Цеховик. Книга 8. Запах денег
- -
- 100%
- +
– Всё-таки, что ни говори, американцы сигареты делать умеют.
Дым клубящейся струйкой подбирается к моему лицу. Козёл, в лицо дует. Через стол, конечно, но всё равно козёл.
– Так что же я могу сделать для родных внутренних органов? – спрашиваю я. – Насколько мне известно, подозреваемые арестованы, улики собраны, потерпевший отправлен на излечение. Разве могу я хоть что-то из этого изменить? К тому же, вы наверняка знаете, что свидетель указавший на преступление не я. От меня здесь ровным счётом ничего не зависит. Что я могу для вас сделать?
– Для меня? – усмехается он, откидывается на спинку стула и подносит сигарету ко рту. – Для меня ничего, а вот для себя ты можешь сделать очень много. Ты, считай, Добрыня Никитич и находишься сейчас на перепутье. Стоишь ты перед камнем и читаешь: налево пойдёшь, коня потеряешь; направо пойдёшь, голову потеряешь. Понимаешь ты это?
Он снова затягивается и снова посылает свой зловонный выдох в мою сторону.
– Не совсем, – хмурюсь я.
– Если ты расскажешь всё о провокации, о том кто её спланировал и вовлёк тебя в эту грязную игру, то ты только коня потеряешь, понимаешь меня? Но придётся рассказать вообще всё, от самого начала до конца, невзирая на личности и должности. Мы всех провокаторов должны найти и в ЦК, и в других органах, понимаешь? Всех-всех, начиная с истории с Троекуровым и до самого конца. Будешь искренним, сохранишь живот и, может быть, кое-какие доходы.
В этот момент я вижу только его лицо, словно показанное крупным планом на большом экране. Как в «Хорошем, Плохом, Злом», вестерне, который ещё не видел генсек. И лицо это хищное и злое. Для этого человека нет разницы, что нужно делать, причинять лёгкую боль, рвать на куски, или достаточно просто запугать. Он, как медведь, настигший жертву. Ничто не имеет значения, он её настиг, а значит своего добьётся. Если жертва не достанет двустволку с серебряными пулями и не сделает «бах».
Но двустволки у меня нет…
– Ну, а если ты не захочешь сотрудничать, – с фальшивым сочувствием вздыхает Рахметов. – Придётся допрашивать тебя снова и снова. И всех, кто может хоть что-то знать. А методов у нас много. Поверь. И названного дядю твоего пригласим, и невесту, и может быть, родителей. А насчёт возраста ты не беспокойся, представителя мы тебе предоставим, есть у нас надёжные и проверенные представители. Так что вот так, Егор. Такая диспозиция. Ты парень умный, всё понимаешь. Давить я на тебя не хочу, сам решай, куда тебе – налево или направо.
Он встаёт, подходит к столу и, нажав на селекторе кнопку, говорит одно слово:
– Карюк!
Почти тут же дверь открывается и в кабинет входит «плохой» коп Карюк. Он без пиджака и в коричневой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Волосы у него прилизаны, как у фюрера и ему бы отлично подошёл резиновый фартук мясника.
– Забирай свидетеля, – кивает Рахметов. – Давай, Егор, иди с майором, он с тобой побеседует.
– Товарищ генерал-лейтенант, – подобострастно говорит Карюк. – Вы Николаю Анисимовичу хотели доложить.
– Да, – бьёт себя по лбу генерал. – Молодец, хвалю.
Он снимает трубку «вертушки» и подносит её к уху.
– Так точно, – чётким голосом отвечает он. – Готовы, да. Понял вас. Да, ждём.
Он кладёт трубку на место и с усмешкой кивает:
– Сейчас подойдёт. Хочет лично посмотреть на тебя, пока есть на что смотреть.
Пара минут тянется, как вечность. Надо что-то предпринять, потому что по глазам Карюка я вижу, что ему уже не терпится приступить к делу. Скуратов ты, а не Карюк…
Я смотрю в окно. Снег валит и валит, словно решил всех нас, людишек, погрязших в земных мерзостях, покрыть белизной, очистить и укрыть, похоронить и спрятать, чтобы мы не оскверняли своим видом взглядов, кружащих высоко в небе ангелов.
Заходит Щёлоков. Майор вытягивается во фрунт, но министр его даже не замечает. Похожий на тракториста, переодетого генералом, он подходит ко мне и смотрит светлыми, водянистыми глазами.
