Покровитель для Ангела. Собственность бандита
- -
- 100%
- +
Мне кажется, я совсем Михаила не знаю и не знала раньше, весь сейчас он как из камня выточен. Сосредоточен и серьезен, и похоже, Бакиров совсем не собирается отвечать на мои вопросы, тогда как паника накрывает меня в считаные секунды.
– Не кричи.
Вцепляюсь в свой пакет пальцами, помня о том, что там есть телефон. Я должна позвонить куда-то, попросить помощи, уйти, убежать, скрыться от него. Дура, дура, дура! Надо было с Толиком ехать, он бы отвез меня на квартиру, хотя… Бакиров же тоже знал бы о ней, он бы меня везде нашел.
Вздрагиваю, когда Михаил тянется огромной татуированной рукой к стерео и включает музыку. Блатной шансон, половины слов которого я не понимаю. Когда машина съезжает с трассы, попадая на грунтовую дорогу, я сжимаю кулаки, стараясь сохранять спокойствие. Знаю, что мои просьбы или слезы никак не подействуют на Бакирова, поэтому я должна быть спокойной.
Машина заезжает в поселок, расположенный у самого леса, и через пару километров мы попадаем на большую территорию с высоченным каменным забором под три метра. Строение напоминает какую-то крепость, а не дом, и я еще сильнее удивляюсь, когда через миг мы заезжаем в черные кованые ворота, оказываясь в огромном дворе, и я вижу дом. Хотя домом это назвать трудно. Какой-то каменный замок, двухэтажный, высокий, с большой входной дверью и огромными окнами на всю стену. Остальное не успеваю разглядеть, потому что во дворе темно и дрожь то и тело пробирает меня до костей. Мне не холодно. Мне до чертиков страшно оказаться здесь с НИМ.
Бакиров паркуется и выходит, обходит машину и открывает дверь с моей стороны, заставляя откинуться от него как можно дальше.
– Выходи, Ангел.
– Что это за место?
– Мой дом. Выходи.
– Я не пойду никуда с тобой! Я хочу к себе домой. Мне нужно домой!
Чисто на автомате дергаюсь, когда Михаил резко поднимает руку. Да, теперь я боюсь его, каждое его движение мне кажется опасным. Я не знаю, почему так. Просто мне думается, что он может ударить, хотя сейчас он просто потянулся к сигаретам, и, когда увидел мою реакцию, его взгляд стал еще более серьезным.
Михаил закуривает и глубоко затягивается, пока я так и сижу в салоне. Я боюсь выходить, этот дом и территория не сулят мне ничего хорошего, и главное, я не знаю, что ему нужно от меня.
– Значит, так, девочка. Или ты выходишь сама, или я тебе помогаю. Третьего варианта нет.
Медленно выдыхает, выпускает дым через нос, а я взгляд опускаю. Не могу прямо смотреть на него, но и злить медведя не собираюсь.
Осторожно выбираюсь из машины, прижимая руку в гипсе к себе. Поднимаюсь по высоким ступенькам к входу, Михаил идет впереди и открывает дверь ключом. Когда я вхожу, застываю на пороге. В доме красиво. Так много места, вещи простые, но выглядят очень дорого. У нас таких не было в квартире, чтоб все кожаное или обитое дорогой тканью, настоящее дерево, кажется, дуб.
– Там кухня, гостиная, туалет, наверху спальня. Располагайся.
Почему-то при слове “спальня” я вся напрягаюсь. Дышать становится трудно, и я коротко киваю. Не хочу с ним спорить, я боюсь разозлить Бакирова, и я все еще не знаю, почему он привез меня сюда.
Михаил кладет ключи от дома и машины в прихожей и сразу идет в душ, тогда как я прохожу в гостиную и сажусь в кресло. Напротив еще диван и огромный незажженный камин. Я такие только в кино видела. Наверное, он очень красиво горит. Рядом замечаю ворох дров, но, похоже, камин очень давно не разжигали.
На стол осторожно ставлю ангелочка. Мне лучше, когда он рядом, сама даже не знаю почему.
Убедившись, что Бакиров меня сейчас не слышит, достаю телефон из пакета, быстро набираю Анатолию. Знаю, что уже глубокая ночь, но он единственный, кому я могу позвонить.
Больше нет никого, кажется, только сейчас я полностью осознаю, насколько я одинока. У меня нет родителей и родственников, братьев, сестер, друзей. У меня был только мой Михаил, точнее, уже не мой.
