Эдиков комплекс. Романтическая фантазия на тему сновидения

Хабаровск, 1971

Гриценко исторг удовлетворенное мычание, которое в силу обстоятельств не имело права вырываться из его пересохшей глотки в полную мощь. После этого оползнем переместился с тела официантки Любы на край кожаного дивана. Любаша с тайным облегчением издала хриплый финальный вздох, привела плоть в посторгазмическую неподвижность и на манер беломраморных статуй прикрыла руками интимные места. Лохматый иностранный турист, полулежавший в глубоком кресле напротив, отер со лба пот и изнеможенно уронил на расстегнутую ширинку большую тетрадь, куда лихорадочно записывал путевые наблюдения.

Нашарив рукой пачку французских сигарет и зажигалку, что валялись на полу возле дивана, Гриценко лениво закурил.

– Любаня, ты придумала, наконец, текст рекламы? – вяловатым голосом поинтересовался он, стряхивая пепел на ковер. – Мне уже два раза звонили, срочно требуют окончательный вариант.

– Нет, – томно отозвалась Люба, – но сейчас что-нибудь сочиним. Давай записывай, я диктую: «РесторанАмурнаходится в здании одноименной гостиницы, которая построена в архитектурном стиле начала шестидесятых годов. Зал ресторана с высокими потолками, колоннами и пилястрами выполнен под старину, стены украшены картинами дальневосточных советских художников. Основной зал оснащен танцплощадкой и современным световым оборудованием. Имеется также уютный банкетный зал на двадцать четыре посадочных места. Ресторан предлагает японскую, китайскую, европейскую и русскую кухни».

– Потрясающе, – все так же вяло восхитился Гриценко, – я всегда говорил, что ты, девка, гений.

– Толку-то от моей гениальности, Гриценко? – отозвалась Люба, издав короткий смешок. – Слабовато она меня по жизни продвигает. За восемь лет только и стала что старшей официанткой.

– Разве только это? – с некоторой натянутостью спросил Любин собеседник.

– Ах, ну да, еще: вот уже год как ты, благодетель мой, сношаешь меня не в подсобке, а у себя в кабинете. Хотя лучше бы назначил начальником зала.

– Любаня, ты ведь знаешь, что это непросто сделать, – с нотками раздражения и одновременно усталости в голосе произнес Гриценко, – сразу же поползут слухи, всякое такое…

– Дорогой человек, ты меня умиляешь! – насмешливо воскликнула Люба. – А ты не боишься, что поползут слухи о том, как каждый божий день из твоего кабинета выползает растрепанная старшая официантка и этот француз-издраченец? Думаешь, народу не любопытно, чем это мы тут занимаемся такой теплой компанией?

– Ты-то ведь знаешь, что мы ничего плохого не делаем, – назидательно изрек Гриценко. – Жан-Поль писатель, он находит в нас с тобой источник для вдохновения. Образно говоря, мы – музы его творчества. Между прочим, начальник зала точно не зарабатывает столько, сколько этотиздраченец платит тебе за твои услуги. Поэтому, звезда моя, не заводи ни себя, ни меня с утра пораньше и давай пили в зал: скоро постояльцы на завтрак потянутся.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – гнусным голосом пропищала Любаша. Она голышом вскочила с дивана, и, собрав в охапку одежду, отвесила комический поклон сначала главному, а потом второстепенному благодетелю – тот как раз вытирал салфеткой следы своего творческого акта. – Счастливо оставаться!

Четверть часа спустя безупречно накрашенная и одетая в элегантную голубую форму старшая официантка вышла в зал ресторана – ее окутывала аура строгой общепитовской чистоты.

Люба положила кожаное меню перед бледным мужчиной в странном черном костюме. Он сидел за столиком у стены, где красовался угрюмый портрет кисти местного художника Долбилкина. Опытное сердце и профессиональный глазомер подсказали Любе, что этот клиент способен на щедрый жест в смысле раздачи чаевых.

– Что желаете? – держа наготове маленький блокнот, поинтересовалась Любаша стопроцентно верным тоном: в нем на пять частей деловитой услужливости приходились две части отчужденной неприступности, полторы части фальшивой личностной заинтересованности и полчасти сдержанной угрозы послать клиента ко всем чертям, если он окажется чрезмерно вредным.

