- -
- 100%
- +
И опять несут наших птенцов на кормление. Едва успеваем перевести дыхание. И опять… И Наташа молчаливая отворачивается к стене… А потом мы пьём, как очумелые, чай… Чтобы пришло молоко! Сейчас это самое главное – для нас и наших дочек. Два пузатых обшарпанных чайника с кипятком стоят в коридоре. С пяти утра и до часу ночи – чай, чай, чай… «Так и в водяных недолго превратиться!» – подшучивают над собой мамочки.
В полночь – ты опять рядышком. Старательно чмокаешь, девочка моя ненаглядная!..
«Ты спрашиваешь, какого цвета Ксюшины глазки? В первые минуты они были бездонными и тёмными, как декабрьский космос… И на следующий день они были такими же. И очень тревожными. И сама она всё время вздрагивала, вздыхала – из своих таинственных глубин…
Всё-таки мы очень намучились с ней. Такое быстро не забывается. Но как здорово, что обошлись без кесарева!
Сейчас Ксюша уже спокойнее. А в её глазках начинает просматриваться СИНЕВА! Глубокая-глубокая синева…»
А с раннего утра (хотя какое утро в пять часов в декабре? – ночь кромешная, глухая, знобкая, подсвеченная синим кварцем…) – опять чай, вокзальный кипяточек с засохшей вчерашней передачкой. Молочко, молочко, с чего тебе прийти? В знаменитом роддоме, как и в заштатном, потчевать мамочек нечем. Мокрая, ржавого цвета, капуста, именуемая на местном диалекте солянкой, да холодный склизкий рис. На обед в капусту или в рис подливается водица – получается шикарный супчик.
Но какие запахи царят в отделении!..
Напротив нашей палаты – кухня: там медперсонал потчует себя. Струятся из-за плохо притворённой двери одуряющие запахи. Там… жарится мясо! Оно аппетитно шкворчит на двух гигантских сковородах, и эти пьянящие звуки и аромат города Сочи носятся по коридору, нахально вторгаются в палаты, доводя полуголодных мамочек до головокружения. «Ничего, скоро дома будем», – подбадривают мамочки друг друга.
«Никак голодовку объявили?» – лениво возмущается красноносая нянька, собирая с наших тумбочек тарелки. «Гляди, даже не притронулся никто!» – «Так ведь нам нельзя капусты. Детишек пучить будет».
«Што ето обратно не ели?» – «Так ведь нам нельзя рису. У детишек запор будет». Она равнодушно мотает пьяной головой.
После её ухода в палате тяжёлый дух перегара. Распахиваем фрамугу – скорее, скорее проветрить, сейчас кормление.
Сейчас тебя увижу, Ксюша, Ксения, Аксинья!..
«А губы у Ксюни – бантиком!
А ещё, мне кажется, она уже откликается на своё имя. Откликается мимикой, движением крошечных ресниц…
А как она сосет, с каким старанием добывает драгоценные капельки! Наша трудолюбивая, неутомимая девочка, наш маленький ангел. Наша загадка. Наша – разгадка…»
Принесли письмо от Анюты. Записку от Саши. Они рады появлению Ксюши. Слава Богу! А я так волновалась все эти месяцы (да-да, ещё и по этому поводу!), думала: вдруг будут ревновать?..
Вечером детишек разносит нянька, которая днём мыла в коридоре полы. Она в том же замызганном халате. «Ничего себе!» – у мамочек перехватывает дыхание от ужаса и возмущения. «Вы хотя бы халат сменили!» Она смотрит непонимающе. Боже мой, да ведь она тоже пьяная! После кормления – вручаю своё сокровище в её пьяные руки. «Не уроните, о Господи!..»
«Ксюша, Ксения, Аксинья, до завтра, солнышко!»
Через два дня мордашки у наших дочек покраснели и покрылись сыпью. «Что с нашими детьми?» – волнуются, переживают мамочки. «А кто ж его знает? Бывает… Небось, сами поели чего-нибудь, вот они и запрыщавели». – Да не ели мы ничего! – Ну, у врача тогда спрашивайте. – А когда же будет этот врач? Мы его уже три дня ждем. – Должен быть, как же.
