- -
- 100%
- +
Гиперион иногда брал кувшин и пил из него освежающую воду, после, стирая с губ ладонью левой руки её капли. Также непоспешно он поедал грибы из тёмно-деревянной большой тарелки, стоявшей у него на коленях.
Съев ещё один шампиньон, он начал говорить:
– Я считаю, что человеком-живым, таким, как я с вами, движет стремление к развитию. А что же представляет собой это стремление? – будто бы задал он вопрос собеседнику. – Интерес! Да, нами движет интерес и у нас, живых, он к развитию. У пустых же интерес, это какая-то мимолётная вещь, которая им нужна для убийства скуки. Но и скука у живого тоже для него интерес и толкает его к развитию, – такая благая и полезная гадина. Контраст должен быть, без него не было бы развития, выбора. Только вот что интересно: почему же мне что-то интересно, а что-то нет? Даже если думать про то, когда родился я сам, не телесная оболочка, то как произошёл выбор интересного и нет? Да и то, что я рождён, ведь тоже интерес для кого-то или чего-то, иначе меня бы не было; всё не случайно. Всё не могло бы быть без интереса и безинтересности, а это не могло бы быть без контраста. Без одного не было бы другого. Всё произошло из контраста. – летал по своим мыслям и высказывал их Гиперион, так легко и одновременно строго.
Все три полосы на лбу Барти обросли складочками кожи – он удивился.
«Такие трудные мысли не высказываются так резко и просто, ведь это сильный удар, которому нужны долгие раздумия над сказанным. Не подготовленный человек от такого может впасть в исступление. – думал старик, одновременно осмысляя сказанное юношей. – Это же гениально! Действительно, гениальное – просто. Неожиданно от такого юноши услышать такие мысли.»
Всё это происходило на протяжении пяти минут. Старик молчал внешне, хотя удивление говорило о многом, но не внутренне. Гиперион молча и сосредоточенно наблюдал за глазами собеседника, они почти не двигались и смотрели на ручку кресла, на котором сидел юноша. Лицо посланника не выражало никаких эмоций и было холодно, но внутри он усмехнулся, ведь когда думал, часто также, как и Барти сейчас, смотрел только в одну точку, это означало сильную сосредоточенность на своих мыслях и погружение в себя, когда не обращаешь никакого внимания на внешний мир.
В голову Гипериона попала мысль, здраво ответить на которую он не желал мочь: «Почему неосознаваемый я не откроет мне причины того, почему я желаю одного и не желаю другого, одно действие согласно мне и без сожалений, а другое нет?»
Но он всё-таки попытался ответить:
«Я сам должен найти причины того, так я развиваюсь. Без неизвестности не было бы развития. Должен быть контраст. Неосознаваемый я меня так развивает, не открывая причин, я сам должен прийти к пониманию их, иначе было бы неинтересно. Неосознаваемый я, будто Бог, которого ничего уже не интересует, и он даёт себе же другому загадки, дабы этот другой развлёкся, развиваясь. Он, точнее, я желаю себе лучшего и творю себе загадки ради развлечения, чтобы было интересно, да и развиваться чтобы.»
Юноша устал от своих противоречивых и местами глупых мыслей и захотел спать.
«Но, по сути, он ведёт меня по своим следам. Может быть, в надежде, что я пойду иным путём, нежели он? Абсурд. Это просто сделано ради интереса. Контраст. Бог, которому уже всё не интересно создаёт интерес самому себе же, обращённому в неизвестность. Интересно…» – думал Гиперион, пока Барти ещё осмыслял его высказывание, и ещё сильнее устал и уже закрывал глаза, слабо сопротивляясь этому.
Старик опомнился и обратил внимание на сонного юношу.
– Ох, вы, наверное, уже хотите спать. Ну да, вы ведь бежали целый день и устали. Ложитесь на кровать у стола, а я посплю, лёжа в кресле. – заботливо и вежливо предложил Барти.
У юноши уже не было сил противиться сну, и он согласился и лёг на мягкую кровать, расчитанную для одного человека. Одеяло было в красно-зелёную клетку, шерстяное и мягкое.
Барти взял себе другое одеяло и, пожелав спокойной ночи, погасил лампу, которая, помимо свечи, освещала дом. Свеча давно погасла.
Под звуки шелеста листвы, напоминавшей летящих бабочек, старик и юноша приятно и крепко уснули.
