- -
- 100%
- +
Когда б мы жили без затей…
Вероника Долина
Калитка, окрашенная в ярко-зелёный цвет, а потому почти не заметная на фоне растущих вдоль забора кустов ирги и шиповника, уже покрытых свежей пахучей листвой, отворилась без малейшего скрипа и выпустила со двора невысокого крепкого старика, обутого в новые кроссовки. Кроссовки были на толстой рифлёной подошве, со светоотражающими полосками по бокам и разноцветными шнурками.
Старик с удовольствием потянулся и, щурясь от горячего утреннего солнца, поглядел на чистое апрельское небо. Вытащил из кармана великоватых джинсов пачку сигарет и, подойдя к такой же ярко-зелёной, как и калитка, скамье, осторожно провёл ладонью по спинке, по сиденью – проверял, высохла ли краска. Потом уселся, положив ногу на ногу. Не спеша закурил, поглядывая то на уходящую влево от его дома сонную улицу, то на свою пускающую цветные блики новую обувку.
По той стороне прошла старая Ивлиха, повела на луг козу. В сторону деда и головы не повернула, словно и нет его здесь. Старик усмехнулся. Злится старая Ивлиха, знаться не хочет. Ну, ничего, он не гордый, сам окликнет. Вон, обратно идёт.
– Здорово, Дарья!
Молчит. Губы поджала, глядит под ноги.
– Чего ж не здравствуешься? Али не знакомые?
Не выдержала, остановилась. Упёрла руки в бока.
– Я тебя, Томпопотька, боле знать не хочу!
– Вот те на!.. – весело удивился дед, – али я тебя обидел чем?
– А то сам не знаешь! Кто к себе распутников жить пустил? Да её за волосы надо было оттаскать и на порог не пускать! А он ей, пожалуйста – отдельную комнату! Да ладно бы ещё её одну с ребятишками пригрел, а то с хахалем вместе! Все условия создал! Блуди на здоровье при живом-то муже! Да ты всем Ивлевым в душу плюнул! Никогда тебе не прощу!
– Помирать скоро, а ты злобишься, – остерёг дед. – Кто ж виноват, что внучок твой пьёт да жену поколачивает? Алёна – девка молодая, красивая, не старое время, чтоб терпеть! А Пашка мужик работящий, тверёзый, да ты сама знаешь, любовь у них с Алёнкой ещё со школы была, она его в армию провожала и дождалась бы, если б твой внучок ей голову не задурил. Чего ж тут удивляться? От такой жизни любая сбежит. Пашка-то заботливый, ребятишек любит.
– Ещё б ему не любить, готовых, – плюнула ядом старая Ивлиха, – он, говорят, на подводной лодке служил, небось, облучился, теперь ни на что не годный!
– Так уж и не годный! – запальчиво возразил дед, – Павлушка-то вон какой ладный получился!.. – и тут же осёкся, стрельнул глазами по сторонам – к ним как раз подходил его заклятый дружок, Женька Ощипенко. Дед стал глядеть на него.
Старая Ивлиха аж задохнулась от злобы. Неужто правда не догадывалась? Рот открывает, как рыба на берегу, а слов нет. Так ничего и не сказала, понеслась домой. Дед покрутил головой. Может, зря ляпнул? Ивлиха теперь пойдёт вразнос. Хотя, что она может? Молодые сами разберутся. Их жизнь. Дед поёрзал на скамейке, вытянул ноги, покрутил мысками навороченных кроссовок, и их вид моментально вернул ему утраченное было душевное равновесие.