«Бред какой-то!»
А надо всем – высоко-высоко и нежно:
КСЮША, КСЕНИЯ, АКСИНЬЯ!..
«Я уже изучила её многие, – такие милые, такие трогательные гримаски… Когда её приносят спящей и разбудить, чтобы покормить, невозможно (наверное, я бужу слишком робко), – мы просто лежим рядышком, вдыхая друг друга… И я любуюсь ею. Изучаю каждую чёрточку, каждое движение в её личике, а оно меняется день ото дня, час от часу…
Какой у неё нежный разрез глаз! А как она чудесно оттопыривает нижнюю губку, когда категорически отказывается есть, желая спать.
Но когда Ксюню приносят бодрствующей!.. О, это целая симфония!.. Как она смотрит на меня, с каким вниманием! Как она изучает всё вокруг! Можно подумать: ей – месяц. А ведь нам всего лишь три дня! Милый, тебе верится?
Мне кажется: Ксюша с нами уже целую жизнь. Хотя почему «кажется»? Так оно и есть…»
Вместе с запахами жареного мяса и пьяными няньками по коридору гуляет ветер. Самый натуральный декабрьский ветер… Разогретым нянькам он нипочем. Но мамочкам, мамочкам, которые облачены лишь в хэбэшную рубашку да ветхий фланелевый халатик, – очень даже ощутимо: зима!
Справа высоченные и тяжеленные двери распахнуты на лестницу – оттуда несёт декабрем. Слева – такие же двери распахнуты, и тоже на лестницу, и оттуда несёт тем же декабрем… По этому декабрю носят детишек на кормления.
«Мамочки, душ принимать!» – зычно возглашает сестра-хозяйка, громыхающая тележкой с чистым бельём. Бродим по коридору в поисках душа. «Чего ходите? Вот он – душ!» – она показывает на умывальник. Единственный умывальник на всё отделение – прямо у распахнутой двери. «Разоблачайтесь!» Разоблачаемся. Стоим зябнущей шеренгой к «душу»…
И среди всей этой суматошной, и сюрной, и всё равно, несмотря ни на что, головокружительно счастливой жизни («Ксюша, Ксения, Аксинья!..») – неотступно: «Андрей Дмитриевич, Андрей Дмитриевич!..»
Потайная река скорби…
Господи, почему так совпало?
А в ночь перед похоронами рухнула зима. Крепкая и скрипучая, она рухнула, подточенная этой скорбной рекой.
Громыхала, тяжело постанывая, гроза, и лил дождь…
С покатых старомосковских крыш с шумом водопада съезжали толстые пласты снега и с грохотом падали вниз, в маленькие тёмные дворы. Молнии оранжево всполыхивали во мраке, скудно, поминально освещая этот развал, разлом… дождь хлестал неудержимо, скрипели за окном – чёрные на чёрном – деревья…
Эта ночь оплакивала Андрея Дмитриевича.
На следующее утро кормили своих детишек под траурные мелодии, которые лились – продолжением ночного ливня – из маленького репродуктора на сестринском столе…
А потом заглянул в палату доктор из реанимации и позвал куда-то Наташу-молчаливую. Вскоре она вернулась, легла на кровать и закрыла глаза. «Наташа, что случилось?» – Она не отвечала.
По коридору шёл наш палатный врач. Я догнала его. «Сергей Палыч, что с ребёнком Васильевой?» – «Умер», – сказал он. – «Как умер?!» – «Ну, как…» – он пожал плечами. Меня обдало холодом и ужасом восемьдесят пятого года… Стояла в коридоре и не знала, как войти в палату, и что сказать Наташе…
Вошла. Она стояла, застыв, у окна и смотрела в никуда огромными серыми глазами.
– Наташа, родная!
Мы обнялись и заплакали.
