Из варяг в греки

Лишь бы эту Хельгу – без роду без племени, – убрать с пути!

Всё это обдумывал Асмунд у липы, поигрывая тетивой, целясь в тёмный холмик девичьей головы. Ливень прошёл, и в прозрачном воздухе он ясно увидел цель. Натянул тетиву, забирая воздух и уже готовился сделать выдох, на котором лучник всегда делает выстрел, как ощутил хлёсткий удар в бок.

Кто-то опередил его самого выстрелом. Он отпустил тетиву раненой рукой. Стрела его полетела мимо цели. В тот миг Хельга уже лежала на земле, укрытая Малко. Затем разум помутился, Асмунд полез за топором, но не успел достать его и упал в бугры корней.

Трель соловья отрезвила морок. Следом пришла жгучая боль. А потом и удивление – как это он ещё жив? Тот, кто стрелял в него, не пришёл и не добил, не снял дружинного браслета, чтобы потом обличить его перед честным людом Искоростеня.

Он пробирался через утренний сумрак, шатаясь, истекая кровью, но не отпуская мысль. Словно тяжёлой думой хотел поддержать телесную силу, не свалиться в бреду.

В него стреляли не люди Малко. Те бы не оставили его в покое, а принесли бы в Искоростень на княжий двор. Но кто же тогда? А самое обидное, что сорвался выстрел, и что оборванка сбежала!

Когда показался шатёр его отряда, Асмунд уже бредил. Какие-то красные собаки путались в ногах. Он кричал на них, пытался пнуть ногой, и криком разбудил Свенельда. Тот подхватил раненого под здоровую руку и отволок к шатру. Там перетянул кровавый ручей ремнём, обжег рану калёной на костре сталью. Асмунд снова забылся обмороком. Крови из него вышло с полведра.

После ночи Семика было всякое – и драки тоже. Иных находили забитых до смерти, иных – упитых вусмерть. Прежде говорили, что без крови нет праздника. Теперь стало не то, и на убитых обращали глаз. А уж если дело касалось гостей, могло дойти до княжьего стола.

Слухи пронеслись по Искоростеню быстрее, чем взошло солнце. Молодые гридни после ночных гуляний вернулись в стан с девками. Одна из них, уходя с тёплого ложа, на котором всю ночь боролась с полянином, заметила Асмунда. Испуг для бабы, как говорили в Киеве, что полено для печи. А уж тем более, когда в избе ещё три сестры.

Свенельд шёл к реке умыться. Голова гудела, руки тряслись и по локоть были в крови Асмунда. Роса на траве казалась тьмою глаз, следящих за ним.

– Варяжич! – окрикнули его.

Свенельд тут же озлобился на себя, что не взял оружия. Позади стояли четверо древлян. Но топоры висели на поясах – нападать не собирались.

– Умойся, да пойдём. Князь тебя ждёт.

– На что ж ему? – спросил Свенельд.

– Слышно, человека твоего ранили. У нас рядиться надо. Жрецы, говорят, вчера вас очистили… а всё равно кровь пролилась. Посмотрим. Если то дело чуров, – древлянин осенил себя громовым колесом, – значит, очищение не удалось. Придётся решать.

– Да нельзя нам у вас оставаться. Господин Великий Киев ждёт.

– То уж князю решать, не мне.

Сложив руки на груди, они принялись ждать, пока Свенельд выкупается. Студёная вода вернула ярый дух. Свенельд понял своё положение, и ответственность княжьего сына за исчезновение Хельги. А уж рана Асмунда сказала ему куда больше того. Обтеревшись рубахой до красной кожи, он хлёстко оделся, и пружиной двинулся вперёд дружинников. Он шёл нападать.

И только попросил зайти в его стан – прихватить обломок стрелы.