Подошёл Ощипенко, пристроил тощий зад на краешек скамьи. Покосился на диковинные кроссовки приятеля. Поелозил по траве своими длинными ногами, обутыми в стоптанные до полной потери своего первоначального вида кирзачи, в которые заправлял такие же древние пыльные портки. Попытался спрятать ноги подальше под широкое сиденье, но тут же упрямо выставил вперёд и посмотрел с вызовом. Томпопотька протянул ему сигареты. Ощипенко с сожалением посмотрел на пижонскую пачку и с независимым видом достал свою – мятую раскрошенную «Приму». Долго выбирал из четырёх оставшихся папирос самую целую, крутил между пальцами, дул, закусывал длинными жёлтыми зубами, старательно сминал рассохшуюся гильзу, придавая ей нужную форму, наконец, раскурил и закашлялся, разгоняя ладонью вонючий дым.
– Правда, что ли – Алёну с Пашкой к себе пустил?
Томпопотька откинулся на спинку скамейки, перевернул бейсболку козырьком назад и, блаженно прижмурив глаза, сосредоточенно начал выдувать колечки. Ощипенко раздражённо ждал, помимо своей воли считая эти чёртовы ароматные кольца. Наконец, растаяло последнее.
– Ну, пустил, чего ж не пустить? Надо же людям где-то жить, раз дома им никакого житья нету.
– Потакаешь разврату! – припечатал Ощипенко, – ну зачем ты влез? Ивлевы и Шульгины и так теперь перегрызутся, а ты ещё масла в огонь подливаешь! Что тебе-то здесь надо? Или хочешь всех против себя настроить?
– Да ничего я не хочу! Просто сдал комнату, она всё одно пустует. Да и пятьсот рублей мне не лишние!
– Так ты за деньги?!. – чуть не подпрыгнул Ощипенко. – Вот что ты за человек такой? Во всём выгоду ищешь! И всю жизнь ты такой, сызмальства ещё, я помню… – Ощипенко кипятился, брызгал слюной, по тощей непробритой шее вверх-вниз ходил острый кадык.
Томпопотька рассеянно улыбался, глядя на плывущие облака.
… Стариков звали Джон Иванович Ощипенко и Том Иванович Попотько, по характеру они были абсолютно разными, но ещё в детстве как-то прибились друг к другу – вдвоём легче было противостоять издевательствам, которым они подвергались из-за дурацких имён, данных им излишне романтичными отцами, мечтавшими о победе мировой революции. Джона как-то сразу начали звать Женькой, сначала мать, потом учителя в школе, а у Тома, который, кстати, комплексовал гораздо меньше, имя и фамилия постепенно слились в одно слово. А как ещё называть человека, который на вопрос: мальчик, как тебя зовут? – скороговоркой отвечает: Том Попотько! На слух не сразу ещё и разберёшь, где имя, где фамилия. Произносимые вместе, они спаялись намертво, получилось весёлое – Томпопотька. Это было лучше, чем Томка, как его называли в раннем детстве.
Слева послышался шум мотора – ехала тяжёлая машина. Старики повернули головы. Мягко покачиваясь на ухабистой дороге, урча, как сытый хищник, к ним приближался здоровенный чёрный джип. Стёкла тонированные, кто сидит, не видно. На багажнике, перетянутая резиновыми шнурами, позвякивает целая гроздь сверкающих велосипедов. Колёс десять, не меньше! Старики заволновались. Такое событие! Это к кому же едет такая крутая иномарка?!.
Деревенька Ивлево состоит из одной улицы, по шесть домов с каждой стороны. Дом Томпопотьки последний, напротив него большой добротный пятистенок Потаповых, в котором уже несколько лет никто не живёт. Николай Потапов как уехал после школы в Москву поступать в институт, так там и остался. Институт закончил, женился, двое детишек народились, сам на хорошей должности. Раньше каждое лето хоть на месяц приезжали всей семьёй к старикам, а года четыре назад умер отец, и старая Потапиха стала заметно сдавать. Николай забрал её к себе. Теперь Потапиха живёт в столице, внуков из школы встречает. В Ивлево с тех пор не ездят, отдыхают на курортах. А дом пустует, хороший дом, справный, с водопроводом, и усадьба большая, сад. Всё травой заросло. Жалко. А сразу за домами Томпопотьки и Потаповых простирается широкий луг, а за ним – Ока. Так куда же машина-то?..
