Гремучая смесь. повесть, рассказы

А еще Иван, сам того не зная почему, вспомнил о барине. Барин-то, он мало того, что в возрасте преклонном, он кроме как книжками учеными, более ничем не интересуется, почитай круглые сутки за ними просиживает.

Что он там, с книжками этими делает, Ивану совершенно непонятно. Если их все читать и читать постоянно, то голова лопнет. Это как, например, в бычий пузырь наливать да наливать воду, без меры. Насколько-то, пузыря этого, конечно же хватит, но потом он, от воды в него поступающей, обязательно лопнет и превратится в лохмотья. Так и с головой барина. Да можно сказать, что она уже у него лопнула, потому что барин тот на свою супругу, барыню, внимания мужского совсем не обращает. Может быть сил для этого не выделено, все силы в голове находятся, а может быть книжки эти всё в барине перепутали – то, что было снизу, стало сверху и наоборот.

Правда, Иван такими мыслями себя особо не отягощал, ни к чем, мол, это. Если часто и много думать, можно в такого же, как барин превратиться, а оно ему надо? Ему и так хорошо!

Он был уверен, что никаких французских языков, пианин и танцев всяких разных, на самом деле вовсе не существует. Все это с людями происходит исключительно потому, что они не работают, а только и занимаются тем, что с жиру бесятся.

На этот счет у Ивана существовала не то, чтобы теория, а твердое убеждение. Он считал, языки все эти, французские, и пианины с танцами, есть ни что иное, как результаты болезни, которой человек в обязательном порядке заболевает, если в своей жизни ничего не делает, а только, например, книжки читает, как его барин. Мол, зараза это такая, но лекарство от нее есть – работать не покладая рук. Тогда времени, на то, чтобы с жиру беситься, вовсе не останется и с человеком будет все хорошо, как с Иваном. Мол, посмотрите на того же барина и на Ивана и сравните, а если не верите, спросите у барыни.

Своими мыслями по этому поводу, Иван ни с кем не делился и не потому, что боялся быть непонятным, а то и высмеянным. Просто-напросто он было уверен, что каждый трудовой человек думает точно так же, как он. А что до тех, которые болезнью этой уже заразившиеся, так до них ему дела никакого нет, сами заразились, пусть сами и лечатся.

Но настроения Ивану такие мысли совсем не портили, а скорее совсем наоборот. Выходило, что человек он мало того, что молодой, да из себя видный, так еще и человек здоровый, а это немаловажно.

Он собирался поработать в городе еще лет пять, не больше, и вернуться в деревню с тем, чтобы обзавестись хозяйством и работать на земле. Работу в городе Иван не воспринимал как что-то серьезное, как то, чем серьезный человек должен заниматься всю свою жизнь. Человек без земли и без хозяйства, считал он, это как трава, что посередине дороги растет. Каждый волен на нее наступить, проехать по ней, а то и, прости Господи, нужду справить.

Совсем другое дело, когда человек при земле и при хозяйстве, вернее, земля с хозяйством при нем. Вот это и есть настоящий человек. Не какая-то там травиночка на дороге, а могучий дуб в лесу, среди себе подобных. Такому, почитай, никакая буря не страшна, потому что много их в том лесу, таких как он, и что вместе они – сила, сладу с которой нет и не существует.

Дом родительский он поправил еще в прошлом году, да что там поправил, почитай, заново отстроил. Теперь оставалось дело за малым: обзавестись животиной домашней, купить инвентаря, Ивану очень нравилось слово, инвентарь, для работы на земле потребного ну и конечно же, жениться.

Если с живностью и с инвентарем Ивану было все предельно ясно и понятно, например, он уже знал, какой масти у него будет лошадь, то с будущей женой ясности никакой пока не было.

Можно было конечно взять в жены одну из тех девиц, с которыми ему время от времени было хорошо, но Иван пойти на такой шаг не мог.