Князь Воеслав принял его в тереме, лёжа на пуховой перине. Он не гулял эту ночь, а пытался уснуть. В последний год сон никак не давался ему. То мучали боли в спине, то кошмары, а намедни одышка чуть не убила. Он перестал дышать, и только кошка, что жила в его хоромах, разбудила его, почуяв близкую смерть хозяина. Тогда-то князь оценил подарок касожских купцов из Хорезма. Зверёк, не убегавший в лес, да ещё и охочий до ласк стоил князю двадцати рабов и мешка бобровых шкур. Этот зверёк теперь спас ему жизнь – лёг на неподвижную грудь и лизал в нос и глаза, пока Воеслав не очнулся.

Свенельд оглядывал низкие, крытые дранкой избушки с резьбой конских голов, и терем князя – грубый сруб без сеней и клети, крыльцо в две ступени. Древляне и впрямь дичатся нового. А ведь ходили с Аскольдом на Царьград! Казалось бы, могли привить себе ромейскую тягу к роскоши.

Внутри пахло мочой и мёдом – Свенельда на больную голову едва не вывернуло. Воеслав полулежал на постели. Мех укрывал его грузный живот и ноги, а сморщенная грудь в дубовых шрамах и руки были голы. Он не собирался вставать сегодня и лениво тянул с блюда куски жареной тетеревятины.

При виде княжьих особ у Свенельда всегда загорались глаза. Это было врожденной чертой, и за то его особо ценил Ингвар – в этом блеске таяли сомнения в своей княжьей силе. Воеславу такой взгляд тоже понравился. Последнее время древлянская дружина не чтила его приветом – молодняк сторонится видов старости. Она напоминает им о неизбежном конце удалого веселья.

– А! Норманны, – Воеслав указал обглоданной костью на скамью, – садись. Ты хорошо одет, хорошо откормлен. Кому служишь?

– Господину Великому Киеву.

Воеслав грузно вздохнул. Отёр сальной рукой лысину.

– Знатные, стало быть. Я Воеслав, сын Всеслава. Княжу тут уж столько лет, что не помню. А, впрочем, – он прикрыл глаза начал загибать пальцы, – Катая, дядю моего, убили на пути сюда из Царьграда много зим назад. Мне тогда было, сколько тебе. Да, я тоже такими глазами глядел на князей. И вообще ты мне напоминаешь меня сопливого.

Свенельд тронул пальцами пол.

– На княжий престол абы кого не сажают. Я Свенельд, сын Свена Рыжего. Роту давал Ингвару, и служу ему здесь.

– Ну! – Воеслав усмехнулся и закашлялся, звучно испустил газы и отпил из чаши. – Этот новый посадник Олега.

– Хельги умер в Ладоге, князь. Теперь Ингвар княжит вполне сам.

– Олег Вещий приходил сюда дважды на полюдье. Уводил наших мужей. Я лично выносил ему куниц. Терпел унижения ради жизни своего племени. Олегу мил был Киев, а нас он не любил и резал несогласных.

– Он хотел соединить племена вокруг русов. А Ингвар продолжит его дело. К чему вам противиться?

– А на что нам власть русов, Свенельд сын Свена Рыжего? Чуры наши жили здесь и никому дани не платили. Разве что дрались, так это дело мужей – драться! А не серебро носить.

– Теперь всё поменялось, князь. Степь носит орды, Карл – папскую власть, а Царьград хочет свергнуть наших богов. Со всех сторон кощуны. Хельги Вещий дал вам свой щит. Свою охрану от степняков, карлов и ромеев.

– И ты думаешь, мы бы сами не справились? – Воеслав перестал жевать, и брови сошлись над водянистыми глазами старика. – Болота наши съедят всякого чужого пса, что ступит в них!

Свенельд чуть склонил голову.

– Я не сомневаюсь в твоей силе, Воеслав. И в силе твоих болот. Как будет угодно богам.

– Вы, норманны, не знаете ни богов наших, ни дзядов. Да и на земле нашей вам не долго осталось хозяйничать. Слыхал я, Игорь ваш, не чистых кровей-то.