– Ну что, Брагин, – прищуривается он. – Ты решил, налево пойдёшь или направо?
Я стою прямо перед ним и киваю.
– Решил, товарищ генерал армии.
– Ну, и куда?
6. А снег идёт
– Прямо, – уверенно говорю я.
Щёлоков смотрит на меня холодно, и ни одна эмоция не отражается на его лице.
– Прямо, – повторяет он и кивает. – Прямо…
– Николай Анисимович, – вступает Рахметова, – сейчас майор Чеботарь с ним позанимается, и я вам сразу доложу.
– Доложишь ты, – сердито отвечает министр не глядя на своего зама. – Пусть пока погуляет твой Чеботарь. Иди, майор, погуляй.
«Плохой» коп на мгновенье зависает, он глядит на своего непосредственного начальника, не понимая, что делать. Щёлоков с удивлением поворачивается к нему.
– Иди-иди, – показывает на дверь Рахметов.
– Я не понял, моего слова недостаточно? Повторять нужно? Сказано гулять, давай гуляй! Развели тут, не пойми что!
– Есть! – чеканит Чеботарь, разворачивается и быстро выходит из кабинета.
– Работнички! – щурится Щёлоков. – Ты его откуда взял, из транспортного?
– Так точно, Николай Анисимович, из транспортного.
В голове некстати всплывает голос Жванецкого: «Состояние дел на участке транспортного цеха доложит нам начальник транспортного цеха…»
– «Так точно», – передразнивает Щёлоков.
Рахметов хмурится и кажется, не вполне понимает, чего это шеф на него злится.
– Откуда ты такой взялся, Брагин? – снова обращается министр ко мне. – С того света прилетел? А может ты шпион заморский?
– Нет, Николай Анисимович, свой я.
– А если свой, почему гадишь? – повышает он голос. – Рассказывай! Давай, говори всё, как есть. А то Чеботарь тебе кишки вытянет через задний проход.
– Мой знакомый, Александр Павлович Ножкин ехал в метро с потерпевшим.
– И откуда он знал, что это потерпевший?
Саню сейчас крутят по всем инстанциям, но у него всё железно, кроме того, чтобы узнать друзей Афанасьева в лицо.
– Он не знал, – качаю я головой. – Просто сидел рядом, слышал разговор. Потерпевший Афанасьев ехал с друзьями. Это всё в протоколе допроса имеется, и я вам передаю с его слов.
Щёлоков молчит, и мне приходится продолжать.
– По их разговору Александр, мой знакомый, понял, что они из «конторы»…
– Из КГБ? – уточняет Щёлоков.
– Да.
– И что, они об этом на весь вагон трепали?
– Не знаю, но он как-то сообразил. Потом друзья вышли, а Афанасьев остался и доехал до «Ждановской». Он был выпивши…
– Сильно?
– Нет вроде, не знаю.
Министр качает головой. Ему всё это известно, конечно, сто раз уже все протоколы прочитал.
– Дальше.
– Ну, а дальше, с его слов, пассажира этого вывели контролёры, или кто они там, и передали в руки милиционеров из линейного. Милиционеры сами были пьяные и вели себя по отношению к задержанному грубо и не по уставу. Оскорбляли вроде.
– Вроде?
– Я-то не видел. Приятель мой свидетель, не я.
– Что за приятель, москвич?
– Нет, мы вместе приехали. Ждём решение по организации Всесоюзного патриотического движения. У нас в городе мы состоим в молодёжном объединении «Пламя», хотим опыт на весь союз распространить. Ножкин кадровый офицер, имеет ранения, комиссован после Афганистана. Уважаемый человек. Он, знал, что милиция на транспорте постоянно обирает пьяных…
– Что?! – взрывается Рахметов. – Да как ты смеешь, на советскую милицию…
– Угомонись, – не глядя на него бросает министр. – Дальше рассказывай.
– Так это все знают. И пропадают люди. И в этом пятом отделении пропадали уже.
Щёлоков поворачивается и смотрит на зама, горящего праведным гневом.
– Это долго уже происходит, да только народу куда деваться…
– Хватит! – обрывает меня Щёлоков. – Давай по делу.
– Понял, – киваю я. – Дальше он пошёл на выход, но, как неравнодушный гражданин с высокой социальной ответственностью, вернулся, зашёл в отделение и увидел…
– Как он зашёл?