Серебристо-белый дом с зелёной крышей стоял посреди ясной тёмно-синей ночи, принимая на себя лёгкие дуновения холодного ветра. Чарующая ночь воцарилась в этих местах. Её недолгая красивая жизнь и такая же быстрая и красивая смерть…
Возродившееся солнце наполнило своими тёплыми и яркими лучами дом. Лучи проявляли летающую в воздухе пыль.
Гиперион проснулся. Похоже, Барти ещё спит.
Юноша аккуратно встал с койки и заправил её одеялом. Рядом стоял письменный стол Барти, и ему стало интересно, чем же занимается старик, ведь такой стол, стоящий в углу комнаты, точно творческое пристанище.
Стол был сделан из тёмно-багрового дерева, весь лакированный. На нём лежала пара белоснежных исписанных листов, располагавшихся ниже середины и лежавших наискось один на другом. В левом верхнем углу стола лежали пара каплевидных и плотных тёмно-зелёных листьев и несколько жёлудей с жёлто-зелёными концами и молочно-шоколадного цвета серединами.
В правом верхнем углу лежали белые нити и металлическая иголка, а рядом что-то, на первый взгляд, странное: вокруг одного ярко-жёлтого кленового листа простирались четыре, уходящих в разные стороны, ряда разных листов, разного цвета в каждом; они походили на лестницы, окружившие один листок, скреплённые с ним белыми нитями, а держались они на опорах из деревянных спиц или зубочисток.
Гиперион тщательно и сосредоточенно рассматривал это нечто. Ряды листов, похожие на поднимающиеся вверх лестницы, были разноцветны. В каждом ряду листья цветом не походили на листья другого ряда: зелёно-орнажевый с явными жилами, красно-розовый тонкий и переливающийся, персикового цвета круглый с двумя острыми концами наверху; их было множество. Каждый лист представал «ступенью лестницы», и каждый был не похож на другой, и формой, и цветом.
Внутри юноши был всплеск чувств от красоты этой конструкции.
«Это контраст!» – кричал удивлённо Гиперион в мыслях.
– Эту конструкцию я назвал «Выбор». – послышался сзади чей-то голос.
Гиперион от неожиданности напрягся и медленно обернулся. Это был проснувшийся Бартоломей.
– «Выбор» показывает, что одно действие, решение может повести тебя по совершенно отличающемуся от других дорог пути, и ты сам волен выбирать. Вот только, этих путей намного больше, их миллионы, если не бесконечность. Бесконечные варианты. Они все исходят от тебя. Разные оттенки одного, тебя самого. – объяснил Барти спокойным голосом, держа обе руки вровень с телом.
Раскрыв широко глаза, поражённый таким глубинным смыслом, Гиперион сказал шёпотом:
– Пре… восходно.
«И ты сам выбираешь, какой из оттенков тебя самого воплотить в этой жизни. Они все разные и приведут к разному, раскроются по-разному. – мысленно понял юноша. – Эта моя жизнь, только один из оттенков меня самого, раскрою же весь его потенциал, это моё предназначение, данное самим мной. Раскрою же я себя. Ведь теперь понятно, мои жизни – моя исповедь. Эта жизнь, лишь пара предложений из этой исповеди. Но какова её цель? Разбор деталей, развитие или собрание меня воедино, дабы я стал полноценным Богом? А что дальше? Я узнаю это. А пока что, точно понятно, что мне нужно размышлять, творить новое и развиваться.»
Юноше было понятно, что настолько глубинный смысл старичок не вкладывал в своё творение, а это сделал он сам, так часто бывает. Для того-то творцы и творят, чтобы их творения осмысляли другие, глубиннее и согласно себе, а после, думали по-своему и о своём глубже, дабы шло развитие.
Гиперион внезапно вспомнил о послании Самуила к Самидону, за доставку которого он ответственен. Его глаза широко раскрылись.
Как только посланник вознамерился сказать гостеприимному Бартоломею слова благодарности и весть о том, что он сейчас уходит, так сразу же у него заклеился рот, и он застыл и не мог двинуться. Каждая его попытка сделать то, что желал преследовалась необъяснимыми мерзостью и страхом.
Посланник, немного подумав, понял, кто всему причина.
«Я! Неосознаваемый я! – воскликнул мысленно Гиперион. – По-о-чему? За-а-чем? Из-за чего ты мне не даёшь сделать желанного? Я желаю спасти свою Родину и для этого помощь царя Самидона необходима!»
