Таланты и покойники
- -
- 100%
- +
– Удивляюсь, что он согласился на присутствие жены, – делилась вскоре Виктория Павловна впечатлениями с Мариной. – Думала, упрется как бык. Конечно, эта дамочка для меня – не самый лучший подарок, но было б хуже, если бы он и впрямь уперся и она открыто встала на тропу войны. Знаешь, навредить премьере очень легко!
– Он не уперся бы, – утешила Марина. – Его устраивает сложившаяся ситуация.
– Ты думаешь? – удивилась Вика.
– Он обожает выводить людей из себя. Мне иногда кажется, именно в этом он черпает творческие силы, понимаешь? Потому нигде и не ужился. Одновременное присутствие жены и девушки, за которой он открыто ухаживает, да еще жениха этой девушки, создает то самое напряжение, ту атмосферу, которая делает его игру еще лучше.
– Господи! – вырвалось у Вики. – Только бы дотянуть до премьеры, а там будь что будет! Там возьму и выскажу всем, что о ком думаю! А еще – напьюсь в стельку. Какая ты счастливая, что не волнуешься!
– Я не волнуюсь? – засмеялась Марина. – Да я, между прочим, каждый вечер содрогаюсь – а что будет, если я во сне умру, так и не увидев нашего спектакля? Вот после спектакля, оно не страшно, а вдруг до? Это, по-твоему, нормально? Студенты это называют – крыша поехала.
– Надо же, а по тебе не видно. Я же всех уже созвала! Критиков, актеров. Если что не так, второго шанса у меня не будет, провал будет громкий. Хорошо, эта сволочь Сосновцев все-таки выделил деньги на банкет, а то уж не знала у кого занимать. А без банкета нашу тусовку не соберешь.
Сосновцев – директор Дома культуры. Последнее время он явно заинтересовался спектаклем и активно посещал репетиции. Иногда у Вики мелькала мысль, что он заинтересовался скорее Мариной. А что? Она незамужем, он вдовец. Правда, Маринка в этом смысле какая-то странная. Она симпатичная, коммуникабельная и, если б постаралась, легко могла бы заполучить себе приличного мужа. Виктория Павловна сразу об этом подумала, но, прикинув, честно предупредила:
– К сожалению, Марина, в нашей труппе совсем нет холостых мужчин.
То есть имелся, конечно, Денис, но он закреплен за Дашенькой, и Вика сбросила его со счетов.
– А что, холостые играют лучше? – заинтересовалась не понявшая, куда она клонит, собеседница.
– Да нет, – объяснила Вика, – скорее, наоборот. Холостому и дома неплохо, а женатый рад куда-нибудь сбежать, так почему бы не к нам? Просто пыталась кого-нибудь тебе подыскать.
– Не стоит трудов, – махнула рукой та. – Вика, ну зачем мне это надо – взваливать на плечи дополнительную обузу? Если б угораздило влюбиться – тут другое дело, вынуждена была бы смириться, но, похоже, из влюбчивого возраста я уже вышла.
– Только не заливай мне, что не хочешь замуж, – хмыкнула Виктория Павловна. – Все равно не поверю.
– А ты?
– Что – я?
– Ты хочешь? Почему ты себе кого-нибудь не подыщешь?
– Ну, я же тебе рассказывала… Я любила Сашку.
– Никто ж не говорит о любви, мы обсуждаем мужа, так? Насколько я поняла с твоих слов, любовь тут ни при чем. Главное, наметить подходящий объект и правильно его обработать. Правильно?
– Правильно.
– Чья бы корова мычала, а твоя молчала, – весело съехидничала Марина. – Что же не намечаешь и не обрабатываешь? Небось Сашка сам наметил и обработал. За такого и я бы вышла. А зачем мне абы кто, не понимаю.
Теперь Виктория Павловна и сама не понимала. Марина умела переворачивать обычные вещи с ног на голову. Впрочем, Вика, как всегда, в ее рассуждения особенно не вникала, ей был важен результат. В данном случае то, что подруга не гоняется за мужиками, явно к лучшему. Сосновцев, видя ее разборчивость, постарается произвести впечатление и охотнее порастрясет кубышку.