Старики переглянулись. Джип повернул к Потаповским воротам и мягко остановился.
– Неужто Николай приехал?..
Первым, качнув машину, выпрыгнул могучий ротвейлер, затем вышли двое мужчин. Один солидный, лет шестидесяти, в бледно-голубом джинсовом костюме, светлой рубашке и белых кроссовках. Густые тёмные волосы с сильной проседью подстрижены коротко, лицо загорелое, чисто выбритое. С высокой подножки джипа соскочил с лёгкостью хорошо тренированного человека. Так же, как давеча Томпопотька, запрокинув голову, посмотрел на небо, сильно и коротко потянулся, согнув в локтях руки, и кивнул второму, указывая глазами на широкий изумрудный луг и поблескивающую за ним Оку:
– Красота-то какая!..
Второй был моложе, лет тридцати. Высокий, чуть сутулый. Длинные кудрявые волосы прижаты низко спущенной на лоб чёрной кожаной полоской, на щеках золотистая поросль, негустые усы, маленькая бородка. Одет в чёрные кожаные брюки, такую же жилетку, всю в шнуровках и затейливо простроченную, и – Томпопотька аж языком прищёлкнул – казаки. Он с рассеянной улыбкой огляделся по сторонам и пошёл открывать багажник. Оба они, и старший, и младший, не обратили ни малейшего внимания на стариков, с детским любопытством беззастенчиво глазевших на них. Старший достал из кармана связку ключей, уверенно открыл калитку и ворота, прошёл по заросшей травой дорожке к гаражу и широко распахнул тяжёлые, обшитые железом створки, после чего, позвякивая ключами, подошёл к дому и легко поднялся на высокое крыльцо.
В это время вновь послышалось шуршание шин. Старики снова повернули головы влево. Пуская блики не хуже новых кроссовок Тома Ивановича, вплотную к джипу подъехала и плавно затормозила сверкающая нарядная иномарка цвета морской волны с чистыми прозрачными стёклами, за которыми клубилось что-то пёстрое и яркое. Старики растерянно переглянулись. При этом Томпопотька высоко поднял свои рыжеватые бровки и восхищённо покрутил головой, а желчный Ощипенко привычно сложил губы куриной гузкой и посмотрел осуждающе – и на приятеля, и на буржуйскую машину.
– «Рено», – со знанием дела определил Томпопотька и, вглядевшись из-под приставленной ко лбу ладошки, уточнил: – «Меган».
– Ты откуда знаешь? – подозрительно спросил Ощипенко.
– По телику рекламу крутят, – безмятежно объяснил Томпопотька, не отрываясь от неожиданно возникшего перед их глазами зрелища. – Вон, видишь, ромбик? «Рено» и есть.
Ощипенко промолчал и ещё сильнее сжал губы. Его чёрно-белый «Рекорд» умер мучительной смертью лет десять назад, а новый он не покупал принципиально. Томпопотька был уверен, что принцип этот есть не что иное, как обида на теперешнюю власть, положившую Джону Ивановичу, неутомимому борцу за власть предыдущую, такую пенсию, размер которой исключал походы по соблазнительным торговым точкам, где в немыслимых количествах выставлены предметы буржуйской роскоши. Ощипенко с гордым упрямством ходил за покупками в пристанционный магазин. Правда, теперь из честного сельмага он превратился в «Торговый дом Мамедова» и вместо двух бывших отделов – продовольственного и промтоварного – имел теперь десяток прилавков, заваленных самыми разнообразными товарами. Но на второй этаж, где, кстати, бывали и недорогие телевизоры, он не поднимался, а раз в неделю накупал на первом полную сумку продуктов, в основном крупу, консервы и хлеб, и, сокрушённо вздыхая, – бутылку «Столичной». Чего уж там, выпить Ощипенко любил. И была у него ещё одна слабость, от которой он не мог отказаться, – ежегодная подписка на газету «Известия». Почтальоны в их деревеньку давно уже не ходили, и потому каждый раз вместе с продуктами он нёс домой скопившиеся на почте газеты. И коротал свои вечера – читая устаревшие новости, выпивая в одиночку по полстакана водки и заедая килькой в томате или дешёвой варёной колбасой, потому что готовить ужин ленился.