«Не раскрылись лёгкие, – сквозь рыдания говорила она. – Ждали, что раскроются… На третий день подключили аппарат, – оказалось, поздно…» – «Почему же они раньше его не подключили?!» – «Думали, сама справится… Говорили ведь: у вас крепенький ребёнок…» – «Наташа, милая, она вернётся! Ты слышишь? Твоя девочка вернётся к тебе!» – «Когда? когда?.. ведь мне уже тридцать…»
А вечером на кухне была большая пьянка. Нет, не поминки по Андрею Дмитриевичу и не поминки по Наташиному ребёнку, – а неудержимое веселье по местному поводу: отмечалась помолвка одной из медсестёр. То ли всерьёз, то ли это был обычный дежурный повод.
«Миленький, забирай нас отсюда!» – «Как – забирай? Тебе же швы ещё не сняли!» – «Здесь вспыхнула какая-то инфекция, то ли грипп, то ли стафилококк… Одним словом, завтра нас всех отсюда выгоняют. Швы снимут завтра же».
Я говорила с тобой по телефону с поста медсестры. Здесь было пусто: все веселились на кухне. Одна из медсестёр пыталась войти в нашу палату: она держалась за ручку двери, а её мотало из стороны в сторону, и она никак не могла дёрнуть двери на себя…
А потом, ближе к ночи, отключили горячую воду. Где-то прорвало, авария. Похолодели батареи. В палате вскоре стало по-зимнему, а в окно напирал ветер и распахивал фрамугу… В коридоре и вовсе люто.
«А как же детишки?» – волнуются мамочки.
«В детской тепло», – утешала патронажная сестра, но сама была в толстой кофте под халатом.
«Господи, хотя бы не попростужались! Скорее пережить эту ночь и домой…»
А на кухне всю ночь гудела пьянка…
Последнее утро. «Что это вы всё пишете и пишете?» – спрашивает меня Наташа-говорливая. «Письмо мужу». – «Письмо? Мужу?! – она будто не верит своим ушам. – Так вы же через несколько часов будете дома!» – «Но это будет уже другая жизнь. А я хочу ему написать ещё из этой…»
«В ту, первую ночь, когда узнала об Андрее Дмитриевиче, не могла уснуть. Мела метель… Думала об А.Д., молилась за него, молилась за нашу девочку… И было так больно и грустно: ну, почему, почему, Господи, так совпало?..
А теперь думаю: может, всё неспроста? Одна душа пришла на смену другой, которая довольно потрудилась, настрадалась на Земле и заслужила Неба… Может, это – счастье: то, что день Прощания стал и днём Встречи? Может, во всём этом огромный смысл: то, что в этот, именно в этот день мы подарили миру нашего ребёнка? Чтобы не образовалось пустоты…»
Иксик
Глава вторая
Дорога домой
Я – на переднем сиденьи такси, с охапкой цветов – зимние розы и гвоздики…
Вы – втроём – на заднем: ты держишь Ксюшу, завёрнутую в оранжевое одеяло, лицо твоё совершенно сумасшедшее от счастья. «Мне всё ещё не верится, – говоришь ты. – Что самое страшное позади…»
Ксюша, наш таинственный Иксик, тихо спит внутри оранжевого бутона…
Антон, мальчик мой задумчивый, то долго смотрит в окно… то коротко и смущённо взглядывает на сестру, такую ещё незнакомую, и, хотя и долго мы её ждали, но всё равно неожиданную; то быстро и нежно взглядывает на меня.
Повернувшись к вам, крепко держу его за руку. «Ты рад?» – «Рад», – отвечает он и опять – в окно…
Мы несёмся по бурным рекам, которыми стали после грозы и ливня городские улицы. Пахнет весной!..
Розами, гвоздиками, грозой и весенней распутицей встретила Ксению её Первая Зима. Такси влетает, вплывает на Сретенский бульвар. Наш бульвар!
– Крыша! – вскрикиваем мы почти одновременно и приникаем к туманным окнам… Здравствуй, Крыша! Это опять мы. А это – Наша Девочка!
