталось: коррекция нервных окончаний в поясничном отделе. Время: одиннадцать часов.
Громов попытался ответить и не смог - рот не подчинялся, язык казался чужим, будто тело ещё не до конца вспомнило, как быть телом. Голос, кажется, не ждал ответа. Он просто сообщил факт и замолчал, вернувшись в то же ровное ожидание, в котором пребывал всё это время.
Одиннадцать часов прошли то ли мгновенно, то ли растянулись на вечность, -Громов не мог сказать точно, потому что граница между сном и явью продолжала оставаться размытой, а воспоминания больше не приходили, будто исчерпав себя, оставив после себя только усталую ясность человека, который долго нёс тяжесть и наконец может её опустить...
В какой-то момент этого безвременья пришла последняя связная мысль, прежде чем сознание окончательно провалилось в спокойный, бессодержательный сон, ничем не похожий на прежнюю вязкую темноту: если голос, звучавший внутри его черепа без всякого физического источника, был реальностью, а не последней галлюцинацией умирающего мозга, — то место, куда он упал, было не пещерой и не природным образованием любого известного ему рода. Мысль не испугала его и на этот раз. Она просто легла рядом с остальными фактами, ожидая проверки, которую разум отложил до момента , когда снова сможет доверять собственным ощущениям.
На третьи сутки пришла настоящая ясность.
Она пришла не постепенно, а разом, как будто кто-то щёлкнул тумблером , темнота вокруг стала темнотой закрытых век, а не отсутствием мира, тело обрело вес и границы, и Громов впервые за неопределённо долгое время осознал себя целиком: руки, ноги, дыхание, ровное биение сердца, которое не отдавалось болью в грудной клетке, как отдавалось годами после ранения.
Он открыл глаза.
Свет ударил мягко, приглушённо, -словно система заранее рассчитала, что очень яркое освещение после стольких часов темноты причинит вред. Над ним был потолок - не брезент палатки, не свод пещеры, --а нечто гладкое, почти молочно-белое, с едва заметным внутренним свечением, идущим не от лампы, а будто от самого материала...
Голос заговорил снова, на этот раз чуть иначе, - короче, будничнее, как будто произносил формальность, отработанную бесчисленное количество раз, хотя Громов, конечно, не мог этого знать.
— Носитель в сознании. Финальная диагностика - норма!
Пауза. Не техническая, Громов ощутил в ней нечто вроде взвешивания. Казалось, голос подбирал следующие слова с осторожностью , несвойственной машине.
— Крышка капсулы открывается.
Раздался тихий шипящий звук, и прозрачная поверхность над ним — Громов только сейчас заметил, что лежал под чем-то вроде выпуклого купола, — начала подниматься, разделяясь на сегменты, уходящие в стороны с плавностью, которая не имела ничего общего с человеческой инженерией. Воздух снаружи хлынул внутрь — прохладный, чистый, с едва уловимым металлическим привкусом, тем же самым, что он почувствовал ещё во время падения. Громов сел, медленно, ожидая привычного сопротивления в пояснице, привычной вспышки боли при резком движении корпуса. Ничего этого не было. Спина слушалась так легко и свободно, как не было уже пятнадцать лет — без малейшего напряжения, словно никаких титановых вставок и долгих лет вынужденной компенсации движений никогда и не существовало.
Он опустил взгляд на собственные руки , те же руки, те же шрамы, но кожа выглядела свежее, чем должна была после трёх дней без движения. Мышцы отвечали на команду быстрее, чем он привык, — не намного, на грани заметности, но достаточно, чтобы разведчик в нём отметил разницу раньше, чем успел удивиться самому факту пробуждения. Затем поднял глаза и увидел зал.
Он был огромным , своды терялись где-то в вышине, среди переплетения конструкций, назначение которых Громов не мог определить с первого взгляда, но каждая деталь, каждая линия говорила об одном, - это не было создано руками человека. Стены отливали тем же матовым металлическим блеском, что и порода в глубине шахты, но здесь блеск складывался в узоры, в панели, в поверхности, явно служившие функции, о которой оставалось только догадываться. Свет исходил отовсюду и ниоткуда одновременно — ровный, холодный, тот самый голубоватый оттенок, что он видел, падая в темноту.
