Цеховик. Книга 13. Тени грядущего
- -
- 100%
- +
– А когда я вошла домой, я вдруг почувствовала себя полной идиоткой. Беспросветной дурой. Как я могла всерьёз думать обо всей этой ерунде? Это же какое-то сумасшествие. Я даже хотела пойти к психиатру. Что это, как не сдвиг по фазе? Явный же сдвиг, галлюцинации, навязчивая идея, сосредоточенность на собственном бреде. Как думаешь, я сумасшедшая?
Она поднимает глаза и пристально смотрит на меня.
– Да, – снова кивает она. – Конечно, сумасшедшая. Когда мне сказали, что нашли твою машину с выбитыми стёклами. А к тому времени прошло уже несколько часов, как ты должен был прийти домой… В общем да, вот тогда я поняла, что была сумасшедшей, когда пыталась думать, будто я по-настоящему смогу прожить без тебя, хоть один день. Ну, а полное безумие пришло, когда день сменился следующим днём, и ещё следующим и… И никто не знал, куда ты делся – ни эти твои бандиты, ни дядя Юра, ни Новицкая, ни Чурбанов, ни даже Злобин. Он меня, конечно, утешал, как мог, но я чувствовала, что он сам крайне встревожен. Я эти дни провела вот здесь, между окном и дверью, и…
Блин… и что мне ей снова говорить, что, мол, да, я ведь мог больше никогда не появиться. Да и вообще, хрен его знает, как оно будет с этими парадоксами времени, или как их тут назвать… Возьму и перенесусь обратно, а Брагин вернётся. Ёлки, не завидую ему. При мысли об этом я усмехаюсь.
– Что? – хмурится Наташка.
– Иди-ка сюда, – подмигиваю я. – Иди…
– Куда? – теряется она.
– А вот прямо сюда, ко мне.
Она нерешительно встаёт и делает шаг. Я ловлю её за запястье и притягиваю. Тяну, усаживая на колени и, обнимаю, крепко прижимая к себе.
– Наташка, – шепчу я. – Как же хорошо, что ты вернулась…
– Она набирает воздух, чтобы ответить, но ничего не говорит и только молча кивает.
Потом уже, когда мы будем лежать совершенно голые на нашей кровати, она спросит, а что бы я делал, если бы она решила не возвращаться. И я отвечу, что полетел бы в Геленджик и не давал ей прохода, каждую ночь горланил бы под её балконом испанские песни и осыпал бы её цветами и золотыми украшениями.
А она скажет, мол, какая же я дура, надо было бы пожить ещё немного у отца, чтобы увидеть всё это собственными глазами. Ещё она спросит, а что если бы это ей оказалось пятьдесят лет, нет не пятьдесят, а семьдесят пять. Глупая, ничего-то ты не знаешь ни о пятидесяти, ни о семидесяти пяти.
Я обниму её и начну целовать, и она будет льнуть ко мне всем телом и целовать меня в ответ, и мы снова займёмся любовью, не знаю в который раз за сегодняшнюю долгую ночь.
Но это потом, после того, как я встречусь со Злобиным, а сейчас она кладёт руку мне на затылок и запускает пальцы в волосы. Она гладит меня по голове и по лицу, а потом обхватывает голову обеими руками, чуть отводит назад и, наклонившись, горячо меня целует. И я чувствую её вкус, чувствую горечь – это тоска, разрывавшая её на части, соль – это слёзы, пробившие дорожки на её лице, робкую сладость – это оживающие надежды.
Я чувствую, да, я всё это чувствую. И я знаю, что возраст моего тела и бушующие гормоны не имеют к этому никакого отношения. Между нашими сердцами существует связь. Прочная и неспособная прекратиться. Как говорится, пока смерть не разлучит нас. Или пока временные потоки не раскидают нас по мирам. Если, конечно, эти миры существуют.
– Лично Андропов? – таращит глаза Де Ниро. – Тебя допрашивал лично Андропов?