Свенельд промолчал. Он понимал, что времена викингов заканчиваются. Вожди севера крестятся в латинскую веру, рвут брат брату кадыки, а лучшие бойцы давно уже присягнули Византии, Риму и Парижу… уж не говоря о Гардарики4 с её путём из варяг в греки.

– Ладно, – продолжил Воеслав, вновь принявшись за дичь, – я и не о том с тобой молвить хотел, Свенельд.

– Так полагаю, об этом? – варяг достал из рукава рубахи обломок стрелы. Пядь древка с блестящей юбкой наконечника.

– Да. Поднеси-ка ближе.

Свенельд передал Воеславу обломок. Хмурый узел на лице князя распустился, и он вернул стрелу варягу.

– Хорошо. Это не наша стрела. Больше мне от тебя ничего не надо.

– Как же так? На вашем гулянье, в вашем дому – а стрела не ваша!

Воеслав уже потерял всякий интерес к варягу и принялся ковыряться щепкой в зубных гнилушках.

– Ну так, не наша и всё. У племени леса отродясь так наконечники не лили.

Один из стражей охотно поднёс Свенельду стрелу из своего колчана – наконечник её был узким, как игла.

– Мы что в охоте, что в бою одинако стрелы мечем. Ты погляди – это ж соха, а не стрела! – усмехнулся Воеслав, кивнув на обломок. – Куницу такой не подстрелишь, а на части рассечёшь. А зачем охотнику портить шкуру? Это ж заступ – такой только землю копать.

– А моего человека хорошенько проняло такой, – возразил Свенельд. – В бою страшная сила.

Кровавый наконечник расширялся, как у копья, но оба рога гнулись плавно в стороны, точно закрут стружки.

– Видать, где-то такие в ходу, – пожал плечами Воеслав.

И Свенельд догадался, где – среди варягов. Служат, что ли, викинги лесному князю? Не верилось, да сходилось. Впрочем, он не видел тут викингов, да и зачем им понадобилась смерть Асмунда?

И вдруг он сообразил:

– Странно не это. Мало ли с кем наш человек повздорил… А вот что товар у нас исчез – это суть. А мы без того товара не жильцы на свете.

– Что за товар? – Воеслав почуял запах барыша.

– А девку мы везли со Пскова. Этой ночью её у нас умыкнули.

– Да подарю я вам девку другую, у меня их в тереме тьма, сироток-то. Тоже мне печаль нашлась!

– Печаль-то не нам, а самому Ингвару. Ему невесту везли.

Воеслав скинул мех, встал с постели голый и жирный, обтирая руки о живот. Тут же в покои забежал отрок, поднёс князю рубаху из крошащейся ткани. Запрыгнув на скамью, он водрузил одежду дырой на голову князя – сам князь не справлялся, ибо не гнулся в лопатках. На пол сыпалась труха.

– Рубаху из полыни ношу, – заметил на это Воеслав, – комаров эта трава пугает. А они у нас лютые!

Свенельд сам до корок расчесался от комаров Припяти. Но заминка не сбила его с цели.

– Так что ты скажешь о пропаже, князь Воеслав? Сам видишь, куда дело катится.

– Мне знать не по чем, – Воеслав отряхнулся, взял перевязь меча, и опоясал тучные чресла, – а ты, хоть и гость, много на себя шуму берёшь. Сам запутался, нас не впутывай. Кормись от моего стола, пока гостишь. Иди со жрецами толкуй, пусть кровь отмаливают, оберег вам собирают. На то добро моё.

И уже у дверей, держась за медное кольцо ручки, добавил:

– А кто там из вас подрался, да у кого стащили бабу – не моё дело.

Свенельд понял, что больше говорить с ним не станут, и на дверь указано. А этот мешок старого сала слишком туп, давно уже лежать бы ему в кургане, а не за народ отвечать. Близость смерти делает напуганного ей человека глухим к другим людям, но злящиеся на неё, как на высшее зло, горят как светочи. Старый князь вовсе не горел, в нём жизнь потухла много лет назад, и о последствиях своих слов теперь он не думал. А последствия эти непременно будут – и не с ним, так с его сыном.