Газеты, курево и «Столичную» никак не удавалось растянуть на семь дней, приходилось совершать незапланированный поход на станцию, и к концу месяца Ощипенко обычно сидел на мели.
Томпопотька иногда звал его к себе – посмотреть какую-нибудь передачу и выпить по рюмочке – но тот неизменно отказывался. При этом кадык на его худой жилистой шее судорожно ходил вверх-вниз, и Томпопотька понимал, что отказывается для виду, хочет, чтобы его поуговаривали. Но приглашение своё дважды не повторял. Кстати, пенсия у стариков одинаковая.
…Все четыре дверцы легкового автомобиля открылись одновременно. Из них со смехом и радостными возгласами вылезли две женщины.
Молодая – высокая, худая, в длинном белом джемпере, сползшем с левого плеча, странно смуглого при широко распахнутых серых глазах и светлых распущенных волосах.
Другая – крупная, статная, неопределённого возраста, с тяжёлым узлом каштановых волос, одетая в светло-зелёный костюм с белой водолазкой, на вид строгая и серьёзная.
Вслед за ними посыпались ребятишки, то ли трое, то ли четверо – у стариков зарябило в глазах от их весёлой пёстрой компании, снующей туда-сюда между машиной, крыльцом и джипом.
Мужчины заносили в дом большие дорожные сумки, закатывали во двор велосипеды; молодая женщина с оголённым плечом и чернявый горбоносый мальчик лет семи доставали из багажника разноцветные пакеты; двое одинаковых белокурых малышей непонятно, какого пола, с визгом носились по дорожке, путаясь в ногах у взрослых; старшая женщина подхватила на руки совсем маленькую девочку с большим бантом на рыжих кудрявых волосах и пошла с ней к крыльцу; ротвейлер деловито обследовал территорию.
Все они вели себя так, словно вокруг никого не было.
Дед Ощипенко аж задохнулся от возмущения.
– Это что ж такое… Это кто такие?
– Дачники, – невозмутимо объяснил Томпопотька, с интересом разглядывая своих будущих соседей.
– Из Калуги, значит, – протянул Ощипенко, – что же, Николай решил дом сдавать? А может, продал?
– Вряд ли. Скорей всего, на лето сдал. И не из Калуги они. Из Москвы.
– С чего ты взял? – презрительно скривился Ощипенко. – Так тебе и поедут москвичи в такую даль! Вечно ты умничаешь!
– У них номера московские, – пожал плечами Томпопотька и весь подобрался, увидев, что приезжий мужик с собакой направляется к ним.
Ощипенко тоже глянул и независимо отвернулся.
Мужчина остановился перед скамейкой, ротвейлер сел у его ноги и вывалил язык.
– Здорово, отцы! – поприветствовал аборигенов городской гость, и Томпопотька немедленно откликнулся:
– Здоров и ты бывай, коли не шутишь! – и, легко вскочив со скамейки, пожал протянутую ему крепкую руку.
Ощипенко как-то засуетился, заёрзал, вытер ладонь о пыльные штаны и, оторвав, наконец, тощий зад от сиденья, представился:
– Евгений Иванович. – И тоже сунулся с рукопожатием.
Томпопотька не остался в долгу:
– Том Иванович. – И, ухватив козырёк бейсболки, ловко перевернул её и приподнял над головой.