Мы сидим в его машине, а водитель ждёт на лавочке неподалёку.
– Да, – подтверждаю я. – Он лично задавал мне вопросы про чемодан.
– Твою мать! А про меня спрашивал?
– Нет. Но я сомневаюсь, что вы остались вне подозрений.
– Твою мать, – ещё раз повторяет Злобин и, качая головой, задумчиво смотрит в спинку кресла перед собой. – Твою мать. Нужно прекращать всю активность и падать на дно.
– А смысл, Леонид Юрьевич? Если всё известно и…
– Ты что несёшь! Смысл есть, причём очень простой. Если тебя предупреждают, а это вне всяких сомнений предупреждение, но ты не реагируешь, значит следующим ходом тебе сносят башку с плеч.
– Я так не думаю, честно говоря. Разговоров о нашей деятельности не было. В том плане, что нужно заканчивать. Причём, мне было обозначено лишь то, в чём наша активность и так невысока, а именно казино и другие предприятия. Они сейчас для нас не являются приоритетом. Сейчас мы начинаем этап внешнеэкономической деятельности, и максимально важным становится направление Большака, правильно?
– Допустим, – неохотно соглашается Злобин.
– А кто такой этот Кирилл Кириллович? – спрашиваю я.
– Полковник Постов, личный помощник шефа. Доверенное лицо.
– Понятно. Думаете он для вас представляет опасность?
– Он для всех представляет реальную опасность, и мы с тобой оба не исключения. Как они вообще тебя выпустили? Что ты им пообещал? Ты подписывал какие-нибудь бумаги?
– Нет, ничего не подписывал, – отрицательно качаю я головой. – Предложил, что буду давать доступ к материалам, как библиотека, по требованию.
Я рассказываю ему все подробности разговора.
– Не нравится мне всё это, – качает он головой.
Ну, бляха-муха, понятно, не нравится, кому такое вообще понравиться может? Но играя с чемоданчиком, который гораздо более взрывоопасный, чем ядерный, нужно быть готовым к тому, что вокруг него начнут происходить различные неоднозначные события, которые в принципе не могут нравиться.
– Леонид Юрьевич, как мне своих ребят найти? – возвращаюсь я к тому, что сейчас меня заботит чуть ли не больше всего. – Постов этот сказал, что их отпустили, но они нигде не объявлялись.
– Не могут где-нибудь отмечать своё освобождение?
– Нет, конечно. Это полностью исключено. Я уже проверил все места, где они могли быть.
– Ладно, я попробую что-то разузнать.
– Да, попробуйте, пожалуйста. А я позвоню этому Постову. Рожа у него, надо отметить, действительно постная.
– Хорошо, – угрюмо соглашается Де Ниро. – Давай, теперь рассказывай о результатах поездки… Думаю, на ближайшее время заграницу придётся притормозить.
– Как притормозить? – качаю я головой. – Я хочу на Кубу с молодой женой съездить. Думал тут, что не отказался бы от дипломатического паспорта. Если сможете сделать, буду благодарен.
– Ага, чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза восемнадцати лет отроду. Сделаем, обязательно. Чего уж проще?
– А если американский?
– Чего? Паспорт американский? Знаешь, сегодня нет желания хохмить.
Он выглядит недовольным и растревоженным. Оказаться под колпаком никому не хочется.
– Леонид Юрьевич, а вы бы не могли прямо сейчас задачу поставить?
– Какую? – хмурится он.
– Ну, про моих парней. Позвоните своим помощникам.
Он произносит под нос несколько довольно жёстких слов, но, тем не менее, тянется к телефону и отдаёт необходимые распоряжения.
– Пока ты катался по заграницам, – говорит Злобин, повесив трубку. – У нас тут тоже кое-что любопытное происходило. Произошло, вернее. Это касается твоего уральского друга.
– Серьёзно? Вы про Ельцина? Он мне не друг, честно говоря, но ладно. Можете рассказать?
