Квендель. Книга 1. Сумрачный лес

– Топор мне бы сейчас пригодился! – заявил Бульрих вслух. Громко сопя, он попытался высвободить левую ногу из пут плюща, который коварной сетью оплетал лесную почву.

Уже довольно долго квендель продирался сквозь кусты, густо росшие между деревьями. Одежда то и дело цеплялась за ветки, а ноги тонули в густых лианах, которые, будто щупальца, прятались под жухлой листвой. Воздух давил свинцовой тяжестью, пахло поганками, на которых он, не заметив их, поскользнулся. Стоило квенделю выбраться из-под путаницы ветвей, как листья полезли в волосы, прилипли к куртке. Он так упорно боролся за каждый шаг, что почти забыл о страхе. Не успел Бульрих толком оглядеться, как уже угодил в очередную подлую ловушку – казалось, темный лес приготовил для незваных гостей целые их тысячи.

Окружающая тишина зловеще и будто укоризненно давила на плечи. Похоже, звуки в этом лесу издавал только Бульрих. Точно в кошмарном сне, не зная, куда еще идти, он просто шел вперед, едва переставляя свинцовые ноги. Он шел все дальше и дальше, надеясь добраться до середины леса. Он поставил себе эту неясную цель, потому что уже слышал об этом месте. О нем рассказывала легенда об Эстигене Трутовике, а в истории о злополучной экспедиции братьев из Звездчатки встречались кое-какие упоминания. Примерно там, в самом сердце Сумрачного леса, должны были находиться три черных лесных озера, для которых единственный видевший их собственными глазами квендель не придумал более благозвучного названия, чем «дыры». Так было написано в Анналах Баумельбурга, которые Бульрих подробно изучил. Однако теперь он не думал, что в такой поздний час сможет добраться в этакую даль. Он даже не был уверен, что хочет этого.

А лес точно насмехался над задуманным им приключением. В сотый раз отцепляя рукав от колючей ветки, Бульрих чувствовал, что его одолевают сомнения. Какой смысл составителю карт продираться сквозь местность, будто новичок-путешественник, не глядя ни влево, ни вправо и не пытаясь запомнить отличительные особенности? Ведь если он заблудится, это будет просто немыслимо! Левая нога снова запуталась в траве, и Бульрих скомандовал себе остановиться.

Он задыхался. Только сейчас квендель понял, как сильно разгорячился. Пот струйками стекал по его спине. Бульрих вытер влажный лоб тыльной стороной ладони и внимательно осмотрелся.

Он стоял на краю небольшой впадины, дно которой настолько заросло высокими папоротниками, что земли под ними совсем не было видно. Деревьев тоже не было. Лес образовал здесь небольшую поляну, но огромные стволы раздвинулись совсем немного, и их кроны так густо ветвились высоко над головой Бульриха, что внизу, несмотря на прогалок, было не особенно светло.

«А ведь здесь можно и порисовать», – подумал он, но внутренний голос грозно возразил: «Эх, сморчки и мшистые камни! Не смей стоять на месте да беззаботно рисовать. В этом жутком лесу нельзя останавливаться!»

Бульрих попытался подавить нарастающий ужас, зашарив по карманам в поисках коры и угля. Его трясло, и черный кусок выскользнул из рук.

– Елки-поганки всего Холмогорья! – выругался он и нагнулся. В ту секунду, когда его пальцы схватили уголь, в папоротниках перед ним что-то шевельнулось.

В действительности это дрожали листья папоротника слева, в глубине лощины, – вряд ли двигались сами растения. Листья их то выгибались дугой, то снова опускались, будто что-то ползло под ними или будто кто-то приподнял и сразу опустил навес, бросив взгляд из укрытия.

У квенделя от страха волосы встали дыбом, и он едва не закричал. Затаив дыхание, он смотрел на опасное место и ждал чего-то донельзя ужасного. Папоротник снова замер, точно в этом безветренном, бездыханном лесу ничего не двигалось. И все же…

Быть может, там что-то едва слышно зашуршало? Может быть, неведомая тварь пытается спрятаться там, переждать, как и Бульрих?