Если девица еще до свадьбы начала к себе парней допускать, считал он, то толку для семейной жизни она совершенно не представляет. И дело даже не в том, что помимо него у нее был кто-то и что в дальнейшем, уже будучи замужней бабой, она будет благосклонна не только к мужу, но и к другим представителям мужеского пола. Основное, что не нравилось Ивану в таких девицах и в их поведении, так это ветреность характера и непостоянство, а это, как считал Иван, чуть ли не главный враг для крепкого хозяйства и семейной жизни.

Взять ту же Марью, что рядом лежит и посапывает. Хороша девка, ничего не скажешь. Опять же, отец у нее, дядя Кондрат, хозяин крепкий, а значит и приданое за ней хорошее даст. И что Марья, Иван это точно знал, кроме как с ним, больше ни с кем на сеновал не ходит, тоже, вроде бы как плюс, но, на самом деле – сплошной минус. Вот если бы она с Иваном, да на сеновал, до свадьбы, ни в какую, тогда Иван насчет Марьи-то призадумался бы. Тогда бы он в ней твердость и постоянство характера увидел, как раз то, что для его будущей семейной жизни и хозяйства его крестьянского, крепкого надобно.

А поскольку этого в Марье не наблюдалось, ничего не поделаешь, пусть ищет свое бабье счастье с кем-нибудь другим, глядишь, и найдет. Но расставаться с ней Иван покуда не собирался. Зачем тратить время на поиски другой, такой же непостоянной? Хотя очень даже можно, но это лучше делать в городе, там попроще, потому что народа побольше.

Иван, будем говорить так, слегка увлекся своими мыслями, которые увели его далеко в сторону от основной мысли, которую он и начал думать, когда проснулся. А мысль та была хоть очень даже простая, зато лучше всех других мыслей делала настроение не то, что хорошим, а таким, что лучше не бывает.

Самая эта простая мысль напрямую говорила Ивану о самом главном его счастье, о свободе, которой он сейчас обладал в полной мере и которой наслаждался. А именно: молод, недурен собой, силы что там, что там, имеются и очень хорошо имеются. Денежки тоже имеются и с каждым годом их становится все больше и больше, ну и конечно то, что неженатый еще, потому как сам себе такое определил. Как хозяин во всем и в своих поступках тоже, Иван определил себе срок, когда ему надлежит жениться и отступать от этого не собирался.

А пока что, свобода, причем, свобода полная, в твоих руках и в твоем организме. Бери ее, да хоть ложкой ешь, а хочешь, так через край пей, наслаждайся, одним словом. И никто поперек слова не в силах сказать, потому как только Иван, сам себе хозяин и никто другой больше.

– Не спишь? Меня ждешь? – Марья повернулась к Ивану и впилась в его губы поцелуем.

Во время поцелуя и после него, а потом опять во время поцелуя и поцелуев, они занялись тем, что силы свои, молодые и нерастраченные, друг к дружке стали применять…

А когда вдоволь наприменявшись этих сил, откинулись в разные стороны, чтобы отдышаться, с улицы послышалось:

– Марья! Скоро вы там? Долго вас ждать, что-ли?

– Сейчас идем! Подождите! – крикнула Марья.

Причем, «подождите» было произнесено, как «подождете», но Иван этого не заметил. А сама Марья, как ни в чем ни бывало, села и принялась расчесывать волосы.

– Кто это? – прошептал Иван.

– Батюшка мой, с матушкой. – совершенно спокойно и можно сказать, даже как-то скучно, сказала Марья.

Иван сполз с сеновала, подкрался к двери и посмотрел в щелку, не иначе как на этот случай, специально в двери предусмотренную. То, что он увидел, подкосило бы не только его ноги, но даже ноги былинных богатырей, таких как, Илья Муромец или Алеша Попович, например.

Напротив сарая, в котором сеновал располагался, стояли, причем, не кричали и не ругались, а стояли совершенно спокойно и выходит, что дожидались: дядя Кондрат и почему-то с дробовиком, дед Филипп, отец дяди Кондрата. Тот почему-то держал в руках вилы. Щелка узкая и видно не ахти как, но Иван рассмотрел, что помимо них, собралась почитай вся Марьина родня. Чуть поодаль стояли односельчане, человек десять, не иначе как самые любопытные, из тех, которых на белом свете интересует все и в первую очередь.