– Могу. Рассказываю. Я доложил шефу о выросшем вдвое уровне хозяйственных преступлений в регионе и высказал предложение вплотную заняться проверками этой стратегически важной области, Свердловской то есть. Написал аналитическую записку и лично отдал председателю. Когда делал пояснения, подробно остановился на возросшей активности первого секретаря обкома Ельцина, предоставил список встреч в Москве, рассказал о критических неофициальных высказываниях его старшего товарища Рябова. В общем постарался на славу. Ну и как результат, мы посылаем проверку. Шеф велел провести активную работу и выявить побольше преступлений. Нужно очистить Свердловскую землю от скверны казнокрадства. В общем, всё такое. Перебрасываем часть оперативников из Краснодарского края. Вот такие дела.
– По-моему, прекрасные дела, Леонид Юрьевич. А если бы Ельцина куда-нибудь в промышленность или сельское хозяйство направить, там бы он наверняка государству пользу принёс.
И не подписывал бы в девяносто первом году, чего не надо…
– Но это ещё не все новости. Помнишь мы с твоим Большаком обсуждали бывшего министерского работника на должность бухгалтера? Якобы, хороший профессионал, преподающий в академии.
– Конечно, помню, – киваю я.
– Ну, вот, мы его подловили. Зацепили на крючок так, что уже не сорвётся.
– И как же?
– Подвели к его сыну спекулянта-валютчика и прихлопнули с поличным, – Злобин подмигивает и довольно улыбается. – Поймали в момент скупки. Теперь он никуда от нас не денется. До скончания века наш будет.
Даже и не знаю, хорошо это или нет. Толковый финансист нам, конечно, нужен, но бесцеремонно взятый за жабры? Не уверен, что это наилучшая стратегия… Ну да ладно, там посмотрим, как говорится.
– Можно от вас позвонить? – спрашиваю я.
– Постову что ли? – недовольно отвечает Злобин.
– Ну, да…
– Нет, от меня не надо. Зачем ему знать, что ты от меня делаешь звонки? Позвони из дому, а ещё лучше из телефона-автомата.
– Ну что же, тогда прощаемся. Можете меня до дома подкинуть, а то я безлошадный сегодня? Не успел ещё проблему решить.
Прежде, чем подняться домой, я захожу в телефонную будку, стоящую рядом с домом и звоню Постову.
– Вы думаете, что будете мне названивать, когда захочется что ли? – недовольно бросает тот. – Когда шлея под хвост попадёт или моча в голову ударит? Вам сказано было звонить в самых экстренных случаях и только по вопросам, связанным с нашим взаимодействием.
– Этот вопрос напрямую связан с нашим взаимодействием, Кирилл Кириллович, – настаиваю я. – Вы мне сообщили, что сопровождавшие меня товарищи, отпущены. Где они сейчас?
– Я не знаю. Не имею понятия. Я что… пасу людей ваших? Это не моя проблема. И это переходит все границы. Не думайте, что если вы выскользнули сегодня, то не сможете оказаться там же, где были и завтра. Всё может сложиться даже ещё хуже. Вас не трогают, пока вы чётко выполняете свои функции. Всего доброго Егор Андреевич.
Не дожидаясь моего ответа, он опускает трубку. Козёл… Ладно, сейчас буду поднимать на ноги милицию. Чурбанову, всё равно нужно позвонить, а то он ещё не знает, что я нашёлся. Платонычу я уже сообщил…
Поднимаюсь домой. Наташка выглядит встревоженно. Возможно, это ещё долго будет сохраняться. А может, ещё что-то произошло.
– Звонил подполковник Торшин, – говорит она. – Просил срочно перезвонить, как придёшь. И Лида звонила, и Цвет.
– Ну надо же, меня только час не было, а они уже все тут как тут.
– Лида спрашивала, не нашёлся ли ты. Я сказала, что ты приехал сегодня только. Без подробностей, естественно.