Если бы он стоял не в темноте, а в рассеянных солнечных лучах Колокольчикового леса, он бы лишь мельком глянул вниз и решил, что под папоротниками прошмыгнул дрозд или заяц. Но здесь, где не виднелось и следа живого существа, внезапное движение было не к добру. Бульрих не двигался с места, сердце его колотилось в горле, и он напряженно вслушивался в тишину.

– Посчитаю до десяти, – уговаривая самого себя, прошептал Бульрих. – До самого конца досчитаю, и, клянусь всеми священными грибными кольцами Квенделина, если ничего не сдвинется с места, я нарисую на коре эту поляну! Нельзя сдаваться, Шаттенбарт, дрожащая ты поганка!

Он начал медленно считать: на цифре «пять» все по-прежнему было тихо, на цифре «семь» папоротник оставался недвижим. Он досчитал до восьми и, сделав глубокий вдох, сказал «девять» и «десять».

Ничего не произошло. Бульрих облизал пересохшие губы и смело взялся за кору и уголь. От кривой линии, которой он ранее обозначил край леса, он провел прямую черту. Она привела к кругу, рядом с которым Бульрих изобразил несколько неровных символов – это была папоротниковая полоса. Стараясь не поднимать взгляд, он заставил себя коротко подписать знаковые места. Он отметил «Опушку» и «Кротовый холм», поскольку тот был здесь единственным и, скорее всего, надолго. Наконец, место, где он сейчас находился, он окрестил «Папоротниковой поляной». Несмотря на все страхи, Бульриху здесь так понравилось, что он заново уверился в своей смелой затее. Ему хватило лишь маленькой ободряющей приметы посреди, казалось бы, безнадежной ситуации, чтобы с новым пылом взяться за дело.

Он, Бульрих Шаттенбарт, стал первым квенделем Холмогорья, рискнувшим дать имена проклятым землям. И, словно в этом таилась сила, способная держать зло в узде, он наконец обрел уверенность и поднял голову.

Папоротниковая поляна лежала у его ног в прекрасной тишине. Что бы там ни шевелилось, оно либо бесшумно уползло, либо оставалось неподвижным, наблюдая за происходящим светящимися глазами. Бульрих предпочел всеми силами придерживаться первой догадки. Может быть, во мраке все-таки водились кролики или у корней жили птицы, которые никогда не чирикали. Наверняка это что-то совсем обычное, и квендель очень надеялся, что так оно и есть.

Аккуратно убрав кору и уголь в карман, он задумался о дальнейших действиях. Конечно, лучше всего было бы придерживаться выбранного направления и пойти от Папоротниковой поляны по прямой, чтобы сделать еще несколько открытий. Всего в нескольких шагах, в глубине чащи, находилось другое поразительное место, которое, возможно, уже давно ждет своего первооткрывателя.

Любовь и преданность, с которыми Бульрих отдавался составлению карт, вытеснили остальные тревоги и страстно потребовали провести плодотворное исследование Сумрачного леса. Мыслями Бульрих унесся в золотое будущее, полное славы и почета. Вот он, Бульрих Шаттенбарт, который сорвет сумрачные покровы безликого прошлого с этого неведомого леса и откроет для современников угрюмую ничейную землю, где нет ничего, кроме угля и бересты. Он подумал о лесных квенделях седых доисторических времен, которые, возможно, боялись Колокольчикового леса так же, как он боялся Сумрачного. Однако там, где раньше царили неразбериха и хаос, теперь стояли уютные деревеньки. Настал черед Бульриха совершить подвиг первопроходца.

Он с ликованием представил себе изумленные лица собравшихся квенделей, когда он раскроет свой великий секрет и наконец-то развернет первую полную карту темного леса перед голубыми глазами соплеменников. По такому торжественному случаю его наверняка пригласят в Баумельбургский магистрат. Он буквально чувствовал, как драгоценный пергамент медленно разворачивается на старой столешнице большого дубового стола перед камином, открывая великолепную кропотливую работу.