Приезжий, сдерживая усмешку – уж очень чудные были старики! – склонил голову и завершил церемонию:
– Павел Петрович. – И сел на лавку рядом с Томпопотькой, вытащил из кармана пачку «Собрания» и протянул старикам.
Томпопотька небрежно продемонстрировал своё «Мальборо», но с удовольствием угостился предложенным «Собранием» – никогда не пробовал, – а Ощипенко сделал вид, что вообще не курит.
– На лето к нам? Из Москвы? – начал разговор Томпопотька и заранее победно посмотрел на приятеля.
Мужик кивнул:
– Да. Моя семья побудет здесь до осени. А вас я вот о чём хотел попросить… Вы ведь напротив живёте? Это ваш дом?
Томпопотька обернулся и с удовольствием поглядел на сверкающую новым железом крышу своего добротного дома.
– Мой. Мы с Потаповыми всю жизнь в соседях – калитка в калитку. Дружно всегда жили. А что нужно-то?
– Порекомендуйте кого-нибудь – дом убирать, полы, окна, в общем, помогать по хозяйству, и на усадьбе тоже. Разумеется, услуги будут оплачены. Да, и ещё – можно здесь купить молоко, яйца, ягоды?
У Томпопотьки загорелись глаза. Он с готовностью кивал в ответ на каждый поставленный вопрос.
– Всё есть. Всё сделаем.
– Ну, вот и хорошо. – Гость поднялся. – Через два часа подойдите к Лидии Петровне и обо всём с ней договоритесь, хорошо? Я на вас надеюсь, Том Иванович! – И ушёл, положив на колени Томпопотьки начатую пачку «Собрания». Тот потряс её, понюхал и убрал в карман.
– Н-новые русские! – прошипел Ощипенко, – ишь, приехали! Прислугу им подавай! А ты и рад стараться, кланяешься, как лакей! Я лично к ним ни ногой!
– А тебя и не звали, – напомнил Томпопотька и тоже встал. – Пойду я, дел много.
Ровно через два часа, причёсанный волосок к волоску и заново побритый, дед подошёл к воротам Потаповых, подталкивая перед собой румяную молодайку с толстой косой. Он держал накрытую чистым полотенцем корзинку, а его спутница, не зная, куда деть руки, всё оглаживала и прижимала развевающийся от ветра подол цветастого платья.
Остановившись у ворот, Томпопотька замешкался. Зайти просто так, как прежде к Потаповым, с криком: есть кто дома? показалось ему неприличным, и он постучал согнутым пальцем по дребезжащему проржавевшему почтовому ящику. Тут же из-за дома тяжёлой размеренной рысью выбежал ротвейлер, а за ним смуглый кудрявый мальчик. Он с интересом посмотрел на визитёров большими карими глазами в пушистых ресницах.
– Здравствуйте. Вы к нам?
Томпопотька кашлянул.
– К Лидии Петровне. – И для солидности добавил: – назначено, – от всей души надеясь, что Лидией Петровной окажется не молодая с голым костлявым плечом, а другая – ядрёная, темнобровая, на вид неприступная, чем-то похожая на Любаву.
Мальчик открыл калитку, и они вошли, опасливо косясь на собаку.
– Не бойтесь, Урмас не тронет, он умный, – успокоил мальчик.
Он привёл их на террасу, где, несмотря на распахнутые настежь окна, ощущался сырой застоявшийся запах нежилого дома. За стеной, в комнатах, слышались голоса, шаги, топот, смех. Что-то упало и покатилось – дачники знакомились с домом, разбирали вещи.