– Так, – одобрительно киваю я.
– Ну, она сказала, что ей надо с тобой срочно-срочно переговорить.
– Блин, да что за срочность у всех? – я качаю головой и в этот момент звонит телефон.
Снимаю трубку:
– Алло.
– Егор, привет ещё раз, – раздаётся голос Злобина.
– Появилась информация?
– Да, – пасмурно отвечает он. – Нашлись твои архаровцы.
– Где?
– В Склифе. Избитые, с кучей травм. Состояние не очень, мягко говоря.
Твою дивизию! Ну, сука, Постов, я тебе устрою, тварь!
– Понял, – говорю я в трубку. – Сейчас поеду.
– Ц-ц… – цыкает он. – Сейчас тебя к ним всё равно не пустят. Лучше завтра. Вроде можно будет навестить даже…
– Понял вас. Ладно. Сейчас я этому мудаку всё скажу.
– Не горячись только…
– Не буду…
Только я нажимаю на рычаг, снова раздаётся звонок.
– Алло!
– О, Брагин! Появился? Это Торшин.
Да что случилось, что Дольф второй раз в течение часа звонит?
– Привет, товарищ подполковник, что за ажиотаж?
– Ажиотаж? – хмыкает он. – Ну, как сказать, нам точку одну подожгли. Конкретно так, с жертвами. И вторую грозят спалить.
– Охренеть! Кто?
– Воры тбилисские, – покашливает Дольф Лундгрен, – Говорят, спалят вторую, а потом и в гостинице. Если не приедешь. Тебя требуют. Вот прямо сейчас…
Я кладу трубку и телефон звонит снова.
– Да что ещё-то? – срываюсь я.
– Здравствуй, Егор, это Гурко. Нужно, чтобы ты срочно подъехал. Тебя мой шеф вызывает.
– Черненко что ли? – удивляюсь я.
– Да.
– А чего ему-то надо?
– Не знаю. Вернее, потом скажу.
Твою дивизию!
Я кладу трубку и телефон звонит снова. Я смотрю на Наташку, а она только головой качает. Вот, так. Вот, такие дела…
3. Реввоенсовет нас в бой зовёт
– Ну что, Наташ, делать будем? – хмурюсь я. – На разборку с грузинами поедем или к Черненке?
– К Черненке, – не раздумывая отвечает она.
– Почему? – удивляюсь я. – Бандиты же грозят сжечь производственный объект, а тут просто дедушке что-то в голову пришло.
– А чего им на самом деле надо? Грузинам.
– Да кто же их знает, – пожимаю я плечами. – Наверное, хотят справедливость восстановить. Изгнать, например, Цвета из Питера и получить компенсацию, а заодно и укокошить кого-нибудь.
– Черненко, – повторяет она. – У него власть, а бандиты бьются за деньги.
– Это как посмотреть, конечно, – хмыкаю я. – За что они бьются. Но, как сказал Фрэнсис Андрервуд из «Карточного домика», Деньги – это особняк в Сарасоте, который начинает разрушаться через десять лет. А власть – старое каменное здание, построенное на века.
– Ну вот, – кивает она.
Я звоню Лиде, Баксу и Дольфу. Цвет всё ещё в Питере, так что ему не звоню. А ещё – Скачкову. Ну, и Чурбанову тоже. И только переговорив со всеми этими людьми, я выезжаю на Старую площадь. Машина у меня к этому времени уже имеется, причём моя же, отремонтированная, с поменянными стёклами. А вот стражники и защитники новые. Хоть и не надолго, я надеюсь, но нельзя не признать, часто выбывают ребята.
– Так, что-то ты не слишком быстро явился, – высказывается недовольно Гурко. – Пошли скорее, а то будет тебе на орехи.
– А о чём речь-то вообще?
– Мода, мой юный друг. Ты становишься модным атрибутом заслуженного политика.