Он точно заходил, это я знаю, он мне докладывал. Поэтому, в этом отношении совершенно спокоен, Саша рассказал всё с точностью до сантиметра, кто где стоял и что делал.
– Да просто, взял и зашёл, говорит все пьяные были. А там он услышал крики, а потом и увидел своими глазами, как милиционеры избивают комитетчика, несмотря на то, что тот повторяет, что является сотрудником КГБ. Ну, товарищу, что делать было? Звонить в милицию и заявлять на милицию? Он вспомнил, что у меня есть знакомый в КГБ, мой земляк. Он оттуда выско…
– Кто, Злобин? – перебивает министр.
– Да, он. Я ему позвонил и сообщил. Но, зная, что КГБ может немного перевернуть ситуацию и огульно обвинить всю милицию, сообщил о случившемся также Юрию Михайловичу Чурбанову.
– Что?! – опять прорезается Рахметов. – Может ещё самому Брежневу? Врёт он, вы же видите, Никола…
– Да! – резко поворачивается к нему Щёлоков. – Да, бл*дь, и самому Брежневу! Лично сообщил. Пока ты тут штаны просиживаешь, в твоём ведомстве, где ты десять лет порядки заводил, граждан грабят и убивают. И сейчас ты под ковёр это дело не заметёшь!
– Николай Анисимович, да он врёт! – звереет Рахметов. – Это гнусная клевета!
– Это вчера было гнусной клеветой, – повышает голос министр, – но потом мне Чурбанов об этом рассказал, и это уже начало становиться похожим на правду…
– Да он под меня копает! Он сам это всё организовал!
– Но сейчас, – не слушает его Щёлоков, – только что мне позвонил генеральный секретарь, и теперь это чистая правда и твоя проблема, Артур. Твоя, Караваева и ещё, как минимум, человек двухсот личного состава! Ты за такие дела знаешь куда пойдёшь у меня?! Ты к стенке встанешь! А если выяснится, что ты знал о подобной практике…
В этот момент резко открывается дверь в кабинет и в неё буквально врывается Чурбанов.
– Ты по какому праву… – начинает он и осекается, увидев Щёлокова.
– О, прибежал! – хмыкает тот. – Наябедничал тестю?
– Нет, Николай Анисимович, не ябедничал, – качает он головой. – Но пояснения дал, те же, что и вам вчера.
– Почему сразу ему не сообщил? – зло спрашивает меня министр. – Зачем в КГБ пошёл? Чтобы повод дать врагам?
– Побоялся, – говорю я, – что вот бывший начальник транспортного управления попытается замять дело и Афанасьев может пострадать, а ещё и мой приятель.
– Да ты, слова-то подбирай, наглец! – кричит Рахметов, и лысина его становится блестящей и начинает отражать лучи большой парадной люстры.
– Оборотень в погонах, – киваю я.
– Оборотень! – подтверждает Щёлоков. – Так, Рахметов, удостоверение на стол. Я тебя временно отстраняю от должности.
Уф-ф-ф… я выдыхаю. Кажется, политическое решение состоялось. Даже если Рахметов и не настолько виноват, как об этом говорится, жертвовать кем-то нужно. И жертвовать по-крупному. Лично Щёлоков от этого только выиграет и получит репутацию борца с нечистоплотными сотрудниками, а не наоборот. Станет менее уязвимым для Андропова.
Впрочем, это ему пусть Чурбанов втолковывает. Мне незачем, а Юрию Михайловичу пригодится. Ему ещё самому за махровый халат под суд идти.
– Всё, Брагин, – говорит министр и показывает на дверь. – Беги отсюда, пока я не передумал. Если тебя ещё раз увижу, не сносить тебе головы, ясно? Я хочу больше никогда в жизни не слышать твоё имя. Свободен. Юра, пойдём ко мне, поговорим ещё.
– Я… одну минуточку, Николай Анисимович, – отвечает Чурбанов. – Я только Брагина выведу.
– Сам немаленький… Ладно. Потом зайдёшь ко мне. А ты, Артур, сиди здесь и никуда не дёргайся. Я с тобой не закончил ещё.
Мы с Чурбановым выходим из кабинета. В приёмной томится Печёнкин. При виде замминистра он быстро встаёт, но не получает от начальника никаких знаков внимания.