– Гость выходит первым, – хмуро сказал Воеслав.

Свенельд двинулся, было, к дверям, но там вдруг появился юноша. Бледный, со спутанными мокрыми волосами и зелёными кругами у глаз от бессонной ночи. Лицо его, однако, было красиво своим горящим взглядом и дерзким восторгом.

– Малко? – буркнул князь.

Юноша поклонился отцу в пояс. Свенельд припомнил – Асмунд всё жаловался ему давеча на этого юнца. Только вот чего он ему сделал? Свенельд хлопотал тогда со жрецами и не мог теперь вспомнить.

А Малко быстро оглядел Свенельда, но не узнал его. И ввёл за руку Хельгу.

– Что это ещё? – Воеслав занервничал. – Шёл бы с ней в терем, али на сушило.

– Нет, батюшка, ты её не за ту почёл. Невеста это моя. Сыноха твоя будущая.

Воеслав не успел ещё досадливо вздохнуть, как девчонка взвизгнула. Если бы Малко не держал её за руку, бросилась бы прочь. Она увидела, наконец, Свенельда.

Тот заложил большие пальцы за широкий пояс и встал бойцом.

– А вот и товар, – тихо, но слышно процедил он.

Малко недоумённо поглядел на Свенельда. Тень сомнения прошла по бледному лицу.

– Это ещё кто? – спросил Малко отца.

Воеслав засопел и грузно двинулся обратно на кленовое своё ложе. День обещал быть трудным, надо поберечь силы. Опустив зад на звериные меха, он перевёл дыхание и крикнул челядина. Отрок явился с кувшином медовухи.

– Ты, – сказал князь, наливая себе в чарку, – и ты. Сюда садись.

Свенельд и Малко послушно сели на скамью, вполоборота друг к другу. Хельга шла за руку с княжичем.

– Этого норманна я слышал. Теперь тебя хочу слушать, – сказал Воеслав сыну.

– Боги запутали гостям нашим тропы, да чуры сюда привели, – сказал Малко оживлённо, – чтобы полюбились мы друг другу – я, да она. Сам, батька, говоришь, что пора тебе от старшего сына внука, а мне – наследника. То есть, ежели…

Малко смутился.

– Позволь молвить, – обратился Свенельд.

– Знаю, – сказал князь, – знаю, что скажешь.

Он грохнул чаркой.

– Обещана не была, а насильно взяли! – заступился Малко.

Свенельд не пошевельнулся. Щенок лает, конь идёт.

– Дело не в обещании, – сказал Свенельд. – А в том, что ты…

Он выдержал паузу, во время которой старик князь начал сопеть, как вепрь.

– …что ты пролил кровь своего гостя и первого дружинника Ингвара. Господин Великий Киев с твоего веления останется и без воеводы, и без жены. Веселья вам Купала обещает, чую, – сверкнули его зубы.

– Ну вот что, – рыкнул Воеслав, – устроим суд, там решим. Ты про стрелу мне не поверил, ладно – обижаться не стану. Понимаю, что досадуешь. А с досады всё кривдой кажется. А ещё больше досадуешь, что пленницу свою не охранил, она и сбежала. Опять же, в том вины нашей нет. Один ты кругом. У нас говорят, сбежавший раб, что рыба – дважды на один крючок не сядет.

– В чём же суд твой будет? – спросил Свенельд.

– Постари рассудим. Уж коли вас сюда чуры привели, им и доверимся. Водой, да огнём проверим. Не выдержишь – значит, порча на вас. Выдержишь, забирай её себе, да за рану воину твоему бери трёх витязей моих в вечную службу. Идёт?

– Идёт, – сказал Свенельд.

– И тебе то же следует, – сказал князь сыну.

Желваки заходили на бледном лице. Румянец окрасил его сиренью, выбелил шрам на подбородке. Малко знал, что огнём и водой судят ровно, что под пытки кладут…

***

Народу у берега Ужа собралось немногим больше двух десятков. Остальные или отсыпались после ночи Семика, или готовились ко второму ночному бдению – торжеству Лады. А всего их было три – завтра в полнолуние, русалки закроют лаз в навий мир.