– Алло… – сонный голос Анатолия заставляет сжаться внутри и увидеть, что уже три ночи.
– Толик, вы можете приехать, пожалуйста?
– Лина, ты? Что случилось?
– Толь, что там такое?
На фоне слышу голос Люды. Конечно, я их разбудила.
– Михаил. Он меня забрал, он…
Приходится резко выключить вызов, потому что я слышу, как закрывается дверь душа, и через секунду выходит Михаил. В черной майке и штанах, с мокрыми волосами, с которых еще стекают капли воды.
Быстро поднимаюсь, не знаю, что делать и как реагировать на него. Никакой защиты и оружия у меня нет, да и глупо это. Я знаю уже, какой он сильный и что может сделать в гневе на меня.
– Хочешь принять душ?
– Нет, я очень устала и хочу спать.
Вру. Я не устала и спать не хочу, я хочу, чтобы он ушел, чтобы сделать нормальный вдох за все это время. Михаил сканирует меня пристальным взглядом и коротко кивает. Я же замечаю, что он так и держит те острые четки, намотанные на руке.
– Иди ложись в спальне. Завтра поговорим.
– Я тут хочу лечь. Мне тут удобнее.
Вот это уже правда. Идти в спальню я не могу, ведь наверняка это его комната, а быть так близко с Михаилом я не готова. Мне страшно, когда он рядом. Я не могу это объяснить, и еще я вижу, как он смотрит на меня. Как-то очень страшно, у меня мурашки бегут по коже от его взгляда, и хочется скрыться от него ширмой.
– Без глупостей, Ангел, – чеканит строго и уходит наверх, а я опускаюсь на диван. От нервов пульсирует в висках и немного жжет рана на груди, но сейчас я настолько напряжена, что не смогу даже сделать перевязку, да и нечем, собственно.
Люда должна была принести мне новые бинты, но ее сегодня не было, а Толика попросить я постеснялась. Швы на груди мне уже сняли, но рана все еще красная, и ее нужно смазывать мазью. Ладно, об этом подумаю позже, сейчас мне нужно… нужно подумать, как спастись из этой медвежьей берлоги.
Я просыпаюсь в семь утра на том же диване, укрытая одеялом до подбородка. Не помню, как его брала и откуда оно вообще взялось. Быстро поднимаюсь и проверяю себя. Не знаю почему, просто хочу убедиться, что он меня не тронул. Я в одежде, все нормально… за исключением того, что я в огромном доме Бакирова.
Откинув одеяло, осторожно поднимаюсь и подхожу к выходной двери. Мне нужно уйти отсюда, и чем скорее, тем лучше.
Нажимаю на ручку и тут же слышу за спиной низкий хриплый голос:
– Далеко собралась?
Резко оборачиваюсь. Слишком резко для того, чтобы закружилась голова и я пошатнулась. На предплечье тут же чувствую его руку, и разряд оголенного тока вперемешку со страхом проносится по венам. Больно.
– Не надо!
Глава 5
– Пусти!
Отшатываюсь от него, Бакиров убирает руку, а мое тело пробирает дрожь.
– Ты чуть не упала.
– Не упала я! Я хочу уйти!
– Тебе некуда идти.
– Есть! Я не хочу быть здесь. У меня есть дом!
Михаил сканирует меня строгим взглядом с высоты своего роста, а я голову поднимаю, стараясь выглядеть смелой и не выдавать своего дикого волнения перед ним.
– Те четыре стены обгорелые домом не считаются.
– Мне все равно. Это мой дом. Дай мне уйти! Я не хочу быть здесь!
Быстро распахиваю дверь, но он руку кладет на нее, и дверь захлопывается прямо перед моим носом.
– Нет.
– Нет? Почему?!
– Потому что я так сказал!
Я слышу все это, и меня дрожь пробирает, кровь стынет в жилах. У Бакирова опасный блеск в глазах, и он… он меня безумно пугает.
– Зачем я тебе теперь? Я не понимаю. Михаил… я все еще твой враг?
– Нет.
Отхожу от мужчины, раздается шум на пороге, и я с огромным облегчением вздыхаю, когда дверь распахивается и я вижу Анатолия.
***
– Бакир, что ты творишь?!
Анатолий хочет зайти, но Михаил резко ставит руку на косяк двери, преграждая ему дорогу.
– Тоха, я тебя не звал к себе.
– Ты в адеквате вообще?! Че ты делаешь? Где она? Что у вас тут творится? Лина! Да отойди ты!