* * *
Сколько различных проблем, сколько подводных камней окружало бедную Викторию Павловну, в несчастный день отдавшую душу театру! Она обходила препятствия с уверенностью опытного лоцмана, но вместо одних перед ней тут же возникали другие. И если, думала она, на генеральной репетиции грянет нечто непоправимое, она взорвет к чертовой матери этот дурацкий Дом культуры вместе со всеми его обитателями, и в первую очередь – с проклятым Преображенским!
Такие вот крамольные мысли бродили сейчас в ее голове, когда она глядела на бушующего гения. Глядела, тем не менее, сочувственно и беззащитно – иначе с ним нельзя.
– Что случилось, Евгений Борисович? Как вы нас всех напугали! Мы боялись, с вами случилось что-то страшное, но вы, слава богу, целы!
– Если и цел, то с помощью Бога, а не этой гнусной твари.
На глазах Тамары Петровны, неизвестно за что названной гнусной тварью, тут же выступили слезы.
– Боже мой, Тамарочка Петровна! – быстро выкрикнула Вика, нежно приобняв помощницу за плечи. – Это недоразумение! Завтра премьера, мы все на нервах! Вы уж нас простите!
– Это она-то будет прощать? – пророкотал Преображенский. – И вы думаете, моя нога еще хоть раз ступит в дом, где моя жизнь ценится столь низко?
– Я ценю вашу жизнь куда больше собственной! – поспешила уверить Виктория Павловна. Когда имеешь дело с мужчинами, с лестью перегнуть нельзя, тут, чем больше, тем лучше.
– Тогда почему позволяете на нее покушаться?
– Это уже что-то новенькое, – шепнула Таша на ухо Дашеньке. – Подобного он еще не разыгрывал.
– Нервничает перед премьерой, – ответила та. – Я тоже. А ты?
– Женечка, бедный мой, – вмешалась Галина Николаевна (наконец и от нее какая-то польза!). – Что случилось?
– Вот!
Он немного подвинулся, и присутствующие узрели открытый люк. Да, ситуация не из приятных! Если бы кто-нибудь туда сверзился, шею сломал бы как пить дать. Или даже насмерть угробился, и прощай, премьера! Высота большая, а внизу металлическая плита, да еще торчит штырь, к которому когда-то крепилась лестница. Находись она в сохранности, было бы очень удобно – спускаешься за кулисами в подпол, пробираешься по узкому коридору и выныриваешь прямо на сцену: здравствуйте, я призрак отца Гамлета, разрешите представиться! Но без серьезного ремонта лазить вниз было рискованно, поэтому люк всегда держали закрытым. Виктория Павловна почувствовала, что шею заливает холодный пот. Какой кретин и зачем его трогал? Свет здесь тусклый, а часто и вовсе выключен, поэтому не заметить опасности очень просто. Шагнул – и на небесах. Слава богу, все обошлось! Впрочем, обошлось ли?
– Она это сделала нарочно! Гнусная тварь, бездарь, ненавидящая таланты!
Тамара Петровна все-таки разрыдалась, Вика принялась ее успокаивать.
– Женечка, но при чем здесь она? – ласково поинтересовалась Галина Николаевна.
– Разве не эта тварь отвечает здесь за порядок? Вся рутинная работа, которой брезгует нормальный человек, поручена ей. Это она здесь закрывает все и открывает. И никто, кроме нее, не оставил бы открытый люк как раз тогда, когда мне идти мимо него на сцену! Это не случайность, а предумышленное убийство! Меня спас Господь Бог, хранящий таланты! Если бы я не включил здесь свет, меня б уже не было в живых!
– Ну, – раздраженно заметил Кирилл Левинсон, – в таком случае покушались на меня. Первым здесь, как известно, должен был оказаться я, и лишь по случайности я прошел с другой стороны.