Какой будет триумф, когда Гортензия с единственным безмолвным вопросом в изумленных глазах ошеломленно прильнет к его губам! Вопрос, на который он небрежно и твердо ответит: «Да, дорогая, я был там… Елки-поганки, это Сумрачный лес, и я нанес его на карту!»

Старый Райцкер из Квенделина благодарно похлопает его по спине, а у всех Биттерлингов из Звездчатки на глаза навернутся слезы умиления в память о храбрых предках, дело которых он сейчас завершит. Карлман, дорогой мальчик, несомненно, станет гордиться своим храбрым дядей, а Звентибольд…

Шлеп!

В трех шагах от того места, где стоял Бульрих, что-то мокрое звучно плюхнулось на нежный куст папоротника, оставив небольшое круглое пятно. Лист слегка вздрогнул и снова замер, но это мгновенно вывело Бульриха из задумчивости. Он вздрогнул и огляделся, пытаясь понять, откуда могла упасть капля.

Любое шевеление было здесь подозрительным… По шее Бульриха пробежало горячее покалывание, но вскоре он облегченно рассмеялся. По его лбу стекла бисеринка пота, нахально спрыгнув на кончик носа и вниз. Хотя к этой минуте он уже немного оправился от утомления после трудного пути сквозь чащу, ему все еще было очень жарко. Воздух между огромными деревьями был густым, как сироп, а тусклая влажность земли дополняла картину.

Бульрих вытер лоб и вздохнул. Он с тоской подумал о своих смелых мечтах и о прохладном ветерке, дующем в окно. О том самом свежем летнем ветерке, ласкающем щеку, когда квендели, полные надежд, с корзинами для пикника в руках выезжали на симпатичные холмы у реки за Колокольчиковым лесом.

– Паутина в мозгу и мухоморы! – мрачно пробормотал он. – Что за глупости приходят тебе в голову, косолапый тупица! Прежде чем тащить сюда корзины для пикника, надо изрядно потрудиться, Шаттенбарт, старый ты болтунишка!

И он направился в обход Папоротниковой поляны, чтобы отвоевать у Сумрачного леса еще двадцать-тридцать шагов неосвоенной дотоле территории.

Легче, чем раньше, не стало, но, по крайней мере, Бульрих привык к цепляющимся за ноги веткам и траве. Он решил больше не принимать это близко к сердцу и приказал себе оставаться спокойным и осмотрительным.

Прежде чем погрузиться в полумрак лохматой еловой рощи, он еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что Папоротниковая поляна у него за спиной мирно спит. Судя по всему, его никто не преследовал. Ели упрямо не пропускали его, царапали лицо и руки. Бульрих свернул влево, чтобы попытать счастья с невысокими тисовыми деревьями, окружавшими три могучие ели. Он не мог понять, были ли эти тисы молодняком или же древними, сварливыми созданиями, которым мешали еловые ветви. Длинные лишайники свисали с елей, будто бледные бороды, и Бульрих замер в изумлении, когда один из них погладил его по голове.

– Воистину, это к добру, Шаттенбарт, – пробормотал он, подняв голову и поспешно проведя рукой по волосам, проверяя, не осталось ли там чего-нибудь отвратительного.

Теперь он решил держаться правее, чуть дальше от елей, которые загородили путь. Больше делать было нечего. Как раз в том месте, куда он направлялся, лежал огромный поваленный ствол. Бульрих не сразу разглядел, что это за дерево, настолько оно заросло мхом. Там, где покоился остов нависающей кроны, во все стороны разросся плющ, вплетая лозы в мертвые ветви.

На другом конце ствола огромная корневая пластина поднималась из лесной подстилки, как стена. По ней вился дикий виноград, а в яме, которую оставило в земле выкорчеванное дерево, росла крапива высотой по колено вперемешку с незнакомой Бульриху травой с мелкими продолговатыми листьями. Он догадался, что за дерево перед ним, увидев, что из пня прорастали свежие побеги – удивительное зрелище в полутьме Сумрачного леса. По молодым листьям Бульрих понял, что это был дуб, и задумался, что заставило его рухнуть. Возможно, под огромным весом почва тут постепенно просела, и корни перестали удерживать ствол.