– Ну что, Егор, – говорит Чурбанов, когда мы идём по коридору, – заварил ты кашу.
– Кашу-то, собственно, не я заварил. Просто использовал в вашу пользу.
– В мою?
– Конечно, и в вашу тоже. Но ведь реально упыри лютуют, сколько случаев по стране, что хотят, то и делают, Щёлоков отмажет. Сделайте встряску хорошую, обновите кровушку. И на Узбекистан обратите внимание. Это, мне кажется, вообще бомба замедленного действия.
– Ладно, про Узбекистан давай потом расскажешь, а то меня шеф ждёт. Тут вот что… Я в Геленджик не смогу поехать. Сам понимаешь, что здесь сейчас твориться будет, а выезжать уже вроде завтра нужно. А вот тебя я прошу поехать с Галиной. Не хочу я, чтобы она всю свою свиту тянула. Езжайте вы с Натальей. Мне спокойнее будет.
– Хорошо, не вопрос, поедем, конечно. Жалко, что вас не будет.
– Мне не до праздников сейчас. Совершенно.
Я выхожу из здания министерства и нахожу свою машину. Сидят, ждут родимые. На заднем диване, сжавшись в комок спит Наташка. Времени-то уже немало. Долго я здесь проторчал.
Открываю дверь и она моментально просыпается.
– Всё нормально?
– Да, – говорю я, забираясь в машину. – Всё идёт по плану. Более-менее. Хоть и приходится иногда поволноваться.
– По-моему, – грустно улыбается она, – не иногда, а всегда. И не волноваться, а дрожать от страха, проходя по лезвию ножа. Ты как?
– Нормально.
– А вы как?
– Тоже, – отвечает Игорь.
– Саня звонил?
– Да.
– Ну и чё?
– Да всё в порядке, говорит. Можно ему звякнуть, если хочешь.
– Да, набери. Как вы Чурбанова вызвонили?
– А это не мы, – качает головой Игорь. – Это Наталья. Я-то Злобину позвонил сразу, как и договорено было на такой случай, но его не было ни дома, ни на работе. А она говорит, давайте, мол Платонычу звонить. Объяснила всё ему, попросила поговорить с Жорой и уговорить дать телефон Чурбанова. Тот не дал, но сам ему дозвонился и всё объяснил. А Чурбанов уже нам сюда перезвонил, и Наталья всё ему рассказала. Система «мипель», короче.
«Мипель» тебе.
– Туда дуй, оттуда… – добавляет со смешком Толян, но Игорёк хлопает его по локтю и тот замолкает.
– Голодные? – спрашиваю я.
– Есть малёха, – снова подаёт голос Толян.
– Ну, тогда поедем к нам, Лида что-нибудь придумает.
– Куда это к нам? – настораживается Толик. – Я город-то не особо знаю, надо было Сергеича вашего припрягать.
– Ты ж говорил, по Москве генерала возил, – возмущается Игорёк.
– Так, то когда было! На срочной ещё, а с тех пор и училище, и служба, и война – чего только не было. Тут помню, тут не помню. Мужик в пиджаке и дерево там такое.
– В гостиницу, Анатолий, обратно, – говорю я.
– Ну, это, поди, смогём, – соглашается он.
Лида организовывает перекусить бутерброды с копчёной колбасой и с красной икрой. Парни не возражают, да и мы с Наташкой тоже. Располагаемся в закутке за стойкой и налетаем на закуску.
– Нихера вы здесь царство какое устроили, – крутит головой Толян, выглядывая в зал. – Тридевятое, в натуре.
Устроили, да. Сегодня народу не так много, вот посмотрел бы ты вчера, что тут творилось.
– Лида, ты Элю отправила домой? – спрашиваю я.
– Какую Элю? – удивляется она.
Наташка ничего не спрашивает, но прекращает жевать и внимательно на меня смотрит.
– А как её, не Эля? – хмурюсь я. – Вроде, Эля. Ну, которую победительницей назначили вместо Натальи.
– Ах, эту… – кивает она. – Да, отправила. Да она сама отсюда летела, только пятки сверкали. Печёнкин-то, козёл старый перепугал её до смерти.
– Ещё бы, – хмыкаю я, – ужас такой увидеть прямо перед собой.