Толик пытается оттолкнуть Бакирова, но это все равно что стену с места сдвинуть. Он меньше по комплекции, и я вздрагиваю, когда Михаил одним махом хватает Толика за грудки, отталкивая его назад.
– Ты охренел, брат?
– Не лезь, сука, не то пришибу!
– Не ссорьтесь. Пожалуйста.
Выглядываю из-за спины Михаила и ловлю встревоженный взгляд Анатолия. Становится не по себе. Они лучшие друзья, и я не хочу, чтобы из-за меня они ругались.
– Спасибо, что приехали.
– Лина, все нормально? – обеспокоенно спрашивает Толик, и я бросаю взгляд на Бакирова, который стоит, сложив руки в карманы, напряженный, злой, злющий даже. Сглатываю, коротко киваю.
– Да.
– Идем. Отвезу тебя на квартиру.
Протягивает мне руку, но я боюсь даже с места сдвинуться. Мне не нравится то, как Михаил смотрит на это все. Кажется, если я сейчас подам руку Анатолию, Бакиров ее просто оторвет, и страшно мне уже даже не за себя, а за Анатолия, который просто приехал помочь.
– Лина, отмирай! Едем! Бакир, отойди на хуй, она боится тебя!
– Отъебись, Тоха. Иди к своей жене!
Еще никогда не видела Анатолия таким злым. На Михаила. Он не выбирает выражений, тогда как Бакиров отвечает ему тем же.
– Я… Все нормально, Анатолий. Не ругайтесь, пожалуйста.
– Иди в гостиную, Ангел, – строго чеканит Михаил, достает сигареты, и они вместе с Анатолием выходят на улицу. Я вижу через окно, что они о чем-то очень серьезно говорят. Толик заметно нервничает, активно жестикулирует, пока Бакиров стоит спокойно, глубоко затягиваясь сигаретой.
Обхватываю себя руками, хоть с загипсованной рукой сделать это не так просто. Что у них за секреты, что вообще происходит, не знаю. Что я помню с того ада… Те бандиты перестреляли друг друга или нет? Архипов… я не слышала больше о нем ничего, как и о крысе. Я до сих пор не знаю, кто стал предателем. Все хотела спросить у Люды, но язык не поворачивался. Она такая счастливая беременная, а тут я со своими разборками. Судя по тому, что мою квартиру Архипов все же не отнял, как говорил, его нет в городе, и что с ним, я не знаю.
Через пару минут вижу, что Толик проводит рукой по лицу, опускает голову. Бакиров за это время уже третью сигарету докуривает. Он всегда до чертиков много курит, я это знаю с первого дня нашей встречи.
Как ни стараюсь услышать, о чем они говорят, не получается, и через минуту они просто пожимают руки, и Анатолий уезжает, словно ничего не произошло. Я же опускаюсь на диван, понимая, что теперь точно никто меня отсюда не заберет и я… я даже не знаю, кто я для Бакирова. Не любимая больше, уже не крыса, не полотерка. Я просто… никто для него.
Хлопает входная дверь, и я резко вскакиваю, видя, как Михаил надвигается на меня, будто гора. Он зол, и я машинально отхожу от него назад.
– Почему Анатолий уехал? О чем вы говорили?
– Ни о чем. Иди на кухню, будешь завтракать.
– Нет, не буду! Я вообще здесь ничего не буду! Так, все, хватит!
Иду на выход мимо него, но Бакиров за предплечье меня перехватывает, цементируя на месте.
– Ты никуда не идешь.
– Пусти!
– Не пущу. Успокойся.
– Пусти-и-и меня, не трога-а-ай!!! Я не твой щенок, которого ты захотел – забрал себе!
С трудом отрываю от себя его огромную руку, сердце неистово колотится в груди, ведь я вижу, что Бакиров со мной не шутит. Он так страшно смотрит на меня… Боже, аж мурашки бегут.
– Ты будешь находиться здесь.
– Нет, не буду! Я не буду!
Пячусь к двери, но она оказывается закрытой. Конечно, ключ только у него, и я понимаю, что я в ловушке. Он запер дверь на ключ, и это заставляет запаниковать еще сильнее.
– Что тебе надо от меня? Я что, пленница твоя теперь? Так теперь, Михаил?
– Ты будешь жить здесь, – холодно и спокойно чеканит каждое слово, а я смотрю на его жестокие карие глаза с зеленой радужкой и не верю в то, что слышу.