Это была правда. Девчонки появлялись из правой кулисы, поскольку женская уборная была там, мужская же располагались слева. Кирилл, партнер Таши, к моменту происшествия уже находился на сцене.
Впервые он попал в студию из-за Дениса, с которым вместе работал. Дашенькин жених, не упуская случая похвастаться артистическими успехами, активно приглашал на спектакли коллег. Большинство из них оставались зрителями, а этот серьезный мужчина лет тридцати пяти неожиданно проявил желание попробовать себя на новом поприще.
Вика была рада. Во-первых, сильный пол всегда в дефиците, а во-вторых, Кирилл был небезнадежен. Флегматик, правда, что для актера плохо. Зато добросовестный, и память хорошая – не то что у Дениса. Внешность, конечно, похуже, чем у главного красавчика театра, но вполне пригодная – такие кряжистые, основательные, напрочь лишенные смазливости хорошо смотрятся в ролях настоящих мужиков. Что касается таланта… если хорошенько разъяснить, что и как, Левинсон по мере сил пытался это изобразить – он парень умный.
– Да кому ты нужен? – заорал Преображенский, на миг притихший от изумления – ему посмели возразить! – Ты, бездарность! Нет, охотились на более крупную дичь – на меня.
– Вот именно, кому я нужен? – буркнул Кирилл. – Оставили случайно люк – велика важность. Не провалился никто, и слава богу. Я лично трагедий устраивать не собираюсь, я не истерик.
– А я, значит, истерик?
– У-у-у! – в голос завыла Тамара Петровна.
Вике захотелось разорваться на две части, дабы одна занялась помощницей, а другая – гениальным премьером. Причем желательно, чтобы эти части разошлись по разным помещениям, поскольку Тамаре Петровне и Евгению Борисовичу следовало говорить прямо противоположные вещи.
Слава богу, Полякову взяла на себя Марина, шепча на ухо нечто утешительное. Кирилла, тоже бывшего на взводе, утихомиривали девочки, а Виктория Павловна вместе с Галиной Николаевной обхаживали Преображенского. Наконец он несколько утих, лицо его изменило выражение, вместо гнева демонстрируя покорность жестокой судьбе, и он горестно заметил:
– Что ж, я – человек слова. Я обещал вам сыграть премьеру, и я ее сыграю, пусть хоть тысячи убийц встанут на моем пути. Но имейте в виду, я ставлю ультиматум! В дальнейшем вам придется выбирать – либо она, либо я. Третьего не дано! Надеюсь, вы слышали меня, Виктория Павловна?
И он летящей походкой двинулся к сцене.
– Конечно, вы, Тамарочка Петровна, – прошелестела Вика на ухо помощнице так тихо, чтобы никто больше не услышал. В глубине души она надеялась, что выбирать не придется. Евгений Борисович пошумит да одумается. Главное – пережить премьеру, а после нее хоть потоп.
Преображенский провел репетицию блестяще.
Сцена вторая
Премьера
Премьера была назначена на субботу, и у бедной Виктории Павловны с утра все валилось из рук. Хорошо, хозяйственные дела взял на себя Лешка. Вчерашний скандал сильно действовал Вике на нервы, но она утешала себя мыслью, что норма по скандалам, наверное, уже выполнена, так что нынче неожиданностей не будет.
Как бы не так! Полвторого позвонила Таша. Заливаясь слезами на другом конце провода, она сообщила, что играть сегодня не может, и положила трубку. Слава богу, у Виктории Павловны имелись адреса членов студии, и она срочно отправилась к девочке на дом. Таша, такая ответственная, такая серьезная, и вдруг подвести всех, сорвать спектакль! Просто наваждение!
Лицо девушки опухло, глаза покраснели и ввалились. «Умер кто-то из родителей», – с ужасом подумала Вика. Она знала, что Ташины родители работают по контракту за границей и вернуться должны не скоро.
– Что случилось, Ташенька? Расскажи мне, тебе станет легче!