Вошла Лидия Петровна – та самая, что так поразила воображение Томпопотьки. Она переоделась – теперь на ней было красивое домашнее платье с короткими рукавами и глубоким вырезом на пышной груди, куда незамедлительно устремился восхищённый дедов взгляд, да чуть было там и не утонул. Лидия Петровна подняла бровь и, хотя губы её не дрогнули, на щеке заиграла ямочка. Томпопотька вскочил со стула, вытянулся во фрунт. Если бы не кроссовки, щёлкнул бы каблуками, ей-богу! Лидия Петровна, привыкшая к восхищению и поклонению, поняла, что верный и преданный помощник на дачный сезон ей обеспечен. Договорились обо всём быстро. Оробевшая Алёна помалкивала, за неё всё сказал дед. Ей, не мешкая, выдали висевший в углу на крючке Потапихин фартук, представили молодой хозяйке, которую звали Марьяной, и та увела её в комнаты.
Дед перевёл дух. На ближайшие месяцы жильё и заработок у Алёны есть, а там, глядишь, и всё остальное уладится. На себя Томпопотька взял заботу об усадьбе, всякую мужскую работу и обеспечение семьи натуральным деревенским продуктом. В качестве аванса выложил на стол из своей корзины два десятка крупных яиц, большой шматок жёлтого сливочного масла в керамической миске и завёрнутый в газету пучок зелени размером с хороший веник – щавель, укроп, петрушка, зелёный лук. Хозяйка, сложивши руки под грудью, от чего та стала ещё выше и пышнее (Томпопотька, сглотнув, поблуждал взглядом по потолку и сосредоточился на корзине), смотрела благосклонно. Тогда дед, не чуждый некоторой театральщины (в молодости играл в драмкружке), закрепил эффект сообщением о том, что мальчишка Райки Шульгиной будет каждое утро приносить парное коровье и козье молоко, и просил любезную Лидию Петровну уточнить необходимое количество литров. Любезная Лидия Петровна, не колеблясь, уточнила. Договорённость относительно услуг и оплаты была достигнута моментально. Довольная быстрым решением основных проблем, хозяйка, сияя глазами, зубами и ямочками на щеках, положила пухлую ладошку на джинсовый рукав Томпопотьки.
– А сейчас, Том Иванович, голубчик, прошу вас, осмотрите усадьбу и подберите место, где можно повесить гамак и качели.
Томпопотька почтительно склонил голову, выражая готовность немедленно броситься выполнять поручение, но, не в силах упустить такую возможность, сначала от души приложился губами к тёплой душистой ручке, так уютно лежавшей на его рукаве. Когда смутившийся и покрасневший, словно гимназист, дед торопливо сбежал с крыльца, уставшая сдерживаться Лидия Петровна звонко рассмеялась и с удовольствием потянулась, глядя на залитый солнцем сад. Господи, хорошо-то как!..
В доме Полины Шульгиной дрожали стёкла от бушевавшего внутри скандала. Конечно, она знала, что её внучка, прихватив двоих детей, сбежала от мужа. Но ничего удивительного в этом не видела. Ванька Ивлев – лодырь и выпивоха, бесшабашный и задиристый, словно петух. Никчёмный человечишка. Но красивый, чёрт, и к девкам подход имеет. Где уж там было устоять молоденькой-то Алёнке! И то она, молодец, держалась поначалу твёрдо, не уступала – Пашку ждала. Ванька озверел – впервые не удалось ему заполучить, что хочется, с наскоку. В деревне над ним смеяться стали. Он тогда очертя голову сделал предложение – всё честь по чести: со сватами, цветами, кольцами. Мотоцикл продал, всю деревню на свадьбу позвал. Лишь бы своего добиться. Алёнка и сдалась. Ну, понятно, ничего хорошего из этого не вышло. Пашка вернулся. Сначала ни в какую не хотел Алёнку прощать, но старая любовь, известно, не ржавеет. Ванька о разводе слышать не хочет, дважды они с Пашкой дрались – мужики всем миром разнимали, и Алёнке доставалось. Ревновал её Ванька люто, следил за каждым шагом – когда на ногах держался, а уж когда дрых пьяный, Алёнка и стала убегать к милому. Непонятно, правда, чего Пашка ждал столько времени – уж и младшенькому Алёнкиному третий годок пошёл. А сегодня с утра принеслась старая Ивлиха и давай кричать, что Павлушку Алёнка, распутница, от Пашки нагуляла, это при живом-то муже! По правде сказать, Полина тоже это подозревала, но помалкивала. И вся-то деревня, оказывается, знает, пальцем на её внука показывают, Ивлевых позорят, а он-то, святая душа, приблудыша кормил-поил, фамилию свою дал…
– Ну, насчёт фамилии особо не переживай, – съязвила Полина, – Пашка-то тоже Ивлев.