Стоявший рядом Барти заметил, что юноша застыл. В старике появилось интуитивное понимание того, что происходит с молодым гостем. Бартоломея охватил порыв, и слова сами выходили изо рта:
– Знаете, я часто сталкиваюсь с выбором. Самым частым является: «Сделать или не сделать?». И я при этом понимаю, что речь идёт о том, что желаю ли я это сделать на самом деле или нет, что будет моей настоящей волей. У меня решение этого выбора уже происходит на интуитивном уровне, но раньше я мысленно представлял, как сделаю это что-то и спрашивал себя: «Буду ли я об этом сожалеть?». И каким-то неведомым образом, интуитивно я понимал ответ. Если ответ будет «да», то сразу становилось понятным, что делать этого я не буду, так как это не моё действительное желание, не моя воля на самом деле. Теперь-то, я делаю то, что на самом деле согласно моей воле, даже не задумываясь, ведь я уже понимаю себя. Не помню точно, как пришёл к пониманию себя интуитивно, но всё это началось с вопроса: «Кто я?»; и попытки ответить на него привели меня к ответу и пониманию себя. – старик взял стул, стоящий около юноши, и сел на него. – Сожаление – это признак того, что вы сделали не то, чего на самом деле желали. Сожаление о своём действии выражается словами: «Зачем я это сделал, лучше бы я этого не делал». И угрызения совести после этого, также указывают на то, что вы поступили не согласно себе. Некоторые, даже доходят до того, что наказывают себя за совершённое, браня или причиняя себе физический вред, но всё равно продолжают совершать то, о чём пожалеют, то, что не является их настоящим желанием. Таких людей я называю «неосознанными», ведь они не понимают причин и следствий. Я был таким же…
Гиперион тут же рухнул на кровать и, сидя, начал обдумывать сказанное.
«Кто я? Патриот, посланник? Нет! Нет же! Это всё, лишь человеческие качества. Тогда кто же? Человек? Нет, я больше, чем человек. Бог? Нет же, это всё не то! Может, я – ничто? Или я – всё? Нет, какое же я всё? Кто я есть? Да, что я заладил, всё я да я? – Гиперион резко взглотнул воздух от озарения. – Я… есть… я.»
Также резко, как он взглотнул воздух, юноша уже интуитивно спросил у себя и ответил. Уйти сейчас от Бартоломея, дабы доставить послание он на самом деле не желал и будет жалеть, если совершит это. Также интуитивно он понимал почему, и ответ был спрятан в написанном послании.
Посланник открыл карман коричневого кожаного нагрудника и вытащил оттуда белый лист, сложенный пополам, и раскрыл его.
Бартоломей замер от неожиданности.
– Что это? – лишь это смог спросить старик.
– Послание царя Самуила для царя Самидона, которое я взялся доставить. Здесь что-то не так. Что-то мерзкое чувствую. – немедленно объяснил посланник.
Старику не оставалось ничего, кроме наблюдения за гостем.
В глаза Гипериону сразу же бросился печатный и изящно-корявый, под старину, почерк. Юноша начал читать.
Послание
от царя Самуила к царю Самидону.
…Здравствуй, Самидон. Многое мы прошли вместе: терзания со страданиями и моменты радости с умиротворением. Мы делали вместе философские открытия и, не сдаваясь и не останавливаясь на них, продолжали размышлять, делясь мыслями друг с другом. Помню, как катались на конях среди зелёных и жёлтых полей, взбирались на усаженные травой и высокими деревьями холмы, где часто натыкались на муравейники, которые было трудно отличить от привычной грязи. Лежали, разложив свои зелёные плащи, на такой же зелёной мелкой траве у малого водоёма, спрятанного в густоте лесной, где пели свои квакающие песни лягушки. Делились друг с другом своими проблемами, которые часто сами себя проявляли, и я и ты поддерживали друг друга. Ты знаешь сам, что я очень сильно страдаю, мне очень плохо внутренне. И я желаю сообщить тебе кое-что. Я на самом деле обманываю тебя, это было недавно обдумано мною и решено. Я не чувствую с тобою некой похожести и единства в чём-то, что присуще дружбе, как ты говорил. Я обижался на тебя иногда и не видел в этом ничего необычного, но обиду ты считал не присущей дружбе настоящей; я даже намеренно подстраивал ситуации для обиды, дабы посмотреть, насколько же я дорог и особен для тебя. Ты доказывал глубинную особенность и ценность меня для тебя поступками и словами. Но я не желаю больше обманывать тебя, я не считаю тебя своим другом. Дружба, даже с таковым обманом с моей стороны, лишающим её своего названия, тем и отличается от любви, что она может быть только по согласию обоих. Так сообщаю же тебе, я более не согласен. Не согласен обманывать. Надеюсь, что мы останемся приятелями, если конечно обманщик может быть тебе приятен.