– Так какая у вас, говорите, сегодня кухня? – голосом с весьма необычными интонациями вопросил человек за столом, окидывая любопытствующим взглядом шедевр Долбилкина. – Японская, китайская, европейская или русская?

Замешательство старшей официантки отметила лишь кожа блокнотика, в которую она незамедлительно впилась маникюром. Вообще-то кухня в ресторане была лишь отечественная, а экзотическое кулинарное изобилие Люба придумала всего несколько минут назад – исключительно в рекламных целях. По всему выходило, что либо клиент в черном был яснослышащим, либо Гриценко уже успел напеть ему про Любашино сочинение.

– Пока что по техническим причинам ресторан может предложить только разнообразные русские блюда, – быстро ответила Люба, на всякий случай увеличивая в своем голосе процент отчужденной неприступности. – Рекомендую вам ознакомиться с меню и определиться с выбором.

– Ай-ай-ай, вы меня разочаровываете, – скорее насмешливо, чем огорченно, сказал клиент. – Мало того, что ваш «выполненный под старину» зал не имеет ничего общего со стариной, так вы еще лишаете меня удовольствия отведать мои любимые итальянские блюда. А я, собственно, ради них сюда и пришел.

– Так вы, наверное, итальянец? – с улыбкой воскликнула Люба, на этот раз доведя до критической отметки порцию личностной заинтересованности в голосе – чтобы перекрыть нараставшую в душе растерянность. – Ну да, вы же говорите с итальянским акцентом! Тогда мы вам можем предложить прекрасное флорентийское вино двухлетней выдержки…

– Вы хотели сказать – питерскую бормотуху двухнедельного розлива, – теперь уже в открытую потешался становившийся неудобным посетитель. – Давайте так, вы мне принесете порцию не очень испорченных пельменей и двести граммов неразведенной водки, хорошо? Меня, исконно русского человека, такая пища вполне устроит. И еще: не могли бы вы убрать у меня из-под носа эту мазню? Я понимаю, что сведения о мастерах дальневосточной живописи на стенах ресторана – единственные правдивые слова в газете о вашем заведении, но как можно питаться в окружении подобного ужаса? Это же прямая дорога к несварению желудка.

– Какие сведения? В какой газете? – хмуря тонко выщипанные брови, глухо спросила Люба. Старшая официантка уже моделировала в голосе доселе не востребованную угрозу, и она вот-вот должна была прозвучать в следующей реплике диалога с этим странным посетителем. – Что вы вообще позволяете себе думать о нашем ресторане?

– Извольте прочесть, сударыня, – радостно воскликнул незнакомец с безумной речью, которую он нахально выдавал за «исконно русский язык», и помахал перед Любиным лицом номером газеты «Тихоокеанская звезда». В нос ей ударил запах свежей типографской краски. – Рекламный проспект ресторацииАмур во вчерашнем выпуске!

Люба подозрительно взяла в руки газету и, бледнея, несколько раз прочла выделенное рамкой объявление, которое она лично – слово в слово – проворковала на ухо своему начальствующему любовнику не ранее как полчаса назад. Пригляделась к дате – сомнений не было: число красноречиво указывало на предшествующий день.

– Я не знаю, как вы это все устроили, – кусая губы, тихо сказала Люба, – но если хотите меня шантажировать, то знайте: со мной легко можно договориться. Я только умоляю вас не говорить Гриценко, что мы иногда реализуем просроченные продукты и разводим водку. И потом, не просите меня убирать со стен картины. Сегодня вечером здесь состоится творческий вечер авторов этих работ.

– Ну, насчет картин не беспокойтесь, – весело махнул рукой посетитель, – они сами попадают в нужное время. А до вашей тайной деятельности за спиной хозяина мне дела нет. Я же хочу деликатно попросить вас о двух вещах. Первое – составить мне сейчас компанию за столом. А второе – не пользоваться резинками, которые подарил вам вчера этот чудаковатый француз. Я бы сказал, у меня к ним нет особого доверия.