Громов медленно обвёл взглядом пространство, отмечая одно за другим - капсулы, похожие на ту, из которой он только что поднялся , выстроенные рядами и уходящие куда-то в глубину зала. Тонкие световые линии бежали вдоль стен, напоминая вены. Методичное движение воздуха, совпадало с движением воздуха снаружи пещеры. Однако в этом месте явление уже не вызывало ощущения тайны, а воспринималось как закономерный элемент работающей системы...
Часть его, та часть, что пятнадцать лет анализировала обстановку прежде, чем реагировать, — уже начала считать: - количество капсул в поле зрения, примерная площадь зала, расстояние до ближайшей стены, наличие или отсутствие видимых выходов. Другая часть, та, что молчала пятнадцать лет, просто смотрела, не в силах немедленно уложить увиденное ни в одну знакомую категорию. Ни военный объект, ни лаборатория, ни что-либо, виденное им прежде на архивных снимках секретных исследовательских комплексов, — ничего из его опыта не подходило под то, что открывалось перед глазами.
Он не был испуган. Странно, но факт — где-то на месте паники сидела холодная, профессиональная сосредоточенность разведчика, оказавшегося на незнакомой территории и методично оценивающего обстановку прежде, чем поддаться любой эмоции. Возможно, подумал он мельком, испуг ещё придёт позже, когда разум перестанет быть занят одной лишь оценкой фактов. А возможно, пятнадцать лет тренировки действительно вытравили из него способность бояться неизвестности как таковой, оставив вместо неё только рабочий вопрос: что это, и как это влияет на его шансы выжить в ближайший час...
И тогда голос заговорил в третий раз - теперь не изнутри, а как будто отовсюду сразу, наполняя пространство зала с той же ровной, безошибочной ясностью...
- Добро пожаловать, -Носитель...
Глава 6. Архон
— Добро пожaловать, Носитель.
Слова повисли в воздухе зала, нарушив тишину. Громов не пошевелился. Он сидел на краю капсулы, ноги свешены вниз, и в первые секунды он попытался определить источник звука . Динамики он не увидел — ни в потолке, ни в стенах. Голос звучал отовсюду и из ниоткуда..
Профессионaльная привычка сработала раньше эмоций. Вопросы паникующего человека - кто здесь, что происходит - он не задал. Громов вопросов такого рода не задавал уже пятнадцать лет.
— Идентифицируй себя, — сказал он вслух. Голос вышел чуть хриплым — было трудно говорить после трёх суток тишины, — но ровным, тем самым тоном, каким он раньше вёл допросы в условиях, когда любая слабина воспринималась собеседником как приглашение к игре.
Пауза. Не техническая заминка — Громов уже начинал различать разницу между молчанием системы, обрабaтывающей запрос, и молчанием, в котором происходило что-то другое. Это было второе.
— Архон, — ответил голос наконец. — Автономный Распределённый Хранитель Операционного Наследия. Функция: управление бaзой, сохранение архивов, оценка Носителя.
— Носителя чего.
— Наследия Предтеч.
Громов кивнул сам себе, фиксируя факт для дальнейшего анализа. Он обвёл взглядом зал — капсулы рядами, световые линии вдоль стен, свод, терявшийся в вышине. Ситуация укладывалась в несколько известных ему сценариев — от секретной лаборатории с искусственным интеллектом до военной базы нового тысячелетия. Пока он склонялся к последнему.
— Где я, — спросил он.
— Бaза Предтеч. Комплекс исследовательского и жилого назначения. Расположение: подповерхностный уровень, Северный Урал, глубина от точки входа — три тысячи двести метров по вертикали и горизонтали в совокупности.
Громов на мгновение замер. Три тысячи метров. Шахта на глаз была около метра диаметром и, по всем ощущениям, вела на глубину десятков, максимум сотни метров, — но никак не тысяч. Версия об искажённом восприятии при потере сознания была рабочей, но не объясняла, почему на такой глубине воздух оставался пригодным для дыхания. Громов отложил противоречие в сторону — не потому, что оно не имело значения, а потому что для его разрешения не хватало данных.