– Марк Борисович, что за шутки! – хмурюсь я. – Что за мода! О чём речь? Скажите.
– Не знаю, это не шутки. Хочет на тебя посмотреть. Моё предположение такое.
– Я что, собачка говорящая?
– Это не самый плохой вариант из всех возможных.
Мы заходим в приёмную, здесь никого нет. Уже вечер.
– Погоди немного, – кивает мой сопровождающий и скрывается за дверью.
В пустой приёмной тихо и торжественно. Я присаживаюсь, но тут же поднимаюсь, потому что Гурко выходит из кабинета и делает приглашающий жест.
Я захожу в стандартно-роскошный чертог. Портреты молчаливых вождей встречают меня строгими взглядами, взывающими к благоговению. Седовласый жрец этого святилища, отделанного деревом, вершит свой ритуал. Склонившись над бумагами, он перекладывает их с места на место и не обращает на меня внимания.
Должно быть, от его холодности я должен почувствовать озноб и неуверенность. И да, есть что-то леденящее, что исходит от его фигуры. Но я уже пуганный, так что чего уж, можно не строжиться лишний раз.
– Здравствуйте, Константин Устинович, – говорю я, останавливаясь в трёх метрах от его стола.
Он поднимает глаза и смотрит, ничего не выражая, не проявляя никаких эмоций. Любопытно, сколько будет молчать. Молчит он с полминуты, словно сам превращается в портрет.
Я его, разумеется, много раз видел. В смысле, на фото. Этакий Павка Корчагин на пенсии. Впрочем, вживую волосы у него топорщатся не так озорно, как на картинках. И щёки оказываются не настолько впалыми.
– Присаживайтесь, – наконец, произносит он, – товарищ Брагин.
Я выполняю. Интересно, насколько он необходим истории? На посту генсека, насколько я понимаю, он оказался совершенно бесполезным, если не принимать во внимание выборочных направлений по расследованию коррупции, пардон, хищений. Включая ряд сфабрикованных дел.
– Нам известно, – строгим голосом начинает Черненко. – Что Медунов грубо нарушает партийную дисциплину. В крае получило распространение взяточничество среди руководящих работников. Располагая неопровержимыми фактами, он не принимает необходимых мер для пресечения этих явлений. Более того, с его ведома, со ссылкой на депутатский статус, не возбуждаются дела о привлечении виновных к ответственности. Этим он компрометирует себя как руководителя и члена ЦК КПСС.
Ого, сразу из тяжёлой артиллерии.
– Некоторые товарищи, в силу молодости, недостатка опыта и отсутствия партийной дальновидности, пользуясь высокими связями и защитой руководителей, пытаются помешать правосудию и надеются переключить внимание компетентных органов на других ответственных работников. Политбюро это известно.
Любопытно, кто это про связи распространяет информацию? Он ведь определённо на Брежнева намекает. Я этим не злоупотребляю…
– Следует знать и товарищу Медунову, – сурово продолжает Черненко, – и всем остальным тоже, что у нас есть собственный достоверный и объективный взгляд на происходящее в крае.
И кто же, любопытно, предоставляет этот объективный и достоверный взгляд?
– Следующий вопрос, – продолжает Черненко, – ставит товарищ Романов.
Он говорит спокойно, не окрашивая эмоционально свою речь. Не кричит, не злится, просто будто читает… то, что больше всего подходит его святилищу. Особенные мантры…
– Он указывает, что особую озабоченность вызывает стремительный рост преступности в Ленинграде и области. В связи с этим большие усилия со стороны партийных и советских органов будут направлены на борьбу с этим чуждым социалистическому образу жизни явлению.
Он замолкает и ещё какое-то время смотрит на меня в упор.
– На этом всё, – резюмирует он. – И больше я вас не задерживаю.
Я встаю, а он снова утыкается в свои бумаги.
– До свидания, Константин Устинович, – говорю я и выхожу из кабинета.