Флюгерами, мансардами, башенками, голубями Наша Крыша приветствует нас! Она благословляет нас. Наша Крыша, которая обручила нас когда-то: обручила нас навсегда с нашей юностью и вручила нас друг другу…
Крыша огромного старинного дома, по которой мы бегали летними полнолунными ночами, по её сверкающему в лунном свете гребню… Балкончики и мансарды, и башенки, и флюгера – они помнят нас безнадёжно влюблёнными, отчаянно весёлыми и несчастными одновременно.
Когда это было?..
Фырча, как цирковой морж, такси несётся по декабрьской реке, вышедшей из берегов… Эти бульвары помнят нас молодыми. Эти мостовые. Эти деревья. Антон: «Да вы и сейчас не старые!» Ну, разумеется! Мы самые молодые и самые сумасшедшие родители! Иначе бы у четырнадцатилетнего Антона, семнадцатилетнего Саши и двадцатилетней Анюты не появилась бы младшая сестра. (Впрочем, Анюте, пока я лежала в роддоме, исполнился двадцать один. И хотя не я рожала Сашу и Анюту – но всё равно они НАШИ общие дети).
«А вон историческая телефонная будка!» Антон: «Чем же она историческая?» – «Однажды ночью, в июне, совершенно белой ночью, белой от луны и сиреней, папочка от избытка чувств влез на эту будку, сидел на ней и болтал ногами… А милиционер смотрел на нас и смеялся!»
– И сколько же вам было лет?
– Ровно столько же, сколько сейчас. Минус восемнадцать.
Действительно, когда это было?
Это было ВЧЕРА.
На окраине Москвы, неподалёку от Северного Речного вокзала, на нашей окраине, именуемой – Речвок, у нашего дома, тёмно-синего в тумане, отфыркиваясь, такси причалило к мокрой панели. У подъезда – никого. Прекрасно! Суеверно боясь сглазу, все долгие месяцы ожидания Иксика я избегала встреч с соседями. Никто в нашем четырнадцатиэтажном многолюдном доме не знал о том, что я ЖДУ. И сейчас любопытные взгляды не простреливают оранжевое одеяльце. Слава Богу!
Выходим на тротуар. Голова кружится от свежести… «Антоша, подержи!» – ты протягиваешь Антону Ксюшу, тебе надо расплатиться с шофёром. «Ой!» – говорит Антон и смущённо подставляет руки корытцем. Он стоит с этим невесомым свёртком, высокий, тонкий мальчик, с растрёпанной охапкой тёмных волос и детским улыбчивым ртом. Вокруг плещется туманный сырой океан… Ярко сияет оранжевый бутон…
Дома нас встречает моя мама – дважды бабушка. «Наконец-то! – говорит она. – Наконец-то я дождалась свою внучку. Столько лет!..»
Она берёт на руки долгожданную пришелицу и восклицает: «Копия ты!» – «А по-моему, копия Антон. А лоб – папин. Философский. Вообще-то, она похожа на всех нас». «Вовсе ни на кого она не похожа», – возражает Антон. «Она похожа на себя. На Иксика!» – говорит папа.
Дом нас встречает запахом безумной чистоты, сверкающими полами, невероятным отсутствием пыли. Неужели это возможно в нашей бумажной писательской норе? «Мы старались, – говорите вы, смущённые моими горячими похвалами вашей доблести. – Втроём, не покладая рук…»
Дом встречает нас ещё одной, вашими стараниями сотворённой, комнаткой! Была квартира однокомнатной – стала двухкомнатной. «Отличная была у тебя идея», – говоришь ты.
Получилось действительно здорово. Нежная, как августовский день на закате, штора разделила комнату на две. И там, где прежде стоял старый работяга муфель, где громоздились коробки с керамикой и ящики с крымскими камнями и колючками, где возвышались, напичканные творческой пылью, башни папок с рукописями, – теперь здесь лучезарное сверкание… И – в этом сверкании – кроватка! Ожидающая свою маленькую хозяйку.
У кроватки – тюльпаны! Тюльпаны в декабре!.. «Милый, откуда?» – «Ночью, у какого-то мужичка на углу».
Наш дом, наша маленькая квартирка, наша обновлённая вселенная излучает волнующие ароматы НОВОЙ ЖИЗНИ… «Хорошие мои, как вы отлично всё устроили!» – «Правда, тебе нравится?» – «Ещё бы!..Чувствуется, как вы нас ждали!»