— Что это за место? — сказал он вместо того, чтобы озвучивать сомнение. — Не в общих словах. Конкретно.
— Комплекс создан расой, которую земные архивы не фиксируют. Внутреннее обозначение — Предтечи. Возрaст комплекса: сорок семь тысяч лет, плюс-минус двести лет по методам датировки, доступным на момент последней калибровки.
Сорок семь тысяч. Громов проговорил цифру про себя ещё раз. Человеческая цивилизация в привычном смысле — города, письменность, государства — насчитывала едва ли десятую часть этого срока. Число переставало быть числом и становилось абстрaкцией, вроде расстояния до звёзд.
— Ты хочешь, чтобы я в это поверил а слово, — cказал он.
— Нет, — ответил Архон. — Я хочу, чтобы ты проверил. Вера непроверяемого — не то качество, которое Предтечи закладывали в критерии отбора.
Что-то в этой фразе зацепилось за внимание Громова сильнее самой цифры. Ответ был не оправданием и не попыткой убедить — он был согласием с сомнением собеседника, без нотки уязвлённого достоинства, которую Громов ожидал бы услышать даже от самой совершенной программы, запрограммированной изображать терпение.
— Критериях отбора, — повторил он. — Отбора кого.
— Носителя, — сказал Архон. — Существa, чей генетический профиль совместим с ключевыми системами базы в степени, достаточной для функционального взаимодействия. За время ожидания просканировано около четырнадцати тысяч человек, попадавших в радиус детекции комплекса. Твой профиль — девяносто четыре целых семь десятых процента совпадения. Максимальный за весь период наблюдения.
Громов молчал несколько секунд, взвешивая услышанное с той же методичностью, с какой раньше взвешивал донесения агентуры — не принимая на веру, но и не отбрасывая с порога только потому, что информация звучала невероятно.
— Совпадения с чем, — спросил он. — Ты сказал «генетический профиль». С чьим генотипом ты меня сравниваешь.
— С генотипом Предтеч, — ответил Архон. — Земляне — их биологические потомки. Деградировавшая ветвь, разделённая с исходной популяцией значительным временны́м интервалом. Совпадение редко превышает шестьдесят процентов даже у наиболее близких кандидатов. Твой случай — статистическая аномалия.
Громов почувствовал, как за стеной внешнего спокойствия стали проступать тревожные мысли. Он не позволил этому чувству захватить себя и постарался сосредоточится. Не сейчас. Сначала факты, потом — то, что с ними делать.
— Хорошо, — сказал он вслух, — предположим, я тебе верю насчёт возраста и генетики. Что произошло с моей спиной за то время, пока я был в капсуле?
— Полная регенерация повреждённых тканей поясничного отдела позвоночника, — ответил Архон без паузы, будто ждал именно этого вопроса. — Металлические импланты удалены и утилизированы в процессе. Дополнительно проведена оптимизация мышечной массы, ускорение нервной проводимости, полная санация от известных базе патогенов. Побочный эффект регенеративного цикла — следствие используемой технологии, цели полностью вылечить организм -не было.
— Побочный эффект, — повторил Громов с той интонацией, за которой неизбежно чувствовалось утверждение, а не вопрос.
— Медицинские капсулы Предтеч не умеют лечить частично, — пояснил Архон. — Регенерация затрагивает весь организм в пределах допустимого биологического ресурса. Это и послужило толчком для полного восстановления.
Громов кивнул снова — признавая логику ответа, произошедшие перемены не были подарком судьбы, а честно называл следствием заложенной программы в медицинском оборудовании. Он опустил взгляд на собственные руки: кожа гладкая, без старых мозолей, но со шрамами на прежних местах — регенерация не стирала историю тела полностью, только восстанавливала то, что было повреждено.
— Сколько всего людей ты просканировал за сорок семь тысяч лет, — спросил он, — и почему я первый, кого разбудили.