– Господи, вы и об этом в курсе! – в отчаянии воскликнула Люба, чуть не плача. – Если Гриценко пронюхает про меня и Жан-Поля, моей ресторанной карьере – конец! Подождите, сейчас я принесу завтрак и сама накачу с вами водки – плевать на профессиональный этикет!

Три минуты спустя старшая официантка вернулась с подносом в руках, заодно успев восстановить утраченные в беседе четкие контуры губ и глаз. Она села напротив клиента, основательно подпортившего ей безмятежное утреннее существование, и выжидательно на него уставилась. Потом залпом осушила рюмку водки.

– Так что вы хотите за молчание? – деловито поинтересовалась Люба у человека в черном, пока тот с аппетитом поедал пельмени. – Коли вам нужны деньги, то их у меня немного, но я могу дать сколько есть. Если желаете секса, то только на вашей территории и только с презервативом.

– С чем, простите? – заинтересованно переспросил Любин собеседник.

– С презервативом, – членораздельно произнесла та, но, видя, что дикий посетитель недоуменно пожимает плечами, пояснила: – Ну же, с теми самыми французскими резинками.

– А, вот вы о чем, – понимающе подмигнул мужчина. – Прошу прощения за мое невежество! Эти модные словечки… Я иногда выпадаю из культурного контекста. Как поется в песне –между нами века и века… Ах да, насчет вашего предложения: нет, покорно благодарю, меня не интересуют ни ваши деньги, ни ваше тело, хотя вы весьма хороши собой.

– Тогда что же?

– Обещайте мне породитьнадежду, – понизив голос, заговорщицки произнес таинственный посетитель. – Знаете, я вижу насквозь человеческие души, и в вашей душе, увы, прочитывается все что угодно, только не надежда. Вы живете без внутреннего света и давно свыклись с существованием, в котором нет будущего, а есть только ужасно однообразное настоящее. Вас занимают лишь ежеутренние животные слияния со своим начальником и ежевечерние – с иностранцем. Вы обоих терпеть не можете, но первый обеспечивает вас работой, а второй оплачивает ваши тайные встречи. Вы даже помыслить не можете о чем-то более возвышенном. Вы давно забыли, что значит надеяться на лучшее. Поэтому я вас прошу об одном: обещайте мне возродить в своей душе надежду.

– Хорошо, – сказала Люба, вздыхая с облегчением, но все еще пребывая в некотором напряжении, – если я пообещаю это, могу ли я рассчитывать на ваше молчание?

– Ну, разумеется, – с убедительностью молвил бледный мужчина, – выдавать вас мне нет ни выгоды, ни смысла.

– Хорошо, – твердо сказала Люба, про себя покручивая пальцем у виска, – я обещаю вам породить надежду. Если хотите, напишу расписку и заверю ее нотариально.

– Ну что вы! – великодушно протянул тот. – Мне эти формальности ни к чему. Главное, что вы уже произнесли эти слова, и теперь я абсолютно спокоен.

Посетитель встал, отсчитал несколько купюр, положил их на стол и галантно поклонился Любе.

– Благодарю за угощение и понимание, – сказал он. – Мне было исключительно приятно общаться с вами. Всего хорошего!

– Прощайте, – сдержанно молвила официантка, радуясь, что этот нездоровый на голову человек наконец-то покидает стены ресторана. Она проводила его взглядом до самых дверей.

Едва черный костюм клиента исчез из виду, как все до единой картины, висевшие в зале, одновременно рухнули на пол, сорвавшись с креплений. Вычурные позолоченные рамы, в которые произведения были вставлены, с шумом разлетелись на крупные и мелкие куски.

Находившаяся посреди этого утреннего светопреставления Люба нашла единственно верный способ выразить свое отношение к ситуации. Она впервые в жизни осенила себя крестным знамением, после чего торжественно упала в глубокий, продолжительный обморок.

Шахматово, 1844

Эдик вздрогнул и открыл глаза. Давно рассвело, и утро, скорее всего, уже не было ранним: цветущий за окном куст шиповника горел великолепным огнем, как это бывает лишь в предполуденных лучах июньского солнца. На столике подле кровати стояло накрытое салфеткой серебряное блюдо с завтраком. Так и есть, все домашние уже успели откушать, он один разоспался.