– Ты не можешь…
– Могу.
Боже, он и правда настоящий бандит, и я его плохо знала раньше. Бакиров всегда таким был, а я была слишком влюбленной девочкой для того, чтобы видеть его настоящего.
– Ты не можешь меня просто забрать и оставить себе. Я не твоя игрушка и не твоя собственность!
– Моя! Иди в комнату.
– А если нет, то что, ударишь?
– Иди в комнату, я сказал, живо! – рычит, как дикий зверь, и я пугаюсь. На секунду все плывет перед глазами, меня пошатывает, но я не даю к себе прикоснуться и сбегаю в комнату, куда он показал. Захлопываю дверь, опираясь о нее спиной и прикладывая руку к ране на груди. Болит. Лучше бы та пуля мне сердце пробила, не болело бы теперь так, не видела бы этой злости в глазах Михаила. Он сказал, что я собственность. Я теперь его собственность.
Глава 6
Я приходил к ней. Постоянно. Ангел практически не выходила из палаты, только на перевязки, и каким-то образом мне удавалось сделать так, чтобы она не заметила моего присутствия. Ей давали сильные успокоительные препараты, она много спала, тогда как я сидел рядом, вдыхал ее запах и, сука, не мог даже пальцем ее тронуть.
Безумно красивая, хрупкая, нежная, моя сломленная девочка медленно шла на поправку, тогда как я сдыхал рядом с ней.
Приходить к ней только тогда, когда спит, смотреть на нее, только когда она не видит, и ненавидеть себя за то, что сделал с нею.
Один раз я чуть не спалился. Ангел резко проснулась ночью, и я едва успел выйти из палаты, прежде чем она увидит меня. Исхудавшая, бледная, на хрен просто изувеченная моя девочка постепенно начала улыбаться, но не мне, конечно. Люде, Тохе, которые ходили к ней как по расписанию, тогда как я не мог даже показаться ей на глаза, не мог обнять, прижать ее к себе, вдохнуть ее нежный яблочный запах, я ничего не мог. Мне ничего не было позволено.
Мне с лихвой хватило нашего прошлого разговора, после которого Ангела накрыла дикая истерика, которую удалось купировать только успокоительным. Я долго потом говорил с Игорем, и лучшее, что он порекомендовал, – не трогать ее. Оставить в покое, чтобы успокоилась, чтобы хоть немного пришла в себя, и мне пришлось наступить себе на горло, но не показываться ей, лишь бы ее сердце не волновалось так сильно при виде меня.
Четки. Они появились вскоре после того, как Ангел попала в больницу. Я подпилил им края, чтобы они стали острыми, и с силой наматывал себе на руку. Мне было больно, но этой боли было так мало, я, сука, хотел еще себе боли. Я сжимал кулаки, пока из них не начинала выступать кровь, четки впивались до мяса, и мне становилось лучше, ведь я понимал, что виноват, что сломал ту, которую хотел уберечь больше всего на свете.
Раны от этих шипов периодически заживали, однако четки я не снимал. Постепенно это стало привычкой, четки напоминали мне о том, каково ей, и не давали забывать, что Ангел едва не лишилась жизни из-за меня.
Я приходил к ней каждый день, дежурил под палатой днем, ночами сидел рядом. Слышал звук ее сердца, но не заходил к ней, когда Ангел просыпалась. Мне хватило тогда ее ужаса в глазах, и видеть его снова я не хотел.
Тоху выписали, и они расписались с Людой по-тихому. Не было никого из гостей, да и никто не был нужен. Все поминали пацанов. Раны были свежими, и все вынесли урок о доверии, а я искал его. Постоянно рыл носом землю, чтобы найти эту суку Архипова, который как в воду канул. Он притих, затаился, зная, что я ищу его и сдеру с него шкуру живьем, как только найду, вот только я тоже не летал в облаках и знал прекрасно, что эта тварь сама рано или поздно вылезет. Этот мент копает под меня, ведь догадывается, что мои парни сделали с его сестрой-крысой, и для этого не нужно обладать сильной фантазией. Я отдал крысу Сане, а что стало с ней после, меня уже не интересовало. Знаю только, что уже не дышит. Этого мне достаточно.
***
Ангел любит апельсины, я помню, как она облизывалась от них, а я смотрел и чуть не кончил только от этого вида. Теперь же передаю эти чертовы апельсины через Люду, как и все остальное, зная, что от меня Ангел ничего не возьмет. Я почти не сплю этот месяц, не могу глаз сомкнуть. Кажется, во мне уже больше кофе, нежели крови, дым пропитал до костей.