Лида улыбается и говорит Наташке:
– Знала бы ты, как он бесился вчера. Не Печёнкин, а Егор. Я думала, он меня убьёт, когда подумал, что этот козёл тебя в номер утащил. Натурально, убьёт, понимаешь?
– Был бы рядом со мной, – вздыхает Наташка, – не пришлось бы беситься.
– Ну, – смеётся Лида. – Такая история не про Егора Андреевича. У него за одну минуту тысяча событий происходит, и все невероятной важности.
– А ты его хорошо знаешь? – чуть прищуривается Наташка.
– Кхе-кхе, – покашливаю я. – Я вам не мешаю, девочки? А то, может мне пойти пройтись?
Лида смеётся, Наташка тоже, но не по-настоящему, как-то делано.
– Любезный, Брагин здесь? – доносится до меня знакомый голос.
Припёрлось чудище.
– Как говорится, помяни его, и вот оно уже здесь.
– Кто там? – спрашивает Наташка.
– Печёнкин, – качаю я головой. – На переговоры что ли прислали?
– О, Егор Андреевич, – улыбается он улыбкой добряка, – замечая меня, выходящим из аппендикса за стойкой.
– Здравствуйте, ещё раз, Глеб Антонович, – отвечаю я безо всякой улыбки.
– Не найдётся минуточки? – заискивающе спрашивает он.
– Найдётся. Пойдёмте за столик присядем.
Мы идём к свободному столику и я делаю знак бармену, кивая на генерала:
– Двести коньяка принеси, пожалуйста.
Тот молча кивает.
– Егор Андреевич, – начинает Печёнкин, когда мы усаживаемся за стол.
– Да прекратите вы, товарищ генерал, не нужно этого. После того, что между нами было, можете меня по имени называть.
– Да-да, – соглашается он с виноватой улыбкой. – Это точно, чего только не было. Ты вон даже поколотил старика.
Смотреть на это унижение неприятно. Он потеет, то и дело вытирая лицо салфеткой и поправляя влажные волосы, постоянно дёргает узел галстука, отдувается и вообще, выглядит крайне растерянно.
– Вообще убить хотел, – хмыкаю я.
– Правильно, правильно, так мне и надо. За дело ведь, я же понимаю….
Тьфу…
– Ну, ладно, кончайте вы этот балаган. Страшно вам что ли?
– Страшно, – тут же соглашается он и наклоняется через стол в мою сторону. – Я ведь к ним отношения не имею. В делах участия не принимал, а сейчас как пойдут без разбора головы рубить, так и мою срубят. А я ведь приказы выполнял и всё.
Подходит бармен и ставит графинчик и пузатый бокал на низкой ножке. Печёнкин наполняет его до краёв и залпом осушает. Возвращает на стол, резко закрывает рот рукой и стреляет глазами налево и направо. Потом убирает руку и выдыхает:
– Уф-ф-ф… хорошо пошла… Благодарствуйте.
– Кто приказал меня убрать? – спрашиваю я. – Не для протокола.
– Караваев, – после паузы и мучительных сомнений выдаёт он.
– Какой бюджет на это выделил?
– Да какой бюджет? Никакого. Я Суходоеву команду дал и всё.
– И он так легко согласился?
– Звание и должность пообещал. Согласился. Чмо был, не человек.
– А вторая попытка? Кто второй раз стрелял?
– Не знаю, – отвечает Печёнкин и лицо его становится испуганным, будто он боится, что я не поверю.
Ну, собственно и боится, наверное… Странное это дело, очень странное. Не хочет говорить или действительно не знает? Ладно…
– Ну а что, собственно вы от меня хотите? – перехожу я к главной теме его визита. – Я ни на что не влияю, к расследованию отношения не имею.
– Брагин, ну ладно, будь ты человеком, – повышает он голос. – Я тебе пригожусь ещё, не последний день живём, правда?
Алкоголь побежал уже по венам.
– Так что я сделать-то могу?
– Да всё ты можешь! Я дурак был, что тебе не верил, идиот! Надо было сразу на твою сторону вставать… Ну, прости, я ж подумать не мог, что какой-то пацанёнок, потрох ссу… э-э-э… прости-прости, короче, что ты вот с генсеком чаи гонять будешь. Ну, так ты же не чмо, ты парень хороший, добрый, вон за девчонку чужую совсем заступился вчера… Скажи Чурбанову, что я пригожусь. Пусть меня переведёт хоть в последнюю дыру, в жопу мира, хоть в Кушку, хоть в Наушки, но только оставит на службе. Куда я без милиции, ты сам посуди. Ну, и потом, у меня же и на Куренкова, и на тебя, и на всю…
– Что-что? – поднимаю я брови.