Сегодня Эдик опять пережил странное предрассветное видение с белой птицей, что на протяжении девяти месяцев упрямо вторгалось в его ночной покой. Этот повторяющийся сон изматывал силы Эдика своей непонятностью. После него мальчик впадал в долгое, беспокойное забытье, которое могло продолжаться вплоть до обеденного часа.

Сон всегда развивался одинаково. Он вырастал из черной пустоты, что постепенно начинала сжимать Эдику голову, утягивала за собой куда-то вниз, потом уводила вверх и внезапно швыряла в бездну ослепительного – ярче солнечного – света. Свет не был добрым: он угрожающе вибрировал и издавал тихое, но грозное гудение, которое непрестанно нарастало, становилось нестерпимым, оглушительным, поглощавшим все вокруг. Вдруг этот терзающий пространство свет взмывал вверх, стремительно уменьшался в размерах – и вот уже в синем небе кружила белая стальная птица с хищным клювом и жесткими крыльями. Ее угрожающий рык достигал уха мальчика даже из заоблачных далей.

А в сегодняшнем сновидении птица внезапно стала быстро опускаться к земле. Эдик испугался, что она набросится на него, и крепко зажмурился. Через мгновение, однако, он приподнял веки и увидел на ее вытянутой спине человека. Тот сидел, обхватив руками и ногами шею чудовища, и его лицо с прикрытыми глазами выражало величайшую сосредоточенность. Птица со страшным ревом перевернулась в воздухе, а оседлавший ее человек ослабил захват и не удержался, упал на землю. Последнее, что запомнил Эдик, было его все так же сосредоточенное лицо. В глазах человека не прочитывалось страха – лишь одно безграничное любопытство…

Эдик откинул легкое пуховое одеяло и спустил ноги на пол. Он аккуратно снял вышитую салфетку, прикрывавшую завтрак. На блюде стояли еще теплый фарфоровый чайник и узорная чайная пара, розетка с густыми сливками, вареное всмятку яйцо в медном стаканчике и тарелка со свежей выпечкой. Эдик улыбнулся – не иначе как о его позднем завтраке позаботилась гувернантка, молоденькая француженка Натали. Она одна во всем доме помнила, что любимое утреннее лакомство молодого хозяина – крендельки с маком, а вовсе не ячменные лепешки, как почему-то считала егоmaman. Порой мальчику казалось, что пахнувшая росой и луговыми травами Натали – единственное благословенное существо в их семье, которое его действительно любит и понимает.

Измайлов Андрей Антонович, отец Эдика, не выказывал открытой враждебности к сыну, но его взгляд, обращенный к ребенку, всегда оставался холодным и безразличным. Впрочем, это было его обычное выражение глаз: высокий красавец с жесткой бородкой испытывал глубокое равнодушие ко всему, что не имело отношения к чаю. Не в том смысле, что Андрей Антонович был поклонником и ценителем ароматного напитка, – просто в свое время торговля чаем помогла ему достичь финансового процветания и по сей день являлась основным источником его состояния.

С самого начала Андрея Антоновича преследовала коммерческая удача. Уже после первой его поездки в Китай прибыль от продажи экзотического напитка в полтора раза превысила все сопутствующие затраты. Особенно доходной в тот период оказалась торговля в российской глубинке. Измайлов втридорога продавал купцам из глухих городишек и деревень жасминовый чай, расхваливая его непревзойденные качества, а сам по дешёвке скупал у них хлеб и сырье, чтобы затем сбыть их экспортерам по куда более высоким ценам.

Часто, вернувшись из дальней поездки, Измайлов устраивал в имении званые обеды с кучей приглашенных – друзей, соседей, а порой и вовсе едва знакомых людей. В просторной, модно обставленной столовой, где возвышалась копия античной статуи Гермеса, он громко и красочно описывал подробности только что завершившегося торгового предприятия.