Тоха разводит руками, злится на меня, а я не могу ни хрена поделать. Я знаю о ней все, чем она дышит в больнице, но проведать нормально не могу, хоть и безумно хочу ее увидеть, но ранить снова хочу меньше всего на свете.
Нельзя. Ей будет лучше без меня. Забудет, восстановится, начнет все сначала. Без меня. Я так себя успокаиваю каждую, сука, ночь, а потом снова срываюсь и еду к ней. Просто убедиться, что Ангел в порядке, что ее сердце стучит и у нее ничего не болит.
За ней и без меня смотрят, я купил ее врачей, медсестер, сиделок, поставил охрану. Ее берегут как принцессу, потому что она и есть принцесса, моя сломленная драгоценность, мой хрупкий нежный цветок, мое самое ценное, самое дорогое, что есть у меня. Девочка, права на которую у меня больше нет.
Я должен ее отпустить, дай ей шанс на жизнь без себя. Так будет правильно, я должен так поступить, ведь я что… что, блядь? Я хороший? Ни хуя подобного. Я правильный? Нет, и тут мимо. Я просто сволочь, которая ее хочет, которая ее сломала и которая не может ее, сука, забыть.
Эту девочку, которая два года меня по имени-отчеству называла и смущалась при виде меня. Которая млела от моих ласк и неумело отвечала на поцелуи, а я просто взял и растоптал, сломал ее так легко и быстро, как цветок, и теперь сам себя сжираю, находясь в чистилище. Иметь возможность быть рядом и не иметь шанса коснуться, прижать к себе, увидеть ее улыбку, а не слезы.
То, что я сделал с ней, не прощают, и я не сопливый пацан, чтобы тягать ей цветы в больничку, вымаливая прощение. Хуже того, я не хочу, чтобы она меня прощала, потому что я сам, сука, себя не прощаю. Я не хочу себе прощения, я просто хочу, чтобы Ангел жила и радовалась жизни, тогда как она упорно делает наперекор.
Она херово ест и не спит без успокоительных. Ее рана херово от этого заживает, и как Люда с Тохой ее ни обхаживают, в больнице ее держат на две недели дольше, чем должны, потому что Ангел дико ослаблена и словно сама не спешит выздоравливать. Мне назло, чтобы я, сука, тоже дольше горел видеть ее такой, чтобы ненавидел себя до скрежета в зубах за то, что сотворил с нею.
Я сам. Больше никто не виноват в этом. Ни она, ни Архипов, ни кто-то иной. Доверие. То, с чего у нас все с ней начиналось, теперь на хрен уничтожено. Его просто нет, и надежды на него тоже нет, а мне, блядь, больно. Так больно, как никогда еще не было, потому что я знаю, что я виноват, я обидел ту, которая вовсе этого не заслуживала, и теперь вместо того, чтобы улыбаться мне своими ямочками, эта девочка лежит вся перебинтованная в больнице, с заштопанной дырой в груди.
Я ее чуть не потерял. Кажется, за эти дни я окончательно понимаю это, и у меня дыхание спирает оттого, что я ее мог потерять. Вот так просто по собственной дурости Ангел умерла бы там, на лесопилке, от пули. Этот практически еще наивный ребенок восемнадцатилетний, не видевший жизни, едва не умер там, прикрывая меня собой. Собой, мать ее, после того, как я ее выебал и избил до мяса. Я не видел ее шрамов, но уверен, что они останутся. Я лупил Ангела металлической пряжкой ремня, от которой всегда остается грубый след, и мне до дикости страшно увидеть мои шрамы на ее теле, увидеть последствия моей ненависти к невинной девочке, которую я впустил в свое сердце. Не хотел пускать, но пустил, и вот он – результат.
Нас перебили как собак, Ангел лежит с простреленной грудью, Тура положили, а Архипов как ни в чем не бывало вышел практически сухим из воды, и я, сука, не сдохну, пока его не найду.
Я буду землю носом рыть, воздух просеивать, но найду его первым, и мне похуй, что для этого придется сделать.
Я восстанавливаю ее документы, оплачиваю лечение, уход. Это все, что я могу дать, и этого ничтожно мало. Осознание того, что эта девочка-ангел ненавидит меня, просто убивает, а понимание того, что еще и боится, теперь уничтожает меня, режет по живому.
Глава 7
– Где она?