Распелёнываем Иксика… (Нет, совершенно не помню этого первого пеленания! Помню лишь своё волнение, свои непослушные, забывшие, как это делается, руки). «Ничего себе, опытная мама!» – изумляюсь я сама себе. Оказывается – всё, как в первый раз! Хрупкое, как у неоперившегося птенца, тельце, к которому боязно прикоснуться: кажется, в нём всё так непрочно! Гноящийся пупок, кровоточащая попка – наследие «фирменного» роддома. (Пупок мы будем лечить целый месяц, с попкой тоже придётся повозиться, чтобы зажила. Такое впечатление, что детку вообще ни разу не перепелёнывали и в последний момент отодрали грязную пелёнку прямо с кожей!)
Потом Ксюша водружается в свою кроватку! Подходит робеющий Антон. «Прикоснись к ней». «Ой, что ты! Боюсь…» И тогда я беру его упирающуюся руку, ласково притягиваю её к Ксюшиной лапке (она действительно похожа на птичью лапку), – и… крошечные пальчики цепко хватают Антона за указательный палец. На одной фаланге Антонового пальца – четыре Ксюшиных.
«Ну, вот и поздоровались, – говорю я. – Ксюша, это твой братец. Антончик, это твоя сестрица». «Ужас, какая маленькая!»
И – завертелось волшебное колесо! Которому вертеться ни один день, ни один месяц…
Кормления—пеленания—кормления—пеленания—купания —пеленания—кормления—гуляния—кормления—пеленания…
Первая ночь дома
Всю ночь лил дождь, и она спала. Спала, не просыпаясь, не издавая ни шороха, ни звука. А я всё равно не спала, не в силах воспользоваться этой короткой передышкой перед долгим марафоном. Всю ночь прислушивалась к её дыханию. А оно было неслышным, как у птенца. То и дело вставала и подходила послушать.
Облако прохлады над кроваткой!.. Дочка моя ещё не могла надышать, обогреть пространство вокруг себя. И под одеялом у неё было прохладно. Внутри прохладнее, чем снаружи.
Господи, какая же она ещё маленькая! А зима – только в начале…
Цепь чудес
Вчера, когда я вернулась из роддома с малышкой Ксюшей, – мой сын подарил мне цепочку. Сделанную его руками в те дни и вечера, когда решалась наша с Ксюшей судьба.
Почти две недели мы были в разлуке. – Самая долгая разлука за всю нашу жизнь…
Эта цепочка сделана из обычной медной проволоки, но она насыщена такой силой любви и ожидания, что кажется, будто сделана из самого драгоценного металла.
В цепочке семьдесят семь звеньев. Семьдесят семь обращений ко мне и – к Небу…
Я надела её и едва не разрыдалась. Так остро я ощутила неразрывность связи с моим мальчиком.
…А под утро, когда все в доме спали, всё моё драгоценное семейство: мой муж, мой сын и моя дочь, – я не спала и придумала название Антошиному подарку: «Цепь чудес».
Лежала в этой блаженной предутренней тишине, наполненной дыханиями моих любимых, и думала о том, что вся моя жизнь – это непрерывная цепь чудес…
Утром, за чаем. (Господи, неужели мы опять все вместе, и опять, как всегда, вместе пьём чай?! Ещё неделю назад это казалось недостижимой мечтой…)
«Я хотела бы вспомнить семьдесят семь чудес мой жизни», – говорю я.
– Ну, три чуда – известно какие… – смущённо улыбается Антон.
Он угадал. Три самых больших чуда – вот они, рядом со мной.
– Вспомни – и напиши повесть, – говорит Гавр.
– Может, когда-нибудь и напишу…
…Я держу в руках Цепь Чудес, перебираю её сверкающие звенья, как чётки, перебирая в памяти чудеса своей жизни – как молитовки… Пятьдесят два чуда я уже вспомнила. Конечно, я вспомню ещё двадцать пять чудес; если не сегодня, так завтра, или – в канун следующего Нового года. Может быть, к тому времени я даже напишу книгу. Хотя такую книгу надо писать на закате жизни.