Бульрих снова достал бересту и древесный уголь. Вот еще одно место, которое можно безошибочно найти на карте. Опустив взгляд на зарисовки, он сделал шаг вперед и так сильно споткнулся, что упал ничком. Береста и уголь улетели куда-то за дубовый пень.

– Вьюнки дубовые и жухлая трава! – задыхаясь, выкрикнул проклятие Бульрих.

Он терпеть не мог падать. Это всегда было унизительно, даже в такой глуши, как эта. Ворча про себя, он поднялся и отряхнул одежду, а потом мягко осел на липкий мох.

«Как мокрая перина», – подумал он, глядя на свои влажные колени.

Посмотрев вперед, он обнаружил среди вывернутых из земли корней бересту с наброском Папоротниковой поляны. Бульрих сунул кусок коры в карман и отправился на поиски угля. У него не было с собой лишнего кусочка, и потеря его огорчила.

Ползать по земле было совсем не весело. Обломанная большая ветвь с тянущимися в пустоту мертвыми сучьями выглядела весьма зловеще и напоминала Бульриху огромную ястребиную лапу, мимо изогнутых когтей которой он пробирался в глубь застывшего кулака.

Обнаружив-таки кусок угля, он понял, что случилось чудо. Уголь лежал прямо перед ним, там, где густой плющ покрывал темно-зелеными гирляндами всю поверхность древесного среза. Не желая страдать от неуклюжести, Бульрих нагнулся, уперся левой рукой в стену плюща – и чуть не рухнул в пустоту.

В мгновение ока он отдернул руку и зажал левую ладонь правой, словно опасаясь, что коварный дуб ее проглотит. Поваленное дерево было полым, а лианы плюща закрывали круглые ворота в его недра таким плотным занавесом, что за ним ничего нельзя было рассмотреть.

Поскольку с рукой ничего не произошло, Бульрих снова сурово призвал себя успокоиться. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки. В первую очередь он аккуратно положил уголь в карман брюк, не прикоснувшись ни к одному листочку плюща. Чтобы приободриться, он снова вызвал в памяти благородный образ знаменитого картографа из Зеленого Лога в магистрате: вот Звентибольд удивленно раскрывает рот, вот Гортензия бросает на героя взгляд без всякой насмешки, вот звучат звон бокалов и аплодисменты…

Собравшись с силами, Бульрих вцепился обеими руками в лианы плюща, чуть раздвинул их и напряженно вгляделся в темноту. Сначала он увидел только глубокую черноту, но отчетливо ощутил прохладу, исходящую из полого дубового брюха. Он ожидал ощутить затхлый запах гниющей древесины, склизких грибочков и лишайников. Однако здесь пахло сухостью и чем-то странным – этот запах квендель попытался вспомнить, как только уловил его. Когда-то и где-то он его уже вдыхал. Пахло сладко, пряно и немного землисто, будто свежий мох, но не обычный, а какой-то странный.

– Гриб или трава? Может, табак из дальних стран?

Бульрих вспомнил, как в магистрате до его ноздрей иногда долетали ароматы табака неизвестных сортов, когда иноземец переступал порог и уютно устраивался у камина, с любопытством разглядывая завсегдатаев.

Он содрогнулся от одной безумной мысли, что в дубе еще недавно курило трубку какое-нибудь существо. Тем временем его глаза приспособились к темноте, и он разглядел округлую гладкость деревянных стен. Однако бледный свет, проникающий снаружи, не достигал конца тоннеля, где ствол разделялся на крупные ветви. Когда за спиной любопытного исследователя опустилась плотная завеса лиан, внутри дерева воцарился мрак. Бульрих, при всей своей смелости, не испытывал ни малейшего желания залезать в эту мрачную трубу, но ее вид все равно поразил его. Если бы старый дуб находился в Колокольчиковом лесу, сюда можно было бы поставить скамейки и столик, а позади устроить небольшой чуланчик с шерстяными одеялами и фонарями. Под одной из скамеек обязательно стояла бы пара кувшинов с можжевеловой настойкой – на случай, если кто-то попадет в сильную бурю и ему понадобится кров. Если подумать, настойка – отличный повод для создания такого убежища.