Самуил.
Гиперион сразу же размяк, как только понял, что он прочитал. Где-то на уровне интуитивном юноша понял, что написанное являет собой не раскаяние лжеца-долгого, а раскаяние лжеца-недавнего. А дружили цари около года, и что-то здесь не сходилось…
Внутреннее подсказывало посланнику: «Беги к Самуилу обратно, проследи за ним». Почему-то Гиперион стал прислушиваться и доверять своему внутреннему, и уже непонятно как, у юноши, как озарение, возникло намерение.
Он понял, что тайно проследит за обманщиком Самуилом и скажет, что с ним – Самидону, который должен всё-таки в скором времени получить и прочесть послание. Но как сделать так, чтобы Самидон прибыл в царство Самуила во время окончания слежки и наблюдения посланником в скорейшем времени?
«Нужно как-то доставить послание и возвестить о себе Самидону и одновременно наблюдать за Самуилом. – думал Гиперион. – Точно! Барти отправит послание и возвестит обо мне, а я буду тайно следить!» – юноша был серьёзен не до изнеможения, а наоборот, до могущества.
Глаза юноши были широко раскрыты, он смотрел прямо на белую каменную стену перед собой. Его накачанная, не по-юношески мужественная грудь была направлена вперёд, так как посланник был статен и держал себя величественно, и с огромной силой она поднималась и опускалась, глубоко наполняемая воздухом.
В его глазах были уверенность, сила и, казалось бы, безумие, но это было не оно. Это было не безумие, а сильная и направленная воля, желание и намерение спасти, не прося ничего взамен, помочь. Это была любовь, и не только к этим друзьям, а ко всему. Понимание того, что всё-таки у него есть что-то единое со всем, то, что их объединяет, некая глубинная связь.
На удивление, Барти быстро согласился доставить послание, даже не спрашивая Гипериона ни о чём.
Юноша оставил послание Бартоломею, а он дал бегуну лист; это была карта местности у крепости Самуила, на ней обозначалась метка недалеко от самого каменного великана. По словам Барти, в этом доме, обозначенном меткой, юношу накормят и напоят после долгого пути, главное только, сказать тайное слово: «Посланник».
Гиперион был в изумлении от такой заботы и какого-то необъяснимого сходства и совпадения.
Они попрощались и быстро расстались.
Посланник бежал, всё больше отдаляясь от дома Бартоломея.
Разнёсся старческий свист, наполнивший всю ближайшую местность.
Гиперион обернулся, не переставая бежать, и увидел коня, бегущего вниз по голому зелёному холму позади дома старика. Он был молочно-шоколадного цвета и на правой стороне брюха у него виднелось неровное овальное коричневое пятно вдоль. Похоже, что это был его конь.
Юноша перестал оглядываться и повернул голову по направлению бега.
Он снова погрузился в свои мысли и всё больше его охватывало забытие, такое часто бывает при усиленном погружении во внутрь себя.
«Согласно мне означает согласно неосознаваемому мне? Зачем все эти озарения и творческие порывы, которые являются его откровением? Это же явные подсказки, а то и более, знание более правильного пути и сообщение его мне. Я что, не самостоятелен? Каков смысл сообщать подробности этого пути, дабы шёл по нему, будто не имея своих сил для того, чтобы понять, что правильно? Хотя, он же только подсказывал, и я самостоятельно шёл, выясняя всесторонним взглядом и анализом, что правильнее и лучше для меня. И большая часть озарений, это подсказка для того, чтобы сделать первый шаг и раскрыть мысль самостоятельно. Он показывает направление, а я проверяю своими силами его правильность, своим умом и тем высшим, что у меня есть. Постоянно сбрасываю пелену иллюзии за пеленой, преодолеваю прежнюю веру, обретая новую и так множество раз. Неужели этому развитию не будет конца? К чему этот бег по бесконечному лесу иллюзий? Согласен, в этом интерес жизни, – в развитии. Но зачем? Каково предназначение этой бесконечно обновляющейся каши? Такое же бесконечное творение нового? Это не знаемо мной. Главное, жить и творить, стремясь к лучшему, по сути, быть живым. Ведь живых так мало, так что им не следует сдаваться, ведь настоящие мучение и трагедия для живого человека начинаются тогда, когда он действует не согласно себе и сдаётся, теряя себя, придавшись миру пустых. Мир пустых – настоящая трагедия для человека-живого. Живой на то и живой, что ему лучше жить в мире живых. Нам следует понимать, почему не следует окунаться в мир пустых и, сдавшись, терять себя, утопая в болоте. Ведь это не свой путь, он не приведёт к лучшему. Сопротивляться и не сдаваться, оставаясь собой, творя новое и стремясь к лучшему. Мы, живые – несдающаяся крепость.» – думая обо всём этом, Гипериона не оставляло в покое предчувствие, которое после в его мыслях проявилось словом, – Любовь.