Ну, а что тут сказать, начать оправдываться? Или прикидываться дурачком и спрашивать, что вы имеете в виду? Что имею, то введу, блин. Чувствую, если он станет… Не если, а когда… А, может, и никогда… В общем, если он станет генсеком, уконтропупит меня вместе с Чурбановым и прочими прогрессивными людьми человечества. А то и вообще под вышку подведёт…
– Итак, чего он хотел? – спрашивает Гурко.
Это ж надо такой талант иметь, талантище просто. Не то, что на двух, он на всех двенадцати стульях сидит одной задницей. Это я про Гурко.
– Сказал, Марк Борисович, что у него есть свой источник в Краснодаре. И источник этот льёт чистую и якобы стопроцентно компрометирующую информацию на руководство, а конкретно, на первого секретаря крайкома.
– Это кто, Разумовский?
Гурко спохватывается, что ляпнул лишнего и затыкается.
Но ёлки-палки, точно ведь, Разумовский! Википедии мне конкретно не хватает в этой жизни! Твою дивизию, я же читал. У меня ведь к этим делам не только исторический, но и профессиональный интерес был. Как же я забыл-то про этого гуся! Он же был в контрах с Медуновым и пришёл после Медунова в крайисполком председателем. А потом его Медунов оттуда смог в Москву выгнать или покровители постарались… И кажется Разумовский этот для Горби копал под первого секретаря. А Горбач потом его кандидатуру в крайком пропихнул. Пропихнёт. В знак благодарности. А после ещё и в ЦК вытянет, ну это уже, когда сам станет генсеком… Если станет, опять же…
– Несомненно, – киваю я. – Разумовский. Пора его в Москву переводить. Или на Шпицберген. Стучит.
На самом-то деле посещение оказалось совсем не важным. Правда, теперь я понимаю, что рассчитывать на дружбу с этим человеком не стоит. Впрочем, у меня ещё дружба с Андроповым не реализована. А что, мог бы стать другом всех генсеков, исторической личностью.
Из машины звоню Наташке и в дежурку. Всё в порядке, всё норм. Там усиленный наряд. Ну, что же, еду я на катран. Сначала встречаюсь со своими объединёнными силами, а потом на катран.
Красная Армия, марш, марш вперёд,
Реввоенсовет нас в бой зовёт.
Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней!
Как Саша Белый, только круче. Милицейский бобик с мигалкой, потом «Волга», ещё «Волга», две ментовские «буханки» и военная «шишига»
Так пусть же Красная сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
И все должны мы неудержимо
Идти в последний смертный бой!
И звуковая дорожка у нас покруче будет. Постепенно, по мере приближения к объекту, Саша Белый превращается в Нео из «Матрицы». Дробовика и кожаного плаща недостаёт, но ритм, содрогание сфер и печатный шаг, всё оттуда. Красная или синяя? И песни уже другие.
На дискотеке вы водяры примите,
Потом подвалит к вам такая Тринити,
С короткой стрижечкой и в черном платьце
И предлагает вам узнать о матрице.
Сама похожая вся на евреечку,
Пришла сказать тебе: «Ты батареечка,
Давай поехали, тебя не хватятся,
Ведь это матрица, как в фильме „Матрица“»
Ну, что, братушки-солдатушки, порезвимся-потешимся?
Я вхожу первым, за мной мои генералы, за ними легионеры, несокрушимые, презирающие опасность, несущие справедливость. Кого тут нужно принудить к миру? Выходи строиться.
Игры на точке нет, атмосфера напряжённая. За столом сидят пятеро лаврушников, по залу рассредоточено несколько боевиков. Ну, как боевиков, просто громил, возможно, со стволами. Да вот только куда им до моих спецназовцев, прошедших через мясорубку войны, пока эти герои обирали торговок зеленью.
Великолепная пятёрка за столом вращает глазами и шлёпает губами, осматривая диспозицию. Не ждали что ли? Ну, в другой раз подумаете, прежде, чем соваться в столицу нашей Родины. Если выживете, конечно.