Но больше всего Ивана впечатлили: дядька Архип, брат дяди Кондрата и тетка Прасковья, мать Марьи. Первый стоял, просто стоял, и ничего в руках у него не было. Да ему и не надо ничего в руках держать. Дядька Архип был до того здоровый мужик, что, например, мог запросто через коленку оглоблю сломать, а уж такие мелочи, как ударом кулака быка-трехлетка с ног свалить, никто в деревне за чудеса не принимал и не обращал на это внимания. Говорю же, дядька Архип был до того здоровый, что круглый год ходил босиком. Все это происходило потому, что на его ножищи ни одни сапоги не налезали, малы были, а носить лапти он категорически отказывался.

Но дядька Архип, по сравнению с теткой Прасковьей выглядел такой мелочью, что и сравнивать смешно. А смешно потому, что она, мать Марьина, держала в руках икону и тоже спокойно ждала.

Вот такого удара, точно, никто не выдержал бы. Иван тоже не выдержал, не оказалось у него в голове сил, для такого случая предназначенных.

– Чего это они? – опять шепотом спросил Иван.

– За нами пришли. – Марья закончила расчесывать волосы и теперь заплетала их в косу.

– Зачем?

– Как зачем? – удивилась Марья. – Благословить нас и под венец свести.

– Какое благословление?! – теперь уже не прошептал, а прохрипел Иван. – Какой венец?

– Как какой? Самый обыкновенный, тот, что в церкви находится. Свадьба сегодня.

– Чья свадьба?

– Наша. Чья ж еще?!

– Так несогласный я. Не было у нас такого уговора.

– Так давай уговоримся. – спокойствию с которым говорила Марья, наверное мог бы позавидовать памятник, на лошади, тот самый, который Иван в городе видел. – Но если ты несогласный, что ж, насильно мил не будешь, иди тогда, откуда пришел. Только знай, это так, на всякий случай, если конечно живым через мою родню прорвешься, что староста уже за полицией послал, скоро подъедут.

– А полиция зачем? – не иначе с Иваном сейчас случилось тоже самое, что и с барином. Только у барина все поменялось местами из-за книжек, а у Ивана от всего того, что сейчас происходило.

– То, что свою честь девичью не сберегла, я как-нибудь переживу. А вот то, что ты сено у нас воруешь, пережить не в состоянии. Сеновал-то наш, али забыл?

– Какое сено? – лучше б уж Иван книжек умных начитался, чем такое. – Зачем оно мне?

– Как зачем? – похоже, Марья свято верила в то, что говорила. – Цыганам продавать. У них лошадей много, они любят сено покупать…

Когда Марья в первый раз вернулась под утро с сеновала, где провела ночь с Иваном, то была сразу же отловлена отцом, пару раз получила вожжами по спине и по заднице, и препровождена в дом.

– Ну, бесстыжая! – отец, он же, дядя Кондрат, уселся напротив Марьи, через стол. – Ты что же это нас с матерью позоришь?!

Словно в подтверждение того, что на ее голову свалился такой позор, что жить никакой мочи нет, мать Марьи, тетка Прасковья, завыла в голос.

– Цыц, дура! – прикрикнул на нее отец. – Болотное племя! Чуть что, так сырость да трясину разводить! Рассказывай!

– Что рассказывать? – прошептала Марья и вся покраснела.

– Все рассказывай! – прикрикнул на нее отец. – Али по вожжам соскучилась? Это я мигом устрою!

И Марья рассказала, как понравился ей Иван, по ее меркам, давно понравился, девчонкой еще была. Да что там понравился, влюбилась она в Ивана, по уши влюбилась. И вот теперь, когда в силу и в цвет вошла, решила она таким вот образом, через сеновал, отвадить Ивана и от барыни, и от других девок.

Рассказала, как бегала и подглядывала за ним, когда тот с другими девками песни пел, да хороводы водил, а с некоторыми из них и на сеновал наведывался. При этом Марья вся аж огнем горела от злости. Причем, на Ивана она злилась за то, что тот с другими девками шашни водит, а на себя за то, что мала еще, рано ей на хороводы, да на сеновалы ходить.