Сам того не заметив, Гиперион бежал уже совсем рядом с замком Самуила. Этого каменного великана уже можно отчётливо разглядеть, бежать до него было около десяти минут.
Слева, вдали от замка и скалистого морского побережья виднелся город, состоящий из домиков, похожих на квадратные тёмно-каменные, отдающие синевой, коробки с выглядывающими из них маленькими трубами и вытянутые ввысь квадраты из того же материала, превратившиеся из домиков в башенки. Он был похож на волны морские, но гранёные и слишком буйные.
Тропа шла напрямик к замку и только у самого его основания начинала уходить в город.
Гиперион, на удивление, мог сосредоточиться на своих мыслях и думать о весьма трудном и высоком во время бега. Не заметил он, как уже прибежал от того, что очень глубоко погрузился внутрь себя. Казалось бы, он ввергся в забытие, но нет, ведь юноша, напротив, анализировал мир по крупицам, не упуская и одну заинтересовавшую его.
Это было не то дурное забытие, вредящее живому человеку, а это были опьянение и транс от ясного и упорного сосредоточения на мире. В таком сосредоточении ты особо не обращаешь внимания на окружающее тебя сейчас, а полностью во внимании вообще, к миру в целом, его высшим и глубинным вещам. Это приносило пользу и развитие в отличии от забытия.
«Материальное, а точнее – внешнее, наполняется и окрашивается смыслом и значением, которые я ему придам. Я его наполняю, наполнение и окрас внешнего согласен моему внутреннему содержанию и развитию. Без меня материальное было бы пустышкой или вовсе ничем. Но и ему должно быть, ведь для излияния нужно место, как для исповедывающегося голос и речь или другой способ передачи информации, знания. Внешнее – это поверхность, на которую вылили почти всё моё внутреннее для того, чтобы я осознанный собой разбирал себя и, может быть, даже делал новые открытия в себе самом и развивался, тем самым, обретая новый взгляд и окрашивая внешнее иначе. Наполнение материального полностью зависит от моего развития и осмысления его. Это контрастная арена исповеди внутреннего и я разбираю каждую её вещь, даже абстрактную; видя в ней что-то новое, открываю и создаю новое, тем самым, развивая глубину наполнения арены. Ах, нескончаемая глубина внутреннего. – думал Гиперион, искажая лицо в блаженную гримасу. – Неосознаваемый я – это та часть меня, возможности, детали, мысли, желания, волю, причины действий которой я осознаваемый собой не осознаю, не вижу. Может быть, я что-то внутренне и чувствую; да и озарения, порывы, интуиция – это его воля, но я не осознаю полностью, вижу и чувствую только его свершения, но не то, что предстояло им. Мне не ведомы детали, причины, мысли, смыслы, утаённые в этой части меня. Я вижу только её свершившуюся волю, следствия, но не более. Эта часть осознаётся с моим развитием, тайны рушатся. Моё внутреннее развитие – это разрушение неосознаваемости, невидимости и неизвестности той части меня для меня осознанного. Но не следует отрицать то, что это также иногда и открытие чего-то совершенно нового, разъясняющего эту часть по-другому. Эти открытия развивают и наполняют более глубинным, даже неосознаваемую часть меня. Озарения появляются тогда, когда неосознаваемый я делится со мной своими размышлениями, знаниями и открытиями. Порывы – это соединение наших воли, силы и излияние мыслей, знаний. Интуиция – это его совет, подсказка, деление пониманием и знанием. Мне следует развиваться внутренне и дальше, дабы осознать и создавать всю глубину себя.»
Гиперион, бывало, уставал во время этого забега, но мысленно убеждал себя в обратном, так юноша делал с любыми возникшими болью или исступлением, и это помогало. Убеждение себя в обратном убирало все помехи на пути и открывало то, что, чаще всего, мы сами себя уничижаем, накручиваем и являемся причиной своих состояния, восприятия и осмысления.
