Обнаженное и Сокровенное

– Доброе утро, матушка! – Шепотом поприветствовала ее мать Виталия, как только вошла. – Я не стала звонить. Подумала, а вдруг дети еще спят, и я их разбужу. Как вы, милочка? Все хорошо? Я решила, что вы, скорее всего, все еще будете нуждаться в моей помощи. Петеньку в школу отвести, или Машеньку в детский сад. Ну, или, я по дому с Павлушкой похлопочу, а вы их отведете. В общем, все легче, когда вдвоем. И, кстати, мы же говорили о том, чтобы младшенького в детсад тоже устроить. А мне для этого его документы понадобятся. В общем-то, больше ничего. Я могу сама все сделать.

Слова неудержимым потоком так и лились из уст Людмилы, но Глорию это совершенно не напрягало.

«О, если бы моя мама была ко мне так же добра и приветлива! – подумала она. – Мне бы, наверное, больше ничего не нужно было бы в детстве».

Со своей свекровью Глория виделась всего один лишь раз. Она приехала через день после свадьбы, сославшись на отсутствие билетов на нужную дату. Смерив Глорию явно критическим взглядом, она отвела Эдика в другую комнату и о чем-то с ним довольно долго разговаривала. До слуха Глория долетела лишь частично одна фраза Эдика: «Мама, это моя жизнь… ». Лишь по напряженной интонации можно было догадаться, что мать не во всем согласна с выбором сына.

Вышла она из комнаты с поджатыми губами и, ни слова не сказав невестке, ушла, даже не попрощавшись. Больше Глория ее никогда не видела. Если бы не любовь к Эдику, и не его уверенная поддержка, она бы, наверное, восприняла такую реакцию свекрови, как что-то ужасное.

Глория всегда чувствовала нехватку материнской заботы, и сейчас, когда Людмила с такой охотой о ней хлопотала, ей это было очень приятно.

– Ага! Ты кашу уже подогрела… Какая умница! Их еще не пора будить? Или они сами просыпаются? – Людмила даже не заметила, как перешла на «ты» и, задавая вопросы, не сильно нуждалась в том, чтобы услышать на них ответы, поскольку, не дожидаясь реакции Глории, уверенно продолжила болтать дальше. – А Виталий сегодня не смог. Он поехал в церковный реабилитационный центр. Ну, тот, который сам проходил. Конечно, огромная благодарность твоему супругу. Он его буквально с того света вытащил. Я уж так Бога молила, чтоб Он ему помог, и вот, получилось все-таки. Теперь жив-здоров, и не тянет его туда больше. Теперь вот при церкви трудится. Зарплата, конечно, небольшая, но… зато и не тащит уже из дома ничего. А то ведь, все тащил. А ведь, он у меня все может. Руки просто золотые. Он и рисует превосходно, и многое умеет. Отделочник, просто сказка. Такая лепнина…у-у… закачаешься. Мог бы так хорошо на отделке зарабатывать. Так ведь, из-за этой своей проблемы всех заказчиков растерял… Ну, да-ладно. Все в свое время. Пока, что есть, то есть. Я и так очень довольна…

Глория слушала незатейливую речь Людмилы и улыбалась. Ей было просто хорошо оттого, что эта словоохотливая женщина решила прийти ей на помощь с самого утра, чтобы разбавить ее одиночество.

В этот момент маленький сонный Павлик вышел из детской и, смешно зевая, забрался на стул и молча сел, слушая журчание речи Людмилы.

Увидев его, пожилая женщина всплеснула руками.

– Ой, а кто это у нас здесь проснулся?! Какие милые малыши-карандаши! Ну, что… чаю? Хотя нет, какой чай? Сначала нужно кашку. Мама приготовила такую вкусную кашку. А потом можно и чаю. Да, малыш?

Она тут же взяла ребенка на руки и стала с ним мило беседовать, задавая ему всяческие вопросы, на которые тот очень даже охотно стал отвечать.

День пролетел незаметно. С помощью Людмилы они сделали очень много, и в ненавязчивом общении к концу дня Глория совсем не устала. Настроение у нее было прекрасным. Она ждала Эдика, надеясь, что, когда он придет, у них будет прекрасный вечер вдвоем.

Однако, когда муж пришел, он был весь какой-то задумчивый и погруженный в себя. Нет, он, конечно, оценил ужин, и похвалил ее и за то, что в доме все так чисто, но даже за столом он весь был в своих записях, и что-то там выписывал в свою рабочую тетрадь, периодически заглядывая в библию.

Несколько раз Глория пыталась с ним заговорить, чтобы как-то вывести его на беседу. Ей хотелось все ему рассказать, как прошел ее день, как они пообщались с Людмилой. Сколько всего интересного она узнала. Какой он у нее оказывается хороший, что так помог Титу, и так далее, но… муж отвечал незаинтересованно, и его дежурные хотя и вежливые фразы в какой-то момент стали ее ужасно раздражать.

– Что ты все пишешь и пишешь сегодня? Не хочешь все это отложить, чтобы пообщаться со мной?

– Извини, дорогая, – поднял он на нее глаза на мгновение, и снова уткнулся в свои записи. – Я готовлю проповедь. Сегодня очень интересные мысли пришли. Пока не забыл, хочу их записать.

– Так ты пообщайся со мной, тебе потом еще более интересные мысли придут, а?

Он снова мельком на нее взглянул.

– Ага… сейчас, милая. Еще пять минут, пожалуйста.

Пять минут плавно перетекли в пятнадцать… потом в полчаса… потом в час…

В конце концов Глория, глубоко вздохнув, на что он не обратил внимания, сказала:

– Слушай, пойду-ка я погуляю, а? А то мне дома скучно. Хоть подышу свежим воздухом.