А этим летом, не то, чтобы не стерпела, а почувствовала в себе силу, которая сможет Ивана от других девок отвадить и к себе накрепко привязать. Другого способа, как сеновал, она не знала и не представляла, поэтому, когда после недельного знакомства, в виде частушек-шуток-прибауток, Иван позвал ее на сеновал, сразу же согласилась.

О том, что будет после, Марья не думала. Для нее на тот момент, самым главным было привязать Ивана к себе и покрепче привязать, а лучшего способа, чем сеновал, не существовало, или вы знаете какой-то другой?

Конечно же Марья хотела замуж за Ивана, но как это сделать, не знала и не представляла. Поэтому, со свойственным любой женщине легкомыслием, а может быть наоборот, мудростью, решила пока ничего не предпринимать, мол, там видно будет.

– Да уж, задала ты мне задачу, доченька-кровинушка. – отец уже не злился и не кричал, а сидел и мял бороду, не иначе как думал. – Да цыц ты! Кому сказал?! – это он жене, которая продолжала выть, правда, не так громко, как в самом начале.

«Дура девка, хотя и сообразила верно. – глядя на дочь, думал дядя Кондрат. – Иван, жених завидный. Ничего, что у него из родни никого нету. Зато как ловко он все общество вокруг пальца обвел, с солдатами! Такое не каждому под силу, здесь ум и хитрость нужны и немалые. Выходит, что у Ивана они имеются. Это хорошо, ум с хитростью в хозяйстве завсегда потребны. Без них одна дорога, – сума через плечо, и: „Подайте люди добрые“. Опять же, в городе зимой работает, деньги зарабатывает и слышал я, что в деревню хочет вернуться, хозяйством жить. Это хорошо, и много раз хорошо. Что ж, выходит, права Марья, хоть и дура. Лучшего мужа для нее вряд-ли сыщешь. Только она, в силу своей дурьей дурости, о любви думает. Ну да ладно, это пройдет. А если и не пройдет, то даже лучше будет».

Говорят, браки, ну или если по-другому как-то назвать, неважно, заключаются на небесах. Как бы не так! В крестьянской избе они заключаются, за добела выскобленным столом. А вообще-то, может быть и правда, что на небесах, просто у Ивана случай уникальный получился. Судьба его была решена, не где-то там, а здесь, на земле нашей, грешной.

– Ладно. Хоть ты и дура, – теперь уже совсем спокойно и даже весело, сказал отец. – но дочка рОдная, никуда не денешься. Слушай, что тебе надо будет сделать…

– Ну что ты? Спужался? – Марья заплела косу, повязала платочек, иными словами, привела себя в порядок. И теперь, обхватив его правую руку своими руками и положив голову на плечо, почти нашептывала. – Мне самой страшно. Это когда в одиночку, тогда страшно, а если вместе, то не страшно. А мы с тобой вместе. Ведь правда?

Ивану было, как бы это помягче сказать, не до Марьи, чтоб ее искорежило. От всего только что случившегося, тошнило Ивана, самым натуральным образом тошнило.

Говорят, когда происходит сотрясение мозга, тоже тошнит. Видать у Ивана, от всего произошедшего, как раз и случилось сотрясение мозга, других причин для тошноты не наблюдалось.

«Вырваться отсюда не получится. – несмотря на тошноту лихорадочно соображал Иван. – Они все меня будут на дядьку Архипа загонять, а к тому если попадешь в руки, все – пиши пропало. Переломает всего, ни одной целой косточки не оставит. Надо что-то делать. Что делать?!»

– Я тебе хорошей женой буду. – продолжала нашептывать Марья.

«Вот ведьма, взялась на мою голову. Какая жена? Рано мне жениться еще, не все еще сделал, как задумал. И если уж жениться, то не на тебе, дура».

– Я тебя люблю и всю свою жизнь любить буду. – дальше Марья принялась рассказывать как давно и как сильно она его любит, как подсматривала за ним, когда еще девчонкой была и как ревновала его и как готова была прибить что его, что девок этих, бесстыжих.