Но те, кто пришёл, не пожалели – зрелище суда было одним из самых захватывающих. После грибных видений и горящих заживо человеческих жертв Сварогу, конечно.

Прыгуны и дудочники созывали к реке на гульбище. Княжий тиун Владимирко зычным гласом вещал:

– Правоту да срамоту спутали! Приходи, народ, распутывать станем. Нести уголь, идти во хляби. Кто выдержит, тот выпутает.

– А стряслось-то что? – кликала баба в праздничном очелье, увешанном луницами, с коробочкой-оберегом на шее. Натёртые свеклою щёки лоснились на солнце. Довольные дети вереницей шли за ней и лизали варёные в телячьих костях яблоки.

– Стряслось у княжича. Крамола ходит, да порча. С чьей стороны пришла – выясним. Гости наши киевские по одну сторону, княжич – по другую.

– С Киевом вязаться судом? – удивлялся мужик, почёсывая тощие от долгой зимы рёбра. – Ничего доброго. У кого сила, у того и правда.

– Э, нет! – возражал старый мохнатый воин. – Они там и ромейского бога пустили, капища ему строят, и варяжских посадников в ближние грады сажают. Всему миру служат. Разве в этом правда?

– Вот и рассудим, как перед чурами на духу, – кивал Владимирко, выхаживая петухом.

Наконец, явился князь с огнищанами, Малко с Хельгой, укрывшей голову белым платом, и варяги. Асмунду было лучше, лихорадка прошла, но он остался в шатре. Свенельд говорил с ним утром, однако тот ничего нового не сказал. Выследил-де Хельгу, а потом стрелу получил в бок. Ни с кем по дороге не ссорился, да все кругом гуляли, следить некому было за ним. Выходило странно.

Тучный Воеслав изнемогал от жары, и без лишних слов велел суду начаться. Владимирко и двое седых жрецов обошли Малко со Свенельдом, объявив условия суда.

Им предстояло два испытания – заглянуть в глаза Огню Сварожичу и поклониться Ящеру. Огонь Сварожич был верхом, небом, тёплым сухим светом. Ящер царствовал во влажной тьме ниже земли.

– Сперва иди к Огню, ты, старый! – один из жрецов подошёл к Свенельду.

Он заглянул ему в глаза, привстав на мыски. Зрачки были узкими – значит, варяг не пил мухоморного отвара. Значит, не бес в нём, а душа, как она есть – со всеми страхами и слабостями. Значит, суд будет честным. Бес-то грибной из человека делает медведя. Но не со зверем же судятся!

В щипцах жрец держал ядрышко угля, покрытое белым пеплом. Лёгкий ветерок высвечивал красное нутро.

– Держи в руку, да ступай к реке. Побежишь, али уронишь – сам себя выдашь. У воды остановись, уголь в воду клади. А сам жди.

До реки было не меньше ста шагов.

Свенельд подставил ладони. Уголь опустился в них мягко. Пять шагов Свенельд прошёл спокойно.

Вдруг ноздрей коснулся запах палёного мяса. Тут же ладонь свело, а боль окатила руку до плеча. Он пошатнулся и упал. Но только на одно колено, и заставил себя встать – идти, скорее идти! Пелена слёз заволокла глаза, он не видел, где река, но шёл чутьём. Двадцать, тридцать шагов.

Уголь лежал в левой руке, а правой он придерживал её снизу – левая уже не слушалась. Но левой топора не держать, не тако она ценна.

– Не туда! Одесную развернись! – послышались крики, и Свенельд понял, что перепутал стороны, и шёл уже не к реке.

Взял правее, но боль стала настолько страшной, что перехватило дыхание. Он не выдержал и заорал, что было сил. Крик оборвался, лёгкие остановились. Теперь было всё равно, на чьей стороне правда – ни Хельги, ни Асмунда не было в том мире, куда отправил его малый уголёк. В нём было только желание выбросить его из руки. Свенельд решил сделать это. И не смог – то ли уголь прикипел к коже, то ли ладонь не разжималась. Уже потом он узнал, что ему пережгло жилы, и кисть не слушалась.