Таша судорожно показала рукой в угол комнаты и зарыдала. Там лежала какая-то тряпка, рядом стояло блюдце. Ну и что? Постепенно из бессвязных слов Виктория Павловна восстановила картину случившегося. А произошло следующее.
Часов в двенадцать к племяннице явился Преображенский. Он был возбужден, как обычно перед спектаклем, носился по квартире, тискал котенка. Котенок этот жил у Таши всего неделю, но она успела очень его полюбить. Такой серенький, пушистый, ужасно доверчивый и ласковый. Даже коготки никогда не показывает, представляете? Прыгает вокруг и ждет от жизни только хорошего и всех любит!
– И что дядя? – вернула Ташу к теме Виктория Павловна.
Евгений Борисович привычно дразнил племянницу бездарью, но она не обижалась. Она знала, что в дни премьер он не в себе.
– Повезло тебе, бездарь! – разводил руками он. – Мариночка наша словно лично для тебя роль писала. Будет у тебя успех, а там, глядишь, и в сериал какой сняться позовут. Вичка-то наприглашала зрителями этих халтурщиков, которые фильмы пекут как блины, по сто штук на одной сковородке. Для них такая бездарь, как ты, – самое то, просто находка.
– А я не соглашусь, – засмеялась Таша. – Мне халтура ни к чему.
– И дура будешь, если не согласишься. За эту халтуру неплохо платят.
– А мне хватает.
Он хмыкнул:
– Пока я содержу, так хватает. Но я ведь все-таки не Дед Мороз!
Таша почувствовала себя задетой.
– При чем здесь ты? Мне присылают родители.
– Ну да, присылают и через меня передают! – расхохотался дядя. – А ты, дура, поверила? Думаешь, за границей – золотые горы? Умный человек, он и здесь разбогатеет, а неудачник – тот и в Африке неудачник. Вот это – про твоего папашу. Говорил я Светке, куда тебе этот недоделанный, но бабе разве объяснишь? Вот теперь бедствуют в эмигрантском квартале, еле на квартиру зарабатывают, а все бьются, кретины, надеются зацепиться да получить гражданство. Больно они там нужны! Я их сразу предупредил: «Вам ни копейки не дам, а девчонку, так и быть, содержать буду, пока в возраст не войдет». Но я-то не вечный, ты на это не рассчитывай.
Сердце Таши бешено заколотилось, в горле пересохло, и она холодно сказала – нет, попыталась холодно сказать, а вместо этого хрипло выдавила:
– Я переведусь на вечерний и пойду работать.
Евгений Борисович, покачав головой, притянул девушку к себе.
– Бедная моя дурочка, – нежно произнес он. – Ну нельзя же всему верить. Уж и пошутить с нею нельзя! Как же ты, такая доверчивая, жить-то будешь?
– Пошутить? – повторила та.
– Ну конечно! Ты что, первый день меня знаешь? Обыкновенная шутка. Все у твоих родителей хорошо, и в помощи моей они не нуждаются. Впору, чтобы они мне помогали.
– Это точно? Ты точно тогда шутил, а не теперь?
– Честное пионерское! Ох, Таша-Таша, – дядя вздохнул. – Когда же ты повзрослеешь? В двадцать лет вроде уже пора. Честное слово, смотрю я на тебя и думаю: неужели до сих пор в старых девках ходишь? По нынешним временам уже в двенадцать без презерватива на улицу не показываются, одна ты у нас со странностями. Или, наконец, кого-нибудь завела?
– Не твое дело! – покраснев, ответила Таша.
– А почему не мое? У меня для тебя жених имеется. А то не знаешь? И, главное, любит тебя очень. Ведь для тебя же внешность наверняка не главное, так? – съехидничал Евгений Борисович. – Тебе важны чу-у-уйства!
Таша снова разозлилась.
– Если ты о своем Сергее Андреевиче, то я и слышать о нем не хочу! И не только потому, что он старый и толстый, а вообще – отвратительный, скользкий, беспринципный тип.