Может быть Иван все это и слышал, кто знает, но значения сказанному не придавал, не до этого. Сейчас для него было самым главным, живым и невредимым отсюда вырваться.

«Господи, помоги. – почти молился Иван. – Если поможешь мне уйти отсюда целым и неженатым, как приеду в город, самую большую свечку тебе поставлю, клянусь. Сегодня же надо в город уезжать, сегодня же…»

– Я тебе детишек нарожаю, много. И по хозяйству я все могу и в поле управляюсь. Ты не смотри, что во мне росточку немного, я здоровая и сильная.

«Какие детишки?! Какое поле?! Мне еще пять лет в городе работать, какая семья?! Вот дура, так дура, аж противно!»

– Батюшка за мной хорошее приданое даст. – не унималась Марья. – У тебя живности домашней нету, так он всю живность за мной дает, кроме коня. Он сказал, что коня мужик сам должен покупать, потому как, поскольку конь в хозяйстве – первый помощник, ему и выбирать помощника. А еще он за мной тысячу рублев деньгами дает.

Тут Ивана перестало тошнить, не иначе как о приданом услышал. Услышать-то услышал, но не позарился. Марья, сама того не понимая, выход из сложившегося тупика ему подсказала.

«Значит, делаю так: пусть думает и все думают, что на приданое ее клюнул. Приданое и правда, неплохое, но рано мне, рано! Соглашаюсь, значит. Едем в церкву, якобы венчаться. А церква-то на пригорке стоит! От нее, к речке, очень даже крутой спуск получается. Вот туда я и ломанусь. Только бежать надо будет во всю прыть, не притормаживать, даже кубарем катиться, если что, ничего страшного. Пока опомнятся, сообразят что к чему, я уже у речки буду. Да и вряд-ли они под горку побегут с такой же прытью как я, остерегаться будут, а я не буду. Потом речку переплыть и прямиком на станцию, только не на ближнюю, на другую, ту, что подальше. На ближней меня в первую очередь отлавливать будут, а там не догадаются.

Можно конечно к барыне, но нет, не годится. Спрятать-то она меня спрячет, так родня Марьина усадьбу окружит, вон их сколько, и тогда все по-новой начинать придется. Да, пусть думают, что я на приданое купился. Еще посмотрим, кто кого. От солдатчины ушел, и от вас уйду».

– И в город я за тобой поеду. А как же?! Господь велел, куда муж, туда и жена, как нитка за иголкой. – тут любой догадается, что Марья, не дожидаясь венчания, уже считала себя женой, как перед Богом, так и перед людьми. – Мне дядька Федор рассказывал, какие в этих городах непотребства творятся…

«О чем он мог ей рассказать? Он, на своей одной ноге, дальше уездного, нигде не был, наверняка! Трепло! Надо будет ему вторую ногу выдернуть!»

– Там, он говорит, похабные женщины прямо среди бела дня на мужиков вешаются. А ты мой и только мой. Никому тебя не отдам! – Марья сильнее прижалась к Ивану. – Опять же, за тобой и уход, и догляд нужен. Кто тебе поесть приготовит да постирает? Придешь домой, а там все чистенько и приготовлено все, и я тебя жду-дожидаюсь.

«Так она, похоже, еще и ревнивая! От такой бежать надо, иначе жизни не даст. Какой дом? Опомнись, дура!»

– А мы комнатку снимем, маленькую. – как бы читая мысли Ивана, хорошо, что не все, продолжала Марья. – Нам большая и ни к чему. Зачем деньги тратить? Мы на них лучше что-нибудь полезное в хозяйство купим. А я тебе и на работу обед носить буду. Пусть все завидуют. Потому что я твоя жена, а жена должна следить за мужем, чтобы перед людьми не стыдно было. А то скажут, что же это ты за хозяйка такая, если у тебя мужик неухоженный и голодный ходит?

– Ну, долго вы там? – донеслось с улицы. – А то батюшка серчать будет.

– Одежку принесли? – не снимая головы с плеча Ивана, получается, прямо ему в ухо, закричала Марья.