Теперь двигаться могли только ноги, и они шли, как лошадь без всадника – в одну сторону, не зная рубежа. И только плеск воды и тошное чувство прохлады помогли. Свенельд упал в прибрежный ил на колени, и жар умер в белёсом дыму с кратким свистом.

Свенельд дышал. Это было сладко – весь путь до реки дыхание не давалось ему. И теперь он сосал жизнь, как младенец грудь. И стонал от боли. И совсем не важно было, что первое испытание он выдержал.

Малко повесил голову. Он тоже не смел вдохнуть, пока Свенельд шёл к реке. Ждал, что варяг свалится, но этого не случилось. А жрец уже протягивал щипцы с углём.

– Всё получится, – услышал он голос Хельги.

Обернулся – улыбка, как цвет вишни. И уголь в руке шелестел не громче листвы, и белые цветы слетали под первым весенним ливнем прошлой ночью. Вишня облетела за один ливень, но лишь затем, чтобы дать плоды – чёрные ягоды в малахите лета.

Ноги коснулись воды, и Малко изумился. Как легко и быстро пронёс он уголь! Только теперь его скрутила боль, рвалась из горла, ушей – мир распирало багряной краской, река стала пузырём, и лес на том берегу вскинул крылья. Его вырвало прямо на рубаху, он размазал рвоту по груди и увидел чёрные разводы – уголь сгоревшей ладони. Нервно засмеялся. Было страшно, что сердце колотилось так сильно. От ударов в груди рвался крик, и Малко не мог сдержать его.

Оба противника стояли в воде, шатаясь. Жрецы шли к ним объявлять условия нового ряда. Народу на берегу стало больше. Крики боли привлекали. Как хорошо будет обсудить чужие дрязги за чаркой браги этой ночью!

– Гляди-ка, люд лесной! – трезвонил Владимирко. – Оба распутали, да только двум правдам быть не можно. Коли свет-огонь не рассудил, пойдём тьму подводную слушать.

Нести уголь в руках было действом зрелищным. Но не настолько страшным, как иди в буй-реку. Многие боятся смерти именно из-за боли. Страх боли и страх смерти в человеке сильны почти одинаково. Но всё же —

почти.

Уж-река в этом месте была особенно норовиста. Потому и ладьи не ходили, и мост перебросили. Отмельные островки, чуть покрытые водой, резко обрывались в ямы, а само русло сужалось. Вода будто задыхалась торопливо. В толщах её течение было так стремительно, что здесь никогда не ставили сети, и не было ни рыбы, ни тины. Упавшая с тополей ветка неслась быстрее любого коня. Иногда взгляду представали кольца жутких водоворотов. Но даже их сносило, и потому казалось, что река спокойна. Только коряга – корень свёрнутого сто лет назад дуба – торчала мерным знаком по центру реки. Вокруг коряги скопился островок из глины и камней.

Малко знал эту стремнину, а Свенельд видел только лосную пелену воды. Её жилы то разбухали, то морщились, дробя зелень тополей в зеркале. Лживо спокойная зыбь.

– Кто дальше в реку зайдёт, тому Ящер не страшен! – вещал Владимирко. – Владыка вод в каждой капле живёт. Будь она росой, кровью или струёй хмельной – одинако всё пронзает владыки взгляд.

А Малко искал взгляда Хельги, но она теперь не смотрела на него. Ей было интересно, почему боль так мало значит, а смерть значит всё? Сегодня утром у неё начались крови, и белый плат, которым укрыли её голову и плечи, расшитый коловратами, казался ей гнусной шуткой. И взгляд Малко во время приступа женской боли только злил её. Всё равно он испытывал боль реже, чем она. И от этого ему не будет оправдания теперь, если он не выдержит второй бой. Подумаешь – одолеть боль! Ты иди одолей страх!