– Да, – охотно подтвердил Преображенский. – Зато богатый. Куда богаче меня. Вот станет моим племянничком – и подкинет мне бабок на развитие бизнеса. Впрочем, и бабок не надо. За ним такие силы – ему стоит слово сказать, и мне снова разрешат вернуть ларьки на прежнее место, к метро, а не куковать, как остальным, на отшибе. У метро знаешь какая торговля? Не зря теперь туда абы кого не пускают. Учти, таких денег, как он, тебе никто больше не предложит.
– Не нужны мне ваши деньги!
– Ну конечно, тебе же чу-у-уйства нужны. Так ты заруби себе на носу, дорогуля. Это пока ты свеженькая да молоденькая, так кое-кому требуешься, и на заскоки твои не очень обращают внимание. Нас, мужиков в возрасте, часто на свежатинку тянет. А станешь старше, никто тебя замуж-то больше не позовет – останешься одна со своими заскоками. Я, между прочим, серьезно говорю! И о Сергее Андреевиче – тоже серьезно. Он мне все уши про тебя прожужжал. Никто не требует, чтобы ты сразу ложилась в постель, но в ресторан с ним пару раз сходить – трудно, что ли? От тебя не убудет.
– Убудет, – хмуро парировала Таша. – Я не стану подавать ему надежд, которые не собираюсь оправдывать.
– О боже, какой детский сад! Да все ваши женские завлекалки состоят из надежд, которые вы не собираетесь оправдывать! Ума-то когда-нибудь собираешься набираться или так до старости и будешь в котят играть?
Преображенский, усмехнувшись, в очередной раз подхватил котенка. Тот пискнул.
– Не трогай его! – закричала Наташа, пытаясь отобрать питомца, нервно бившегося в чужих руках. – Ему больно!
– Вот и правильно. Пора тебе отвыкать от дурацких игрушек, а жить настоящей взрослой жизнью. Да какое тебе дело до этого живого куска мяса, а?
– Большое! Отдай! Он же живой!
Таше очень не хотелось снова оказаться в глупой роли человека, не понимающего шуток, и, тем не менее, она сейчас просто теряла голову, видя, как Евгений Борисович все крепче сжимает пальцы. Тот, довольный производимым эффектом, продолжал стискивать их вокруг маленького, серенького, пушистого существа, отчаянно бьющего лапками. Неожиданно раздалось короткое, хриплое мяуканье, тельце резко рванулось и обмякло. Несколько пораженный Преображенский раскрыл ладонь, и оно упало на пол.
Таша схватила еще теплый трупик, прижала к груди.
– Да куплю я тебе другого котенка, – растерянно пообещал дядя. – Не помоечного, а хорошего, породистого, самого дорогого. Хочешь?
– Я хочу, чтобы ты умер, – спокойно и внятно произнесла Наташа. – Чтобы тебя вот так же кто-нибудь убил. И я знаю, рано или поздно тебя обязательно убьют. Я прошу Бога, чтобы это сделала я. А теперь уходи!
Он ушел, а она рыдала, пока совсем не обессилела, а потом вырыла за домом могилку и похоронила там доверчивое существо, ожидавшее от жизни только хорошего. А после вспомнила про премьеру, но играть она сегодня не сможет, ей очень неудобно перед всеми, но она не сможет, вы же видите, Виктория Павловна, невозможно, невозможно!
Вика тихо всхлипнула. Было жалко котенка, жалко Ташу, но гораздо жальче себя и свою загубленную судьбу. Спектакль не состоится, студию закроют, и останется она, Вика, у разбитого корыта, одинокая, никому не нужная пожилая баба, которой прямая дорога в психушку. Пусть не совсем никому не нужная, ведь она нужна Лешке, но нужна деятельной и энергичной, а не опустившей руки истеричкой.