Иван от неожиданности и от сильного Марьиного голоса, да еще прямо в ухо, аж подскочил:

«Да она, кажись, еще и придурочная. Хлебну я с ней горюшка, ой хлебну. Бежать надо, бежать, бежать, бежать, но не сейчас…».

– Принесли, принесли.

В дверь сарая робко и даже можно сказать, деликатно, постучали. Марья спрыгнула с сеновала, подбежала к двери, приоткрыла ее, взяла одежду и сразу же ее закрыла.

– Давай переодеваться, люди ждут и батюшка сердится, слыхал? – и принялась, нисколько не стесняясь Ивана, раздеваться.

– Ты бы хоть мне постеснялась. – невольно вырвалось у Ивана.

– А что мне тебя стесняться? – затараторила Марья. – Жена мужа стесняться не должна и не обязана. Перед кем, как не пред мужем мне раздеваться? Больше не перед кем! Одевайся, давай. Держи свой костюм.

«Видать крепко я ее занозил. Во дела! Господи, помоги! – Иван взял протянутый Марьей костюм. – На плечиках, чтобы не помялся, как у барина. Это что же, они для меня новый костюм купили? Наверное, дядя Кондрат из приданого вычтет».

Иван тоже принялся одеваться, а куда денешься?! Пиджак, штаны, да и рубаха, оказались не из дешевых:

«Не поскупились, мать их! Не барская одежа, конечно, но и не крестьянская. Скорее, купецкая. Ну да ладно, дареному коню, как говорится. Хотя, к каким чертям, дареному? Наверняка дядя Кондрат из приданого вычтет. Я бы вычел…»

Вершиной Иванова свадебного наряда были сапоги. Хоть и предстояло находиться им на Иване в самом низу, по своей красоте и фасонисости, они безусловно были на самом верху. Мало того, что хромовые, других и быть не могло, так еще и бутылками. Если говорить барским языком – последний писк моды, хоть и купеческо-крестьянской.

– Какой ты у меня красивый! – глядя на Ивана прошептала Марья, затем подскочила к нему и впилась жадным, прямо-таки каким-то ненасытным, поцелуем. И тут же. – Мы готовы!

«Точно, чекнутая. – подумал Иван прочищая ухо после Марьиного крика».

На улице все уже было приготовлено. Сначала, как водится, Иван с Марьей подошли под родительское благословление. А пока шли, Марья успела прошептать:

– Насчет одежки ты не беспокойся. Сестра моя, Катька, ее соберет и домой отнесет. А после я все постираю и отглажу, лучше нового будет, залюбуешься.

Ясно дело, благословление было получено, хоть мать, тетка Прасковья и всплакнула, а отец, дядька Кондрат, хмурился. Но ничего, не поделаешь, родителям положено так себя вести. Да и как же иначе, если пришел, наглец и подлец, и увел доченьку-кровинушку-красавицу из родительского дома в свой дом, в котором еще неизвестно что и как будет. Разумеется, но это так, для того, чтобы все было по-честному. То, что не Иван увел, а наоборот, его увели, никого не смущало. Положено, чтобы Иван увел, значит, так оно и есть, и никаких гвоздей!

Тут и родня поздравлять кинулась, а их человек пятнадцать собралось, обнимали, целовали, ну и все такое. Что интересно, почитай все, упрекали Ивана в наглости и бесстыдстве, но незлобливо, а так, больше для порядка.

«Вот интересно, – каждый поцелуй оставлял на щеках Ивана свой след, как печать в документе, мало приятного. – если бы я прорываться начал, они такими же добрыми были? Вряд-ли. Тогда меня, наверное, дядька Архип один и поцеловал бы, и то, в лоб. Тьфу, исслюнявили всего, и не утрешься. Ладно, речка, она все смоет».

После Марьиных родственников, молодых стали поздравлять собравшиеся односельчане. Вот они, как раз, в отличии от молодых и Марьиной родни, находились в абсолютно беспроигрышной ситуации.

Судите сами. Если бы Иван сбежал, ну случилось бы так, чудеса, они ведь бывают, правда, редко, тогда же сколько всего можно рассказывать и пересказывать тем, кто всего этого своими глазами не видел? А сколько сверх того наврать? То-то же!