– Ой… Нет, нет, это чисто… это… нет, я не так выразился…
– Ох, и мудак ты, Печёнкин. Вот нахер ты мне нужен, а? Ты же сдашь сразу, при малейшей возможности…
– Кто, я? – перебивает он, ударяя кулаком себя в грудь. – Не, я нет! Кого я сдавал? Егор Андреич, ну вы войдите в моё…
– Так, ладно, время позднее, идите домой. Я подумаю. Ничего другого не обещаю, обещаю только подумать, ясно? Скажу после Нового года.
– Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо… – рассыпается он в благодарностях и чуть не кидается руку мне целовать.
Нет, ну что за человек, вообще…
– Всё, – подхожу я к своим. – Идём на Красную площадь! Немедленно! Гулять! Мне нужно пройтись по свежему воздуху!
– Ты сума сошёл, уже ведь ночь! – таращит глаза Наташка.
– Вот и отлично, сейчас самое время. Никого не будет, только мы. Я пошёл. Кто со мной – догоняйте.
Разумеется, идут все. Мы выходим из гостиницы и оказываемся в сказке, покруче приключений Маши и Вити, или, как их там звали.
А снег идет, а снег идет,
И все мерцает и плывет.
За то, что ты в моей судьбе,
Спасибо, снег, тебе…
– Наташка, ты чувствуешь восторг первого снега? – спрашиваю я.
Мы идём чуть впереди, а Игорёк и матерящийся Толян плетутся сзади. Ничего, свежий воздух на пользу всем.
– Это уже не первый снег, – немного сердито отвечает она, но я-то вижу, ей тоже нравится и вштыривает от этого всего.
Мы выходим на площадь и останавливаемся, замираем. Говорит и показывает Москва! Мама дорогая, какая же красота! Рубиновые звёзды, куранты, башни. Кругом никого – только мы и могучий, древний и вечный Кремль. А ещё снег. Он валит и валит, засыпая мир мягким лебяжьим пухом. Тепло, ветра нет и пахнет невероятной свежестью. Ох, как же здорово быть молодым!
Я прижимаю к себе свою суженую и оторвав от земли начинаю кружить. Она зарумянилась, на бровях и ресницах снежинки, на шапке снежинки, везде они. Везде.
Глаза Наташки зажигаются восторгом а губы растягиваются в улыбке, но это длится недолго, будто счастье, которое часто бывает скоротечным.
– Поставь, – просит она. – Поставь, Егор.
Лицо её теряет детскую радость и становится серьёзным.
– Пожалуйста, Егор, поставь меня.
Я подчиняюсь. Ну, зачем, Наташ, ведь так всё чудесно…
– Я должна тебе что-то сказать…
– Сейчас? Вот тут? И это не может подождать?
Она качает головой.
– Ну ладно, – соглашаюсь я, – говори, если надо…
– Егор, – начинает она и прикусывает нижнюю губку…
7. Шоб не было эксцессов между нами
Сейчас мне хотелось бы услышать что-нибудь приятное, типа… ну, я не знаю, давай вернёмся в гостиницу и займёмся любовью… Что-то вроде этого. Но судя по тому, как она выглядит, речь о чём-то совсем другом.
Ну, как бы вариант, который сразу приходит в голову, по идее не вариант, в том смысле, что я же не первый день на свете живу и понимаю, что надо делать … Ну, в общем…
– Слушай, Наташ, – наконец, не выдерживаю я, – если не знаешь, как начать, не беда, не начинай. Может, потом и надобность пропадёт.
Я вижу её лицо близко-близко перед собой. На нём таят крупные лохматые снежинки, моментально превращаясь в маленькие водяные капельки…
– Если мы простоим здесь ещё минут пять без движения, – улыбаюсь я, – то превратимся в сугробы. Весной, конечно, нас найдут, но всю зиму мы проведём здесь…
– Нет-нет, – качает она головой. – Я должна сказать… Не знаю только, как… Я чувствую, а выразить не могу. Днём в мыслях всё так чётко было, ясно и понятно, а сейчас все мысли разлетелись в разные стороны.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.