А тем временем Свенельд разделся донага и ступил в воду. Сначала ил успокоил его – где он, там тишь. Но зыбь дна быстро уступила чистому песку, и твёрдая глина насторожила. Он зашёл по живот и вдруг пошатнулся – течение ударило по голеням. Тут же отступило. Вослед неслась задорная ругань древлян:

– Смотри карасям икру не попорть! Они в дерьме не плодятся.

Собака лает, конь идёт. Свенельд зашёл по грудь, и уже было ясно, что каждый шаг даётся боем. Коряга в центре реки, на которую шёл Свенельд, почти не приблизилась. Он понял, что надо плыть. И отпустил дно.

Его тут же понесло вбок, как щепку. Коряга начала уноситься в другую сторону. Свенельд всё гуще забирал руками. Боль в ладони унялась от работы.

Он вспомнил отца – как тот учил его плавать зимой. Сам прыгал со льдины на льдину в шведском море, хохотал. А шестилетний Свенельд срывался со льда в воду, хлебал солёное крошево, но упорно выбирался на следующую льдину, с которой уже успел спрыгнуть отец. Свен Рыжий манил и задорил, сухой и довольный, а его сын барахтался в бездне меж двух льдин, карабкался на очередную. Соскальзывал, оставлял ногти в стылой корке, в крови, лез, плыл… И всё же поборол. Свен Рыжий оставил колючий жаркий поцелуй на его щеке в тот день.

Теперь викинг с усмешкой смотрел на плотину, что маячила вдали пёстрыми лентами. Его несло в узкий коридор из речного сора, веток и целых стволов. Её соорудили бобры вместе с естественным контуром берега. В центре её была дыра от мощности потока. Течение превращалось там в кипящую воронку с остриями ломаных сучьев и штырями коряг на дне. Самое опасное место реки древляне почитали как божество, лентами обвязывали прибрежные ивы. Угодить в эту дыру – тем пугали детей сызмала.

Свенельд, стесавший не одно весло в северных морях, дважды тонувший в шторм среди обломков драккара и пенных водяных гор, не боялся. Вода была родной матерью, а та не погубит дитя, если дитя само не станет вырываться из её ласковых рук. Викинг понял, что того берега ему не видать, и не избежать плотины. Он перестал молоть руками и ногами, ощутил, как тело тут же подхватило стремниной. Но чем больше он расслаблялся, тем легче было тело. Казалось, ещё немного, и упругое крыло реки подбросит его на перину брызг, и дальше в небо, и не будет никакой плотины и никакой плоти.

Краешком ума Свенельд осознавал, что несётся на верную смерть. Но думать о перьях и брызгах было куда приятнее. И он широко посмотрел в небо, растянул улыбку. Страшным безумием веяло от неё, но некому было видеть.

– Я иду к тебе, Один!

И вдруг плоть погрузилась в воду, он захлебнулся и ударил руками. Всё замедлилось, вода лениво обматывала его толщей, и нужно было грести, чтобы не утонуть. Но плотина осталась позади. Свенельд прошёл в игольное ушко. Малая прореха, хищная брешь – а он прошёл в неё.

Стремнина кончилась. Он был цел и здоров, но жаль было утери лёгкости близкой смерти. Вальхалла снова закрыла врата перед викингом.

Варяг вышел на берег, зло стряхивая с плеч и бёдер вонючий ил. Город был далеко – в десяти пролётах стрелы. Но он шёл туда, где ему объявят победу.

А там княжич Малко досадливо простонал. Белокожая фигурка варяга шла через ивняк. Варяг выдержал испытание водой.

Малко вновь обернулся на Хельгу. Он ждал, что чары её глаз опять погрузят его в сон наяву. И в этом сне боль будет лепестком вишни, а страх – смехом.

Но Хельга не смотрела на него. Какой-то отрок подал ей чашу с медовухой, и она любезничала с ним и нюхала ладный напиток, морща вздёрнутый носик.