– Ну, и кто тут Мирико Тбилисский? – спрашиваю я.
– Э-э-э! – сочно брызжет негодованием обрюзгший толстяк. – Ты чё творишь, а? Ты чё фараонов пригнал, чмо? Кто так дела делает, а? Ты кто такой, в натуре? Ты крыса ссученная! Ты нам бабки за Питер должен! Ты…
– Значит, ты, Мирико? – перебиваю я поток его красноречия. – Три ляма с вас, джигиты!
Сразу поднимается гвалт. Все пятеро воров вскакивают, начинают махать руками, кричать.
– Э!
– Ох**ел совсем!
– Мусор!
– Ты наших братьев в Питере…
– Ты миллион должен!
Я киваю своему парню с калашом и он пускает очередь в потолок. Похеру, отремонтируем потом. Наступает тишина.
– Ты всосал, Мирико? – спрашиваю я, и сам удивляюсь, насколько недобро звучит мой голос.
– Какие три миллиона! – рычит он и направляет на меня указательный палец. – Ты мне должен, сынок. За Питер. За моих людей. Убери мусоров и поговорим по-мужски. Как люди.
– Что? – прищуриваюсь я. – С тобой, как люди? Ты урка, как я с тобой могу говорить? Звони, доставай бабки.
Я поворачиваюсь и делаю знак, чтобы мне принесли телефон.
– Звони, тупой вор, пришедший в мой дом с мечом.
– Эй, ты, чмо! – начинает махать руками молодой и, судя по всему, очень горячий парень, стоящий передо мной чуть слева. – Я сегодня твою девку в рот вые…
Не успевает. Не успевает он договорить, потому что я с разворота бью его по кадыку. Один удар. Резкий, злой, точный. И сильный, я весь гнев в него вкладываю. Один удар, и он проглатывает язык. Больше уже так не скажет. Гарантирую.
Он хрипит и падает, как подкошенный.
– Кто-нибудь ещё хочет высказаться в подобном ключе?
Громилы потихонечку подтягиваются, группируясь вокруг своих законных воров.
– Звони, Мирико, – киваю я. – Мне похеру все ваши понятия, ваши воровские идеи, ваши расклады. Похеру, я не из ваших. Тебе со всей этой тупой хренью, с ауешными традициями к Цвету надо было обратиться, он в этих делах шарит. Вот, он бы тебя по вашему закону уделал. Но ты решил ко мне сунуться, подумал, так проще? Ошибся ты, попутал. Звони, добывай три ляма. И это ещё щедрое предложение. Три ляма и поедешь на зону. Ты и твои люди. За поджог, повлекший гибель. Ну, а если не хочешь платить, всё равно заплатишь. Кровью только.
– Ты покойник, – шипит лысый, с бешеным взглядом, чувак, стоящий рядом с Мирико. – Вы все здесь…
Бабах! На лбу его появляется маленькое красное пятнышко, а из затылка вырывается красный фейерверк, забрызгивая, мордоворотов, стоящих сзади. Они кричат, естественно, гомонят на своём языке.
– Мелия! – надрывно вскрикивает Мирико. – Что ты сделал!!!
Я поворачиваюсь, проверить, кто же это такой несдержанный. Дольф. Ну надо же.
– Вы зае**ли, черножопые, – рычит он. – Сейчас все рядом с ним поляжете. Бабки давайте!
Но его слова утопают в воплях гостей столицы. Кажется, гибель Мелии оказалась для них тяжёлым ударом. Мирико громко и гневно вопит и, практически не раздумывая, бросается ко мне, выхватывая нож.
Жест отчаяния. Шансов на победу у него, естественно нет. Ни у него, ни у его соплеменников. Раздаются выстрелы и за несколько секунд от армии завоевателей остаётся два вора и три боевика. Пять человек.