— Не первый, — сказал Архон, и в этой короткой фразе Громову почудилось нечто похожее на паузу перед тяжёлым фактом — та самая интонация, которую он уже отметил раньше как нехарактерную для машины. — Регенерационные капсулы активировались для двух человек ранее, это произошло последние восемьсот лет действия комплекса в режиме минимального ожидания. Оба профиля были ниже пятидесяти пяти процентов совпадения. Оба не выдержали интеграции с нейросистемами базы на этапе, следующем за физической регенерацией.
Тишина, повисшая после этих слов, содержала больше, чем если бы Архон попробовал еще раз объяснить.
— Что с ними стало, — спросил он всё же, потому что информация оставалась информацией, вне зависимости от того, какие чувства она вызывала.
— Летальный исход, — ответил Архон. — Нейроинтерфейс базы требует определённого порога генетической совместимости для безопасной интеграции. Ниже этого порога попытка подключения разрушает нервную систему носителя. Оба случая произошли до моего вмешательства — предохранительные протоколы были обновлены после второго инцидента. Твой профиль превышает необходимый порог с существенным запасом.
Громов выслушал это спокойно, не позволяя лицу отразить ничего, кроме внимания. Двое умерли. Он остался жив не потому, что был осторожнее их, а потому что случайность его генетики оказалась статистически более удачной. Мысль не радовала и не пугала — она просто ложилась в общую картину рядом с остальными фактами.
— Ты сказал «интеграция с нейросистемами», — произнёс он после паузы. — Она уже произошла? Со мной?
— Частично, — ответил Архон. — Базовый уровень установлен в процессе регенерации — совместим с системами мониторинга состояния и первичной коммуникации, той, что происходит сейчас. Более глубокие уровни доступа требуют осознанного согласия Носителя и дополнительного времени адаптации.
— Осознанного согласия, — повторил Громов. — То есть у меня есть выбор.
— Всегда, — сказал Архон. — Принуждение противоречит протоколу отбора. Предтечи создавали базу как завещание, а не как ловушку.
Громов молчал, взвешивая формулировку. «Завещание, а не ловушка» звучало как заготовка, отрепетированная за столетия ожидания, — и всё же в ней не было ничего похожего на манипуляцию продавца. Скорее усталая честность существа, слишком долго объяснявшего одно и то же самому себе в отсутствие собеседника.
Он спустился с капсулы, впервые за разговор встав на ноги в полный рост, и почувствовал, как тело держит вес спокойно, без привычного сопротивления в пояснице. Ощущение было настолько чужим, что на секунду показалось неправильным — будто он донашивал чужое тело.
— Покажи мне базу, — сказал он. — То, что доступно.
— Следуй за освещением, — ответил Архон, и в тот же момент одна из световых линий вдоль стены зала сменила оттенок с холодного голубого на тёплый янтарный, прочертив дорожку в сторону арочного прохода в дальнем конце помещения, которого Громов раньше не заметил среди рядов капсул.
Он двинулся вдоль линии, отмечая детали: капсулы, мимо которых проходил, были в большинстве пустыми, крышки подняты, но три или четыре оставались закрытыми, тёмными, без слабого внутреннего свечения рабочих механизмов. Он остановился у одной из них на секунду дольше положенного.
— Эти не работают, — сказал он, не столько спрашивая, сколько констатируя.
— Законсервированы, — поправил Архон. — Энергетический баланс базы недостаточен для одновременной работы всех систем. Приоритет отдан жизнеобеспечению и медицинскому блоку. Остальное — в режиме минимального потребления либо полностью отключено.
— Насколько недостаточен.
— Текущий уровень энергобаланса — четыре процента от проектной мощности комплекса.
Громов остановился, обдумывая услышанное. Четыре процента прозвучало как приговор, система работает на износ, она на грани отказа. И всё же зал светился, воздух двигался, капсула вернула его к жизни за три дня - всего четыре процента произвели эффект, недоступный земным технологиям.
— Что здесь было при полной мощности, спросил он.
— Больше, чем ты можешь оценить сейчас, ответил Архон, и в этой фразе прозвучало то, что Громов определил как сдержанность, Архон не отказался отвечать, он решил приберечь ответ до момента, когда он будет иметь смысл.