Эдик слушал эти дивные истории затаив дыхание, и воображение пятилетнего мальчика услужливо рисовало недосягаемые города, реки, дороги, по которым пролегал путь его не менее недосягаемого отца. Эдик с наслаждением представлял, как тот властным жестом приказывает смешным желтым китайцам грузить в повозки «цибики» – тюки с пахучим чаем, каждый из которых он придирчиво протыкает особым щупом, чтобы узнать качество товара. Видел, как из местечка с чудным названием Кяхта длиннющий караван везет по пыльным российским дорогам тысячи ящиков драгоценного продукта. Воображал, как в Томске товар перегружается на баржи и путешествует дальше по разным рекам и городам, пока не спустится к величавой Волге, попадая таким образом в Нижний Новгород – на ярмарку. Видел, наконец, как его царственный отец в мгновение ока распродает все тюки толпе орущих купцов, специально ради его товара сбежавшихся в «чайный город».

Спустя два-три дня упоение собственными видениями у Эдика проходило. Яркие образы стирались, делались туманными и неопределенными. Тогда он шел к матери с просьбой нарисовать караван, неспешно везущий бесчисленные тюки с чаем, важные баржи с драгоценным грузом и шумную ярмарку, где весело толкутся люди в разноцветных одеждах.

Ольга (теперь уже не баронесса фон Штернберг, а купчиха Измайлова) сначала сердито отнекивалась, жаловалась на головную боль и дурное самочувствие, но затем уступала и акварелью или карандашами выписывала на плотных листах сюжеты, поразившие ее сына.

У Ольги была странная манера рисовать. Все дороги, реки и даже обсаженные липами аллеи свертывались под ее рукой в кольца спирали, что устремлялась в правый верхний угол листа и словно пыталась разорвать белое пространство, преодолеть его прямоугольную конечность, умчаться в черный беспредельный космос. Перо ее было неровным и быстрым, как бег лошадиной упряжки по щебню Петербургского тракта. Даже когда Ольга изображала полные умиротворения яблони в шахматовском саду или кроткую золотящуюся рожь в поле, стиль ее оставался резким и сбивчивым.

Художественный почерк молодой женщины шел вразрез с неторопливостью русской природы, которую она рисовала. Ритм ее нервных карандашных этюдов не соответствовал духу спокойного существования в поэтичном и уютном имении Измайловых. Он противоречил внешней плавности движений и бесстрастности самой хозяйки усадьбы, выдавая ее истинное – напряженное, неспокойное – состояние души. Ольга жила так, словно до сих пор непрестанно ожидала погони за спиной, и свидетельством тому были очертания изображаемых ею предметов – прерывистые, как контуры обкусанных в страхе ногтей…

Эдик вышел из своей маленькой спальни, расположенной в мезонине. Он спустился в гостиную, где гувернантка часто музицировала на клавесине, и скользнул на балкон. Напротив балкона стояла развесистая липа, под которой за большим столом с самоваром собиралась вся семья и куда приводили гостей – поболтать да полакомиться пенками с варенья: его готовили здесь же.

Как раз сейчас там, внизу, царило веселое оживление. Вокруг матери Эдика сновали деревенские девки, под солнечными зонтами сидели две важные барыни из соседнего имения, и даже сам Андрей Антонович был подле Ольги – она стояла, опираясь на его руку.

Эдик выбежал на кухню, а оттуда через крытые сени – во двор. Там он столкнулся с Натали, одетой в скромное кремовое платье.

– Эдичка, дружок, – улыбаясь, воскликнула девушка с едва различимым акцентом в голосе, – радость-то какая! У вас братик рано утром родился, а вы всё спите и ничего не знаете! Пойдемте же скорее!

Гувернантка схватила изумленного мальчика за руку, и они побежали в сад, к столу под деревом. Сейчас Ольга сидела на скамейке в тени, что отбрасывала огромная старая липа, и на руках у нее был крошечный ребенок, завернутый в белоснежные кружевные пеленки – Эдик не приметил его сверху. С бьющимся сердцем мальчик подошел к новорожденному и молча взглянул на красное, по-стариковски сморщенное лицо с закрытыми глазами. Выражение этого лица было торжественным и необыкновенно сосредоточенным, совсем как у человека из его утреннего сновидения.