Бульрих решил завершить сегодняшнюю разведку беглым осмотром дуплистого дерева, пусть и не целиком, поскольку он не захватил с собой ни фонаря, ни факела. Но зажечь спичку он мог, а это позволило бы бросить взгляд-другой. Он пошарил в карманах и нашел деревяшки, хорошо сохранившиеся в табачном кисете. Чиркнув спичкой, он поднял горящую щепку над головой. Мерцающий свет заплясал по круглым стенам, показывая их безупречную гладкость. Бульрих вспомнил деревянные миски, которые Либвин Эгерлинг, плотник из Зеленого Лога, выдолбил для замешивания теста. Гортензия посадила в одну из этих искусно выполненных посудин фуксии, а мельник Уилфрид использовал остальные как кормушки для овец. Дубовое нутро перед глазами Бульриха действительно было выскоблено так же гладко, как чаши для теста.

Он опустил руку со спичкой и осветил дно. К его полному изумлению, оно было густо усыпано сосновыми иголками. В голове Бульриха мелькнуло: «Как аккуратно…» Ему не верилось, что порыв ветра может сдуть иголки прямо в дупло, да еще так ровненько. Здесь была только хвоя – ни веточек, ни листочков, ни чего другого, – коричневые, сухие, равномерно разбросанные иголочки. Этот ковер тянулся так далеко, как только можно было разглядеть в отблесках маленького пламени.

– Там должно быть… – Бульрих невольно сделал еще один шаг вперед. Занавес плюща колыхнулся за его спиной, пламя замерцало на сквозняке, вспыхнуло на прощание и угасло.

– Клянусь черными мухоморами! – в ужасе прошептал Бульрих.

Окутанный кромешной тьмой, квендель дрожащими руками нащупывал спички. Ему с трудом после нескольких неудачных попыток, которые продлевали его мучительную слепоту, удалось зажечь еще одну.

Слегка склонившись, он осветил ею то, что лежало впереди, и сделал пару нерешительных шагов, отчего послышался треск и хруст сухих иголок. Под ноги его попалось и несколько шишек.

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, – растерянно пробормотал Бульрих. – Кто-то навел здесь порядок.

Осторожно приподняв огонек, он осветил глубину дупла. Рассыпанная хвоя терялась в темноте, как развернувшаяся ковровая дорожка. Бульрих с трудом верил своим глазам. Ни одно известное ему животное не разбрасывало так тщательно хвою, сухие веточки и стебельки, да еще на такое большое расстояние. Значит, в темноте все-таки притаился кто-то живой. Неизвестное существо, которое устилает дуплистые деревья ковром из иголок.

Бульрих встревожился: кто живет здесь в полной тайне? Но, пожалуй, хозяин этого места производил впечатление скорее благоразумного существа, чем опасного. Костей или чего похуже тут не было. Но что, если это просто следы квенделей? Неужели он нашел покинутое жилище Эстигена Трутовика? Или неизвестное убежище братьев из Звездчатки? Может, это последнее пристанище отважных предков Звентибольда перед тем, как они встретили свою судьбу?

Но что, если дело обстоит куда хуже и лес населяют не просто дикие животные, а злобные чужаки, о соседстве с которыми в Холмогорье ранее никто не догадывался? Надолго ли останется тайной мысль, что Сумрачный лес обитаем?

Рука Бульриха дрогнула, а вместе с ней дрогнуло и угасающее пламя. Он снова огляделся. И вдруг различил нечто, мерцающее во тьме, два влажно поблескивающих пятна, плывущих совсем рядом, а под ними – еще что-то, блеск, словно от зубов.

Примечания