Проход впереди вывел в короткий коридор - голые металлические стены, без узоров, встречавшихся в шахте. Через два десятка шагов коридор упёрся в развилку - три двери по дуге, каждая помечена символом, значения которого Громов определить не мог: это было нечто геометрическое строгое и непривычно оформленное, как рисунки на стенах пещер прошлого века.
— Медицинский блок, сказал Архон, и одна из дверей, левая, отозвалась мягким свечением контура. Частично активен. Сорок процентов функциональности.
— Остальные две? - спросил Громов, глядя на двери, оставшиеся тёмными.
— Исследовательский блок, ответил Архон, отмечая среднюю дверь, шестьдесят процентов, доступ ограничен протоколом. Производственный блок, третья дверь, пятнадцать процентов, законсервирован.
— Ограничен каким протоколом?
Пауза длилась дольше предыдущих , это была не заминка, это было то, что Громов уже начинал распознавать как черту собеседника -Архон медлил перед ответами, которые сам считал важными.
— Протокол «Молчание», сказал он наконец. Часть архивов заблокирована до выполнения определённых условий. Информация об этих условиях также ограничена на текущем уровне доступа.
— Ты не можешь мне сказать, что это за условия, уточнил Громов?
— Не на данном этапе, ответил Архон, и в этих словах Громову впервые почудилось нечто, напоминающее сожаление . Было странно наблюдать от Архона что - то похожее на проявление чувств, это только программа, исполняющая свои прямые функции, заложенные в базу данных.
Он молчал, оценивая ситуацию. Собеседник открывает информацию в границах дозволенного, не больше, чем нужно знать в данный момент.Разведчик в нём отметил этот факт без раздражения. Ограниченный доступ к информации был нормой его прежней профессии, это происходило куда чаще, чем полная открытость.
— Хорошо, сказал он. Тогда покажи мне медблок, раз уж он открыт.
Дверь, отмеченная свечением, разошлась в стороны бесшумно, и Громов шагнул внутрь помещения, напоминавшего одновременно операционную и лабораторию - изогнутые поверхности вместо прямых углов, приборы без кнопок или экранов, только гладкие панели, реагирующие на прикосновение мягким свечением.
Он прошёлся вдоль ряда столов, каждый из которых напоминал ту капсулу, в которой он очнулся, только меньшего размера, очевидно, предназначенных для менее масштабных процедур. Часть оборудования была затянута тонким слоем пыли, осевшей за столетия бездействия, часть выглядела так, будто её использовали вчера.
— Сколько времени прошло с последнего использования этого помещения до моего появления, спросил он?
— Восемьсот три года, ответил Архон - с момента атаки Кворума и последующей консервации базы.
— Кто это, спросил Громов.
— Информация будет предоставлена позже. Не стоить перегружать тебя большим объемом информации, загружать лишние знания сейчас бессмысленно.
Громов вспомнил, как в годы службы старался не перегружать новичков, постепенно учил их действовать по обстановке, защищая их и предупреждая каждое неверное движение.
— Ты рассуждаешь как человек, с удивлением проговорил Громов.
— Это логические объяснения, соответствие программе, в которой для меня существуют непреложные истины.
Ответ был четким и ясным. Архон не пытался понравиться, он был тем, кем и являлся на самом деле, и это в какой то степени давало понимание того, что он не пытается манипулировать и воздействовать иными способами.
Он прошёл дальше, к дальней стене, где помещение заканчивалось широкой поверхностью, отличавшейся от остальных стен базы, слегка вогнутой, будто предназначенной для отображения чего-то.
— Что это, спросил он, останавливаясь перед ней.
— Обзорный экран, ответил Архон. Один из немногих активных на текущем энергобалансе.
Громов долго смотрел на тёмную поверхность. Часть его ,та, что пятнадцать лет требовала подтверждений прежде, чем поверить в донесение, нуждалась в проверке, которую невозможно было получить словами.
— Хочу тебя проверить, сказал он вслух, без обиняков, глядя в пространство перед собой, туда, где, по его ощущениям, находился источник голоса, даже не имея физической формы. Слова я слышал разные и от разных людей, включая тех, кто врал профессионально и убедительно. Покажи мне что-то, что докажет, что ты не галлюцинация постравматического мозга и не элемент допроса.