Посланник резко остановился, чуть не пробежав мимо дома, отмеченного на запомнившейся ему карте Бартоломея. Он стоял справа от тропы, чуть дальше от неё. Его тёмно-бурая древесина и пепельно-чёрная черепичная крыша внушали чувство защищённости и гостеприимства.
Здание это было прямоугольным, длиною вдоль тропы, и двухэтажным. Множественные оконца крестом из тёмно-серого дерева смотрели на тропу и, скорее всего, с другой стороны на море.
«Гостиница. – догадался юноша. – Первый этаж, это то ли столовая, то ли кафе, а второй – сами комнаты жильцов.»
Вывеска над двумя тёмно-серыми дверьми у левого края гостиницы, похожими на вход, гласила: «Гостиница Рикки».
«Кто же эта Рикки?» – сразу появилась мысль у Гипериона.
Рикки оказалась не девушкой, как вообразилось юноше, а хозяином гостиницы, который ходил в каком-то тонком и лёгком незавязанном чёрно-сером халате и белой майке без рукавов, ручками державшейся на округлых плечах и показывающей верхнюю часть слегка волосатой груди. Его большой живот сильно выпирал и растягивал майку. Это брюхо выходило за сам халат и показывало себя всем. На тканевой майке были какие-то жирные следы, прямо там, где был огромный живот, на пот не было похоже, да и след сухой, похоже на то, что он не умел аккуратно есть. Лишь пара горизонтальных чёрных волосков было на его голове. Щетины не было, но зато был грозный взгляд светло-серых впалых глаз под чёрными массивными бровями. Губы были большие, будто припухшие, но тускло-красного цвета.
Хозяин был на первом этаже и кушал, когда Гиперион зашёл туда. Грозный взгляд хозяина, сидящего за одним из столов в нескончаемом их ряду, уходящему вдаль, сменился на радостный. Справа от входа была сама столовая, а прямо перед ним деревянные ступени лестницы, стремящейся на второй этаж. Хозяин встал и радушно распростёр руки в разные стороны, улыбаясь во весь рот.
– Здравствуйте, добро пожаловать! Чего же желает гость? Поесть, поспать, выпить? Я всё обеспечу, только скажите! – ещё слегка постояв, Рикки стал идти к гостю. – Не стесняйтесь, скажите, чего желаете. – радушно с улыбкой на лице говорил он.
От хозяина, как и от всей его гостиницы, исходило чувство защищённости.
– Слово «Посланник». – сообразив, что его не поймут, если он просто скажет: «Посланник», серьёзно, но с некой томной интонацией выговорил Гиперион.
Глаза хозяина расширились, и он улыбнулся уже во все зубы, которые были покрыты толстым налётом.
– О-ох! Давно к нам не заходили посланники! Знаете, к нам так часто забегали эти уставшие люди, что я придумал для них кодовое слово, сказав которое, они здесь будут приняты, накормлены, напоены и им дадут отдохнуть в одной из комнат сколько будет нужно, совершенно бесплатно. Нравятся мне посланники, ведь у них такой важный труд. – радушно высказался Рикки. – Проходите на второй этаж, в первую комнату с окнами на тропу. Еду и воду вам туда принесут. Отдыхайте!
Рикки дал Гипериону ключи и пожал ему руку.
– Спасибо. – слегка улыбнувшись, но с явным удивлением сказал юноша.
Он с трудом поднялся по крепкой и твёрдой дубовой лестнице. Сразу повернув направо, он встретил длинный коридор со множеством дверей в обеих стенах, слева и справа. Сделав пару шагов, он, повернувшись к правой стене, где располагалась дверь в его комнату, открыл её и вошёл, закрыв её за собой. В левом дальнем углу, у самых окон, в малой комнатушке он увидел одноместную кровать с белой подушкой, накрытую тёмно-серым тонким шерстяным одеялом, стоящую вдоль левой белой стены. У середины правой стены стоял маленький столик со стулом со спинкой, смотревшие в её сторону. Они были искуссно вырезаны. Пол был из огромных тёмно-дубовых крепких досок. Прямо, два оконца простирались посередине стены, почему-то не белокаменной, как все остальные внутри, а деревянной тёмно-бурой из досок. Свет из них прояснял комнату. Бегун, не обращая больше ни на что внимания, рухнул на койку-кровать с дубовой лакированной спинкой у изголовья и крепко заснул.