– Ничего страшного не случится, ведь в жизни всякое бывает, – продолжила уже не о себе Таша. – Студию не закроют, Виктория Павловна, это же невозможно! Я все время смотрю на вас и восхищаюсь, честное слово. Вы – настоящая подвижница. Вот говорят, все сейчас за деньги, а ведь вы всю душу нам отдаете, я вижу. Да они на вас молиться должны!
– Ох, Наташенька, – Вика лишь махнула рукой, – если бы так. Ты многого не знаешь. Если премьеры не будет, тогда точно сделают из нашей студии бильярдную, а надо мною будет смеяться весь город. Может, ты все-таки попробуешь, а? Ты ведь – артистка. Анна Павлова танцевала в день смерти своей матери, с температурой под сорок, но никто из зрителей ничего не заметил. Она считала, что зрители не виноваты и не должны пострадать. Подумай – они приедут к нам, соберутся со всего города, и окажется, что это зря! Как мы будем перед ними выглядеть?
– Но, Виктория Павловна! Я ведь не говорю, что не хочу, – я не могу! Вы посмотрите на меня: я как вспомню про Ушастика, сразу слезы текут. Вдруг так будет на сцене?
– На сцене – не будет, – твердо заверила Вика. – Поверь моему опыту. Выйдешь на сцену – все забудешь. Там – другая жизнь, другой мир. Там тебе станет легче. Ты ведь попробуешь, родная, хорошо? Ради нас всех!
– Ох, хорошо. Я попробую, Виктория Павловна.
– Ты придешь? Обещаешь мне?
– Обещаю.
Еле волоча ноги после тяжелого разговора, Вика, не желая возвращаться домой, отправилась в Дом культуры, хотя было еще рановато. В пустом зале сидела Марина, какая-то зеленая и не слишком похожая на себя.
– Волнуешься? – догадалась Виктория Павловна. – Ну и видок – краше в гроб кладут. Подгримировать тебя, что ли?
– Никогда не стану больше писать пьес! – экспрессивно поведала та. – Что угодно, только не пьесы! И какой черт меня дернул, сама не понимаю? Может, отменить, пока не поздно? Сказать, что все мы заболели и умерли…
– В гроб меня вогнать хочешь? Сама знаешь, для меня эта премьера – вопрос жизни и смерти.
– Это тебе только кажется, – мрачно возразила Марина, – ты просто создала себе идею фикс, вот и все. А на самом деле здесь вопрос вовсе не жизни и смерти, а престижа и карьеры. Радует одно, – оживилась она, – что мы с тобою не актеры и нам не надо выходить на сцену. Я бы не сумела даже под угрозой казни. Меня сейчас просто шатает. – Помолчав, она безжалостно добавила: – Кстати, тут бродит Тамара Петровна, совершенно несчастная. Она считает, ты завтра же выгонишь ее из студии. Я попыталась успокоить ее, что нет, но она не верит, что ради нее ты пожертвуешь Преображенским. Поскольку я тоже в это не верю, я, наверное, убеждала ее недостаточно красноречиво, да тут еще он сам вмешался, и она ушла вся в слезах. Поговори с нею ты!
– Не нервируй меня! – резко выкрикнула Вика. – Еще мне ее слез не хватало. Вот отыграем премьеру, тогда поговорю с кем угодно, а пока меня не трогайте! И ты не трогай, а то хуже будет!
Она встала и побежала за кулисы. Из мужской гримерки слышались резкие голоса, кто-то явно ссорился. Виктория Павловна меньше всего на свете хотела сейчас ввязаться в очередной скандал, поэтому собиралась быстренько прошмыгнуть мимо, однако не успела. Как ошпаренный, в коридор выскочил Кирилл, бормоча ругательства, и рванул в направлении подсобки. Кирилл славился спокойствием, почти флегматичностью, так что Вика легко догадалась – его собеседником был не кто иной, как Преображенский. «Сволочь! – подумала она. – Живого котенка придушил, да еще прямо в день премьеры, зная, что Таша такая чувствительная… Честное слово, Маринка права, и этот тип – энергетический вампир, который питается нашими эмоциями. Еще и улыбается, гад!»