А пока… Я надеюсь, чудеса не кончаются.
А пока – меня призывает к себе Ксюша, а вокруг вьётся Антончик в ожидании, когда я уступлю ему компьютер…
Цепь Чудес не прерывается!
…Вдруг услышала голос моей дорогой крёстной – из её далёкого далека: «Нуш, в твоей жизни всё – по закону чуда!»
Милый Иксик…
Иксик, милый Иксик! Слышишь ли ты меня?.. Помнишь, как ты был дельфинчиком и плескался в океане? В тёплом, ласковом океане…
Ты узнаёшь эту музыку, Иксик? Эту мелодию, которая звучала ТОГДА – когда мы с тобой были ОДНО. Совсем недавно это было. Это было – вечность тому назад.
Иксик, я не могу тебе объяснить, почему мне так грустно. Ведь всё сбылось. Только сверкающая млечная тропинка перерезана… Необратимо.
Но ведь ты узнаёшь эту музыку, Иксик? Ты всегда будешь её помнить? Эту звёздную мелодию, под которую ты так весело плескался в своём океане… Когда мы с тобой были – одно.
О, как я помню эти твои кувыркания! Эти весёлые кульбиты, этот лёгкий бег по волнам, эти нежные постукивания (головкой или пяточкой?) – через тонкую стенку, разделяющую наши миры…
И вот – свершилось. Ты – в моих руках, крошечное сероглазое существо. Это ты там плескалась? Ты резвилась по ночам, не давая мне спать?
Это – ты.
Так почему же лицо моё мокро от слёз, и сердцу больно?
Ты не оставишь нас?.. И твои глазки будут всегда смотреть на нас, и ты всегда будешь озарять нас своими милыми улыбочками?..
Как мучительно наше расставание: расставание во имя встречи. Каждый мой атом тоскует о том времени, когда мы с тобой были ОДНО.
Каково же тебе, моя милая? Мой маленький дельфинчик, вырванный из тёплых волн родного океана… Я ждала этого дня – и то не могу прийти в себя. Ты же – не ждала, не ведала… Каково тебе, моя маленькая пришелица из вечности? Моя сероглазая инопланетянка…
Ты узнала эту мелодию, узнала! Нашу-с-тобой музыку. Музыку той жизни, когда мы с тобой были одно…
Каждый день я ставила на проигрыватель старую любимую пластинку Поля Мориа. Это был условный знак, пароль. Я посылала эту мелодию в глубины твоего космоса, – и ты неизменно отзывалась… Вижу по твоим глазам: ТЫ УЗНАЛА. Вспомнила, узнала.
Тихонько кружусь с тобой по комнате…
Всматриваюсь в твоё лицо… Оно – такое ещё В СЕБЕ (Господи, ведь тебе всего семь дней!) – твоё лицо при первых же звуках НАШЕЙ МУЗЫКИ преобразилось.
Ты одна можешь понять, о чём я грущу…
Но когда ты приникаешь к моей груди – мы опять ОДНО.
Ни за что не променяю наши кормления – на облегчённые: из бутылочки. Наши долгие, наши космические кормления, по полчаса, по сорок минут, с твоими засыпаниями и просыпаниями, с моим истомлённым зависанием, замиранием над этой звёздной, тихо посапывающей, старательно почмокивающей бездной…
Каждые два часа дом оглашается голодным криком нашей детки. И ночью – тоже. Жизнь превратилась в сплошное кормление.
«Устала, милая?» – «Блаженствую!» – «Но ведь устала же?» – «Конечно, устала. И всё равно блаженствую…»
…Когда-то, в ПЕРВЫЕ ДНИ, были кормления мамины и – кормления папины: из бутылочки. Через раз. Потому что молочка у мамы было – жалкие капли, и оно не успевало приходить. Папа гордился. Папа шалел от счастья, когда крошечная, как куколка бабочки, Ксюша, лежала у него на коленях и сосала из бутылочки.