–Edouard, – с обычной сухостью произнесла Ольга, – c’est tonfrèrecadet. Il s’appelle Алеша6.

У Эдика болезненно сжалось горло: он, разумеется, отметил, что мать по обыкновению обратилась к нему официально, по-французски, в то время как краснокожего уродца в кружевах назвала ласкательным домашним именем.

– А откуда он взялся? – упавшим голосом спросил Эдик.

– Оттуда, откуда берутся все дети, – назидательно произнесла из-под своего нелепого зонтика та из барынь, что была старше и бледнее лицом, – его аист принес. Большой белый аист, дитя мое.

У мальчика голова пошла кругом. Точно, все сходилось: человек во сне упал со спины огромной белой птицы. Просто Эдик не знал, что это чудовище называется аистом.

–Mademoiselle, – с нотами легкого раздражения обратился г-н Измайлов к Натали, – извольте взять Эдуарда и до обеда заниматься с ним чтением. Рядом с новорожденным и так слишком много людей – это может дурно повлиять на его здоровье.

–Mais bien sûr, monsieur, – присев в легком реверансе, послушно ответила гувернантка и, взяв юного хозяина за руку, мягко сказала: – Allons-y, donc, chéri!7

Эдик и Натали взяли старинную книгу в кожаном переплете, накануне оставленную в шезлонге, и направились к большому саду, что был окружен забором и канавой. Благодаря множеству извилистых дорожек, бегущих в разных направлениях, и обилию неожиданных уголков и поворотов, сад живо напоминал лабиринт. Человеку, незнакомому с его планом, ничего не стоило заблудиться в причудливой путанице узких тропинок, обсаженных старыми деревьями разных пород.

В глубине, между двумя вязами, стоял плетеный диванчик – здесь Эдик любил укрываться от летнего зноя. Сюда он порой прибегал, чтобы дать волю слезам. Он не смел проливать их в присутствии родителей, когда те ранили его своей отчужденностью или обижали несправедливым обвинением. Сюда приходили они с Натали, устав от упоительных прогулок по садовым аллеям. Девушка расстилала на диване цветастую шаль и садилась на ее край. Эдик растягивался на диване, укладывая голову на колени своей спутнице. Натали гладила темные шелковистые волосы мальчика, а он все вдыхал и вдыхал свежий, круживший голову запах ее тела. Сюда же неспешно брели они сегодня, чтобы продолжить чтение древних легенд – прекрасных и таинственных, как само это место.

– Эдичка, разве вы не рады, что у вас появился маленький брат? – удивленно спросила мальчика гувернантка, бросив взгляд на его довольно унылую физиономию.

– Не знаю даже, – отозвался тот, с сомнением пожав плечами, – этот Алеша весь такой страшный и сморщенный, как старичок-лесовичок. Аист мог бы его и в другом месте сбросить, нет же – его в наше имение занесло!

– Так ведь дети все такие рождаются, – засмеялась Натали, взъерошив Эдику волосы, – но очень скоро становятся хорошенькими и чистыми, как ангелочки. Вот увидите, вы полюбите Алешеньку и станете его лучшим другом…Donc,8 давайте продолжим чтение.

Расположившись на плетеном диване подле мальчика, девушка положила на колени книгу, открыла страницу, заложенную сухим цветком – поблекшим, но все же удивительно красивым – и начала читать с того места, на котором они прервались вчера:

– «Хотя счастье и несчастье посылает людям великий бог-громовержец, но все же судьбу человеческую определяют бесстрастные богини – мойры Клото, Лахесис и Антропос. Властвует рок над смертными и богами – никому не уйти от велений рока. Нет такой силы, такой власти, которая могла бы изменить хоть что-нибудь в том, что предназначено небожителям и обычным людям. Одни лишь мойры знают веления рока. Клото прядет жизненную нить человека, определяя срок его земного существования: оборвется нить, и кончится жизнь. Лахесис вынимает, не глядя, жребий, который выпадает человеку. Третья же мойра, Антропос, заносит в длинный свиток все, что назначили в жизни человеку ее сестры. А что занесено в свиток судьбы, то неизбежно. Неумолимы великие, суровые мойры…»