Тоха заходит мрачный, и я сразу понимаю, что что-то не так.
– Лина не захотела приезжать в клуб, Бакир. Извини. Я не стал ее силой тянуть сюда. Она и так слабая, едва вышла из больницы.
– В смысле не захотела? Ты издеваешься?!
– Черт, Миша, открой окно, задохнешься скоро от своих сигарет на хуй!
– Блядь, Тоха, я сказал тебе привезти ее сюда!
Поднимаюсь с кресла, до хруста сжимаю пачку сигарет.
– А чего ты сам не поедешь? Не рассыпется твоя драгоценность. Уже отошла, не истерит, как тогда, нормально общается.
Тоха машет руками по густо напитанному дымом воздуху, и я сжимаю зубы. Так же и она реагировала, только при этом у Ангела слезы на глазах еще выступали. Девочка моя тепличная, доморощенная не знала дурного. До меня.
Отворачиваюсь к окну. Глубоко затягиваюсь. Уже тошнит от сигарет, самые крепкие беру, но и они не вставляют так, как надо мне.
– Бакир, я уже смотреть на тебя не могу! Одна там, в больнице, лежала полутрупом целый месяц, и ты здесь такой же! Хватит вам уже! Вы оба себя до края доведете! А мне нельзя волноваться, я, между прочим, будущий отец!
– Отвали, отец. Не лезь ко мне, – рычу. Ненавижу, когда Тоха так делает, а он это делает, сука, постоянно. Беременные, блядь, с Людой до мозга костей. Хуже больных стали.
– Брат, ну нельзя так! Ну обидел ты девочку, так иди к ней, поговорите хотя бы! Не рассыпется она. Простит. Бакир, она же так любит тебя, не дури.
Усмехаюсь криво.
– Это “любит” ее чуть саму не убило. Ей будет лучше без меня. Забудет. Найдет нормального, себе по возрасту, подходящего ей пацана сопливого, – говорю это, и орать хочется, как только представлю, что Ангела моего какой-то хуй прыщавый обнимает. Тут же хочется его придушить, аж трясет всего, боже.
– Блядь, ну что ты за баран такой упертый! Не хотел говорить, но ладно. Меня Люда любит и все такое, но, черт, мы с Людой рядом с вами не стояли, ты сам подъебывал меня, а теперь посмотри на себя! Что, блядь, с собой сделал! Я не собираюсь еще одного брата хоронить! Места на кладбище нет! Бакир, сука, хватит! Не хочешь – отпусти ее! Пусть живет тогда. Пойди девку любую оттрахай – может, полегчает!
Тоха подходит и встряхивает меня, но я резко даю отпор.
– Не трогай меня, пошел вон!
– Не пойду я никуда! Я заебался уже видеть тебя таким! Сдохнешь, блядь, скоро! То, как эта девочка тебя любит, – это мечта, понимаешь? Она тебя боготворит. Я такого в жизни не видел, я бы все отдал, если бы меня Люда хоть на сотую часть так любила, как Линка любит тебя!
– Отвали! Пошел вон, во-о-он!
– Баран!
Тоха выходит из моего кабинета, громко хлопнув дверью, а я с силой ударяю по столу. Мы так никогда с ним не собачились, как за этот месяц, мы не можем найти общий язык, потому что я не могу ни оставить ее, ни поговорить с ней нормально, как ни просит меня Тоха.
Кто бы говорил, учит еще меня, праведник, блядь!
Так, как Тоха гулял в свое время, даже Хаммер не гулял, а тут Люду встретил и поплыл, сука, домашним стал, ручным, правильным.
Вот только мы оба знаем, откуда мы вышли и какая у нас была жизнь до клуба, как и какими способами мы поднимались, и это точно не розовые, сука, сказки. Мы выгрызали себе это место, мы зарабатывали себе каждую копейку и уважение в городе, и теперь я не собираюсь так просто отдавать все то, чего мы добились.
Хочет Тоха семью – будет ему семья, а мне и так заебись. Мне нормально, нормально… мне, сука, хорошо одному. Мне и нужно было быть одному и не подпускать эту девочку к себе. Я сделал ошибку и теперь расплачиваюсь за нее сполна.
И если Тоха уже домашний и ждет ребенка, то у меня нет никого. Ангел была, но после того, что я с ней сделал, она не любит меня, не уважает, а ненавидит, и мне не нужно с ней говорить, чтобы еще раз в этом убедиться. Я должен ее отпустить, должен, должен!