Ух, что тут сделалось с Дарьей! Ехидная Полька ткнула в самое больное место – семьи Дарьиной дочери и её двоюродной сестры, матери Пашки, всю жизнь друг с другом на ножах.
С невероятной скоростью разносятся по деревне новости.
Кто-то заметил старую Ивлиху, с перекошенным от злобы лицом дёргающую не в ту сторону калитку Полины, и указал пальцем стоящему на крыльце соседу.
Два пацана, привлечённые криками, подкрались к окну, заглянули в него, увидели стоящих друг против друга разъярённых старух, ругающихся, на чём свет стоит, и прыснули в разные стороны – рассказать родителям.
Соседка Потаповых, Клавдия Шульгина, привлечённая необычным оживлением на пустующем много лет участке, заняла наблюдательный пост на крохотном боковом балкончике. И, рискуя провалиться сквозь прогнившие доски, высмотрела среди многочисленных дачников свою дальнюю родственницу – Алёнку, в фартуке и косынке, выплёскивающую из ведра под куст грязную воду. Понятное дело, она тут же побежала к Полине.
Кто-то послал мальчишку на велосипеде на центральную усадьбу за родителями Алёнки и матерью Ваньки, наказав сообщить о скандале и Пашке.
Скоро в горнице Полины было не протолкнуться.
Представители семей Шульгиных насмерть стояли против семей Ивлевых, несмотря на то, что перед ними стояла общая цель – решить судьбу несчастной Алёнки и её детей. Задача осложнялась отсутствием главных действующих лиц. Единственное присутствующее лицо, а именно Ванька, соглашался пустить жену обратно домой, но без Павлушки, и если она попросит у него, у Ваньки, прощения и поклянётся никогда больше не глядеть на сторону. А иначе пусть не возвращается. Пусть живёт, где хочет и с кем хочет, а развода он не даст. Ни за что.
Ванькина мать кричала, что гулящей девке не место в их доме, и что неизвестно ещё, от кого старшая дочка, Танюшка, может, тоже не Ванькина, и что её сыночка окрутили, как телка на верёвочке, а такие ли девки по нему сохли! И требовала немедленно развестись с распутницей.
Старая Ивлиха полностью поддерживала дочь и метала злобные взгляды в сторону своей сестры и племянницы, матери злополучного отсутствующего Пашки.
Алёнкин отец, играя желваками и тяжело дыша от гнева, заявил, что, от кого бы ни были Танюшка с Павлушкой, они дети его дочери, а значит, родные внуки.
Его жена, всхлипывая и вытирая платком красные опухшие глаза, торопливо кивала.
А что касается Ваньки, продолжал отец, то он виноват не меньше Алёнки, потому что известно – от хорошего мужика баба не загуляет. А если Пашка увёл его дочь от мужа и наградил ребёнком, то должен поступить как мужчина – жениться и воспитывать обоих детей. А Ванька ему боле не зять.
Полина напоминала, что без Алёнки все разговоры не имеют смысла, что, в конце-то концов, ей самой решать, с кем жить. Отец гремел, что хватит, уже нарешала, позору не оберёшься, и теперь будет, не как ей хочется, а как положено. И кстати, где она? Клавдия сладким голосом сообщила, что Алёнка сейчас убирает дом для Потаповских дачников.