Евгений Борисович действительно улыбался.
– Милая моя Виктория Павловна! Как это похоже на вас – прийти заранее, чтобы проверить, все ли в порядке. Такой трогательный, такой прекрасный, такой редкий энтузиазм!
«Так бы и двинула по роже», – мелькнуло у Вики в голове, а губы уже любезно произносили:
– Главное, что вы здесь! Зрители, критики – они ведь все, в первую очередь, придут ради вас!
– Да, – не стал спорить с привычной лестью собеседник. – Хотя свежая пьеса – это тоже интересно. Мы тут с Мариночкой обсудили ситуацию. Вы, конечно, не знаете, но у нее есть другие вещи, которые она тоже без проблем может переделать в пьесы или, например, в киносценарии. Представляете, как выигрышно, как эффектно – цикл детективных спектаклей одного автора. И в каждом я играю новую роль, совершенно не похожую на предыдущие. В первом убийцу, во втором героя-любовника, в третьем следователя. Мой талант преображения раскроется в полной мере!
– О-о-о! – изумленно выдавила Вика.
– Разумеется, – безмятежно добавил Преображенский, – для такого масштабного проекта требуется добротная, профессиональная режиссура, а не примитивная самодеятельность. Мариночка полностью со мною согласна. Впрочем, вы ведь и не воспринимаете свое увлечение театром всерьез, правда? Так, женское хобби. Вы даже договора с нею не подписали, не поинтересовались, готова ли она продолжать сотрудничество. Я думаю, закрытие студии не очень вас огорчит, правда, Виктория Павловна? Я бы не хотел вас огорчать, вы мне так симпатичны! Этот милый, дилетантский энтузиазм – он просто чудесен. Но вы ведь сможете проявить его в какой-нибудь другой области, да? Одно дело, если б у вас был хотя бы небольшой режиссерский талант, но его же нет, согласитесь? Вы организуете что-то иное, не менее милое! Например, фитнес-клуб. Или клуб «Кому за тридцать». Помогать одиноким сердцам – это ли не благородная задача? Уверяю вас, я сам похлопочу, чтобы директор предоставил вам помещение. И попрошу похлопотать об этом Мариночку. Директор к ней неравнодушен, он не откажет. Надеюсь, вы на нас не в обиде? Вы же видите, что мы хотим вам только хорошего. Но своя рубашка как-то ближе к телу, такова жизнь.
Кровь стучала у Вики в висках – бум, бум, бум. Слова сливались, теряли смысл, превращались в гирлянду, в узор, странный, завораживающий. Голос актера, красивый, богатый интонациями и обертонами, лился журчащим потоком, накрывая с головой, не давая дышать. Наконец, хватило сил выдавить:
– Я не очень поняла… вы говорите о закрытии студии?
– Ну да. Как трамплин для дальнейшего сегодняшний спектакль очень даже уместен. Зритель, критики познакомятся с Мариночкиным творчеством и увидят, как удачно оно оттеняет мою гениальную игру. Быть гениальным в роли современника – это потрудней, чем в роли Лира, однако мне по зубам. Но всякому будет ясно, что ваша режиссура – или, если говорить откровенно, отсутствие таковой – в лучшем случае не загубила спектакль и уж всяко не способствовала его успеху. А если кому это будет непонятно, я им объясню. Я, как вам известно, имею кое-какой вес в театральном мире. Успех должен быть нашим – моим и Мариночки. Вы со своей студией будете нам только мешать. Зачем нам такой шлейф за спиной? Да и вообще, – Евгений Борисович доверительно понизил голос, – не нравится мне, что будут болтать – мол, Преображенский играл в самодеятельности. Это пока я не собирался возвращаться в театр, мне было безразлично, а теперь – нет, теперь подобная болтовня ни к чему. А не станет студии, люди быстро забудут. Короче, я решил – а ну ее, эту студию, закрою-ка ее от греха подальше. Разумеется, я так и сделаю. Вы ведь не в обиде, Виктория Павловна?