Но дочка очень быстро уловила разницу между бутылочкой и мамой. И – предпочла маму! Маму, которая плакала от отчаянья, что ей нечем кормить детку. А детка кричала и требовала маму, маму, маму! Восемь раз в сутки – МАМУ!
И – молочко стало приходить на этот требовательный зов из каких-то неведомых глубин…
Кончились папины кормления. К великому папиному огорчению. Но – и к великой папиной гордости. «Ты такая замечательная мама!» – говорит он. «Ты мне это скажешь через год», – отвечаю я. «Боже мой, неужели ты собираешься кормить ЦЕЛЫЙ ГОД? Ведь всего только десять дней, а ты уже падаешь от усталости. Хотя бы месяц тебе продержаться!» – «Ничего, с Божьей помощью выдержим…»
(Мы и не подозревали, что продержимся не только целую вечность Первого Года, но и ещё два месяца сверх этой вечности!)
Три часа декабрьской ночи. «Уа-уа!..» Ты кладёшь рядом со мной на подушку разгорячённого сном, нетерпеливо ищущего маму Иксика – и… Стыковка в космосе произведена успешно.
«Ну, как, причмокнулась?» – «Причмокнулась…»
НЕ ЗАБЫТЬ:
Иксик в руках у папы. Иксик, дрыгающий голыми ножками, – в папиных ладонях. Весь (со всем своим дрыганьем!) уместившийся в двух папиных ладонях, как в тёплой раковине…
Вот какой крошечный Иксик.
«А это пришёл наш братик. Он чем-то огорчён. Нет, он просто задумчивый…»
Он садится на краешек тахты, на которой я пеленаю его сестру, и смотрит на неё долго и грустно.
– Такая маленькая… – сокрушённо говорит он. – Разве у нас с ней может быть что-нибудь общее в жизни?..
– Это, Антончик, от нас ото всех зависит, и от тебя тоже: будет ли у вас общее. Конечно, будет. Должно быть.
– Что?
– Жизнь. Сама жизнь. И ты для Ксюши будешь очень много значить.
– Откуда ты знаешь?
– По себе знаю. И не только по себе. Старший брат для маленькой сестры – главный авторитет. Главнее, чем родители. Она тебе будет рассказывать о том, о чём не расскажет нам. Родители всё-таки всегда немножко зануды в силу своего возраста… И потом: девочка, у которой есть старший брат, чувствует себя намного защищённее, увереннее.
– Да, я заметил: девчонки всегда хвастают: а у меня есть брат, у меня есть брат!
– Мне всегда не хватало брата. Даже и сейчас, хотя это и странно, может… А когда маленькая была, я его себе придумывала, ждала его, писала ему стихи…
– Ты у нас, мама, вообще романтическая натура. А скажи: почему у Ксюшки разные ушки?
– Понятия не имею. Наверное, Тот, кто лепил эти ушки, никак не мог решить: какое всё-таки лучше?
Мы смеёмся. И – опять вздох:
– И всё-таки ужасная разница в возрасте!
– А у нас с тобой ужасная?
Ты задумываешься. Пожимаешь плечами:
– Да вроде нет… Я так не ощущаю.
– И я не ощущаю. Так почему же у вас с Ксюней – ужасная? Если у нас с тобой двадцать четыре года, а у вас с ней всего четырнадцать!
– Ну, ладно. Поживём – увидим…
Первым нас посетил Юрий Михайлович. Наш семейный врач, наш любимый доктор, которого мы между собой ласково зовём – Юмих. Скоро четыре года, как он опекает нас. Уже не просто врач – друг.
…Все долгие и трудные месяцы ожидания Иксика он приходил по первому зову. Снимал боль. Разгонял страхи. Заряжал оптимизмом. Как будто подключал к невидимому, щедро бьющему источнику… И всё это – «мановением руки». Руки у Юмиха замечательные! Они «видят» лучше рентгена. А от ладоней идут лучи горячей энергии!..И – целительнее всяких лекарств – спокойный, ласковый голос: «Посмотрите мне в глаза. Улыбнитесь! Вот так. Всё будет хорошо. Вы меня слышите?»