Непокои

Деканатный страж – неулыбчивая женщина моложе мамы с полупустой кружкой чая и раскрытой, забытой конфетой. Перепроверила по фамилии.

– Отчислены. Если хотите, подождите декана. Тут, скорее всего, и не сделать ничего.

Подожду. Я пришла, потому что больше некуда идти. Не лучший выбор профессии, чтоб полвека кормить мою жизнь. Мысль, как и время, распадалась на куски, отрывки благоразумия. Я ждала не час, не два, не три, я выждала двадцать минут – двадцать лет, прежде чем опомниться.

– Да, мам, я на работе, – тихо проговорила женщина, двумя руками сжимая трубку аппарата. – Ты мне сюда и звонишь. Еще не скоро, еще день, потом я в магазин за творогом и хлебом зайду. Мам, ты поела? Не сиди голодная. Если суп не хочешь, то рожки с биточками, нормально она жуется и не жирная совсем, не выдумывай.

Женщина даже не вздохнула, слегка покосилась на меня, видимо, привычное.

– Молоко не грей, я вечером дам. Коту дверь туалета открой, не забудь, вот встань прямо сейчас сходи, я подожду. А ну все. Все, мам, все, пока. Жди меня дома.

Она было хотела повесть трубку, но кто-то на той стороне не договорил:

– Что? Какие бутылки ты приготовила? Мама, никто уже не сдает бутылки. Не говори ерунды, никуда я их не понесу. Убери, а то разобьешь ненароком. Все, пока, поешь обязательно.

Понесет, конечно, понесет, на помойку, будет оберегать мамину психику и веру в порядок вещей.

Я встала. Все мы – тела в ожидании, на скамейке у кабинета декана. Я знаю, что пришла, чтобы быть нормальной для мамы и папы. Но двадцать минут, двадцать с чем-то лет, надо уже стать взрослой; уйти.

Вместо учебы я устроилась на работу в жвачно-сигаретный киоск, мама постонала, но, кажется, внутренне выдохнула, расслабилась, и – как там? – перекрестилась.

Крестом стояла улица, а я на ней в будке из стекла и металла; продавала болезнь и смерть, всегда пожалуйста, без сдачи. Странно, что за это неплохо платили, и впервые у меня были свои деньги, но есть я не любила, спиться все еще боялась, переодеваться не видела смысла, поэтому больше половины отдавала домой, как в оплату за прошлые страдания, – вот моя обычность, мама, забери.

А в свободное выходное время изредка продолжались тусы и клубные полуподвалы, неумытые квартиры, квартирники, черти, чёрты, вдохи, затяжки, пары. А хорошие девочки оставались на парах, пока я пропадала в темноте.

И это была удачная находка – забыться в щели сигаретного киоска, очерстветь, отупеть, выколоть себе глаза, проспать и не заметить падение башен-близнецов, пусть на другом континенте, пусть и не рядом.

– Нет, ты посмотри, какая трагедия, ох, боже, – разводила руками мама, когда я пыталась съесть хотя бы половину порции ужина, но та все не лезла. – Столько людей пострадали, женщины и дети, и каждый утром собирался по делам и не подозревал, что умрет. Такая трагедия!

Мама покосилась на терпеливую мордочку Серого и начала собираться на прогулку с новыми собачьими приятелями. Папа ворчал, почесывая песеля за ухом: собачница, вот же ж, не думал, когда притащил.

– Как хорошо, что мы живем не в столице. Кстати, Рома пишет, что у него все нормально, работа, рейсы, вахты или как там называется. Хоть бы потом куда-то поступил. Может и у нас пожить.

– У него бабка в соседнем доме.

– Ну и что, Валер. Бабушке тоже сложно, может и на два дома или иногда заглядывать. Катя!

Я подняла глаза – два донца полупустоты – снова взяла ложку, и она не продолжила.

Наступил баланс серых чернил, я держала страстную аскезу. Несколько раз встречалась с высоким парнем, слишком похожим на брата. Тот напирал, как будто была какая-то срочность, словно не терпелось разобраться с неприятными делами, пересилить себя и сделать уже то и это. Но все наскучило, я перестала ему перезванивать.

Я работала, спала. Видимо, так хорошо отсчитывала рубли, разбирала, отдавала товар, гоняла парнишек, что владельцы стали просить выйти на замену в несколько центральных точек. Зарплату чуть повысили, но не наполнили работу смыслом. Сигаретная барыга, охранница окурков – профессия мечты.

Как говорила раньше Женя, скука сожрет человека раньше стыда. Оставалось читать любимых писателей, наблюдать за людьми, сосущими силы, брать-копить их энергию и боль; внутри себя переплавлять. Свинцовое ядро безумной массы. Никто не знает, когда оторвется, куда упадет.

Знакомого из прошлой жизни, из «Посторонним В», я узнала почти сразу. Он нагнулся, притормозил, отдал деньги за жвачку, пригляделся. Хорошо выглядел, в шапке, нормальной куртке, и улыбался, оказывается, застенчиво, мило.

– Мы в кинотеатре виделись?

Я кивнула.

– А ты тут работаешь?

– Подменяю девочку.

– Ясно. Что-то тебя давно не было видно, ну там, в клубе. Недавно показывали годные короткометражки.

– Работа-дом, скука, в общем, – приятно было поговорить с кем-то иным, перепридумать себя. – Может, и надо сходить.

Он дернулся.

– Я Алексей. Лёша. Слушай, а может, это, погуляем? Я все познакомиться хотел, но ты с подругой была, так и не решился.

Женя звала его Клеткой, как чувствовал, что при ней подходить не стоит. А свитер, наверное, подарок от мамы или девушки без вкуса. Хорошо, что избавился от него; а я – от подруги.

Он взял номер домашнего телефона и обещал зайти ко мне после закрытия. Проводил до трамвая, за час выспросил обо мне, рассказал о себе. Назавтра принес термос с горячей, немного сонной облепихой.

В выходные позвал покататься на лыжах, коньках или ледянке, а после согреться в кино; весной – погулять по капающему лесу в резиновых сапогах на шерстяные носки; в начале лета – плыть на каяке по Чусовой. Какой нормальный человек. Торопится жить.

Он ухаживал за мной, как за раненым животным.

Мы соединились, словно раздельно нам плохо и хорошо – лишь вместе. По инерции я еще пару недель ходила по старым кварталам отрыва, но очарование истаяло, и постепенно прошло все, кроме сигарет. Но и они потеряли вкус. Больше нет нужды заполнять время, оно заполнилось само – человеком, знающим о зле, но выбирающим добро.

И опять я впитывала запах чужого. Ютилась на его диване, в крошечной арендованной спальне, закрывала глаза, но можно было не закрывать, и собирала внутри тепло наших тел, не голых, он спал всегда в носках, в футболке. Дышала испарениями его хорошести, настоящести; молчала про то, что было и что не случилось. Со вчера знакомы, а будто бы родной. Сложились, слиплись разномастные карты.

– Да, встречаюсь кое с кем. Мам, хороший работящий парень, ходили на каток, он приносил мне на работу глинтвейн, горячий кофе, грел мне руки.

– А может, нас с ним познакомишь?