Он лишь на несколько секунд оторвался от своей тетради и, посмотрев на нее, с готовностью согласился:

– Да-да, конечно. Погуляй, дорогая.

Она накинула на плечи ветровку и перед тем, как выйти в подъезд, с ноткой недовольства в голосе, спросила:

– Детей уложишь?

– Да-да, – ответил он, даже не взглянув в ее сторону.

«Эх! – разочарованна подумала она, подходя к лифту. – Я бы с таким удовольствием сейчас погуляла с тобой и с детьми, а затем у нас мог бы быть такой романтичный вечер!»

Выйдя на улицу, она огляделась, вдохнула всей грудью прохладный вечерний воздух, перешла через дорогу, и не спеша пошла по алее по тому самому маршруту, по какому ходила вчера. Не отдавая себе отчета в своих действиях, она пришла в Пушкинский парк и села на ту же самую скамейку, где вчера ее случайно встретил Виталий.

Не успела супруга выйти за дверь, как из детской раздался пронзительный крик Маши.

«Ну, что там еще?!» – подумал Осия, чувствуя, как в нем поднимается раздражение.

Ему очень не нравилось, когда его отрывали от любимого дела – исследования Священного Писания.

Отложив со вздохом ручку и тетрадь, он поднялся из-за стола и пошел в детскую. Войдя, он увидел, как Петр пытается забрать у Маши большого игрушечного мягкого медведя, а та ни в какую не отдает и визжит.

– Что?! Что случилось?! Почему ссора? – повысил голос отец.

– Он забирает у меня моего Босю! – плаксиво ответила дочь, изо всех сил вцепившись в игрушку.

– Вообще-то это мой медведь! Его мне купили! – возмущенно ответил Петя.

– Был твой. А когда ты вырос, ты мне его подарил, – продолжала настаивать на своем Маша. – Забыл уже, да?

– Ну, и что? Я просто хочу с ним потренироваться! Я тебе его потом отдам! Мне же нужно отрабатывать приемы! – не сдавался сын.

– Нет! Ты ему лапы оторвешь! Или голову! Бося не для приемов. Бося, это мирный мишка.

В этот момент мальчик дернул сильней, и все-таки вырвал медведя из рук сестры.

– Отдай! Отдай! – Закричала она, но он поднял его высоко над головой, так, чтобы она не могла дотянуться до игрушки. После пары-тройки неудачных попыток, Маша отчаянно махнула рукой, обиженно села на пол и расплакалась навзрыд.

– Петр! – строго сказал Осия.

– Что! – сын ответил непозволительно дерзко.

– Петр! – чуть понизив голос почти до шепота, но с металлической интонацией, повторил отец. – Немедленно отдай Босю сестре.

– Не отдам! Это мой медведь! – возмутился сын, но, взглянув на отца, осекся. Он прекрасно знал, что в подобных случаях его непослушание означает наказание.

Со злостью бросив игрушку на пол перед Машей, он демонстративно сел на кровать и, сложив руки на груди, выпятил нижнюю губу и обиженно надулся.

– Так-то лучше, – смягчился Осия. – А для приемов я тебе лучше куплю боксерскую грушу.

– Ага! Не купишь! Ты уже много раз обещал, и все равно не купил, – выпалил сын.

– Раз пообещал, куплю. Просто у меня пока на это времени не было.

– У тебя на нас никогда времени нет, – буркнул сын.

– Петр! – с укоризной сказал Осия, и мальчик насупился еще больше.

Покачав головой, отец вышел из детской, но как только он снова сел за стол, взялся за ручку и сосредоточился на последней мысли, из детской снова раздался крик.

«Да, что у них опять!? Ну, почему, именно, когда я готовлюсь к проповеди, начинает происходить все это?!» – подумал он с досадой и снова пошел в детскую.

На это раз, когда он вошел внутрь, плакал младший Павлушка.

– Что случилось? – строго спросил отец.

– Она меня ударила, – указав пальцем на сестру, сквозь плач проговорил младший брат.

– Она его ударила, – с видом знатока так же указал на нее пальцем Петр, говоря это с таким злорадным наслаждением, что Осии стало неприятно.

– Ну, что это такое?! Ты должна защищать своего маленького братика, а ты его обижаешь, – с упреком сказал он.

– Ага! Он взял без спросу мою подарочную посуду для Барби! – стала оправдываться Маша.

– И, что? Поиграется и отдаст, – попробовал по-хорошему уговорить ее отец.

– Нет! Он ее сломает. Он мне уже сломал несколько.

Насилу попробовав примирить детей и на этот раз, отец снова пошел на кухню, и в очередной раз хотел сосредоточиться на проповеди, но не прошло и пяти минут, как ему снова пришлось их разнимать.

«Что сегодня такое происходит?!» – еще раз подумал он.

Кончилось все тем, что он забросил свою любимую подготовку и, заставив детей умыться перед сном и почистить зубы, стал им читать сказки и рассказывать разные истории. Это у него получалось хорошо. Он мог часами рассказывать, а они часами слушать и задавать ему разные вопросы об услышанном.

Когда дети начали зевать, он прочитал вместе с ними на ночь «Отче наш» и уложил их спать.

Выйдя на кухню, он понял, что сильно устал, и ему уже не до проповеди. Поэтому решил, что сможет завершить начатое и утром, а сейчас достаточно будет помолиться перед сном и идти отдыхать.

«А ведь, так и не получилось подготовиться! – с сожалением подумал он. – Лучше бы действительно пошел гулять с женой и детьми».