Девочка, где ты живешь? (Радуга зимой)

Володя. Да, пожелай, и все будет…

Лидия Ивановна. Ох батюшки! Ну когда ты станешь взрослым, а?

Володя (в тон). Ох батюшки, а когда ты станешь маленькой, а? (Выключает магнитофон, садится.)

Лидия Ивановна. Ты представить не можешь, сколько сил уходит на какие-то дурацкие мелочи! Чтобы заниматься делом, просто времени но остается. Нет, я не гожусь в учительницы, надо все бросить и уйти… Ну что ты?

Володя (меланхолически). «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало»…

Лидия Ивановна. Ты есть хочешь? Яичницу? Будешь? У меня с утра крошки во рту не было. (Выходит.)

Володя. Нот, спасибо, ешь… (Бормочет.) «Рассказать, что солнце встало…». Эх, Полкан! Вот Анне-Марии бы только намекнуть про лето – весь снег вокруг растаял бы!

Собака. Это тоцно.

Входит Лидия Ивановна.

Лидия Ивановна. Что ты бормочешь?

Володя. Так, ничого. Песенку сочиняю для Анны-Марии.

Лидия Ивановна. Опять Анна-Мария!

Володя. Был у нас когда-то на улице такой Детский человек… Я не рассказывал?

Лидия Ивановна. Нет. Расскажи. (Сама уходит, оставив дверь открытой.) Я слышу, слышу, рассказывай! И убери пока свое лето со столика…

Володя. Ладно, в другой раз… (Ходит, поеживается.) «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…». Пахнет снегом, а не летом… снегом, снегом, а не летом… итальянская марсала… (Берет свое пальто и шапку.) Пока, собака. Полкан скулит, Володя уходит. Лидия Ивановна возвращается, смотрит, пожимает плечами. Шлепает Собаку, чтобы не скулила.

Картина восьмая

Зоомагазин. Прилавок, на нем аквариум, над ним клетка с попугаем. Еще клетки, но в них никакого движения, полумрак. За прилавком Продавщица пьет кефир с бубликом. Катя только что вошла, все рассматривает, задрав голову.

Продавщица. Чего тебе, девочка?

Катя. Мне? Ничего, спасибо. Я просто смотрю.

Продавщица. Просто смотреть не разрешается. Если все будут приходить и смотреть, чего выйдет?

Катя. А что?

Продавщица. А то, что выйдет зоопарк, а не магазин.

Катя. Ну и что?

Продавщица. А то, что зоопарк – это зоопарк, а магазин – это магазин.

Катя. Обязательно надо что-нибудь покупать?

Продавщица. Ну!

Катя. А если нет денег?

Продавщица. Вот именно! Вот это самая ужасная черта у детей: ходить по магазинам без денег! И ходют, и ходют, и смотрют!…

Катя. А вдруг я приду, посмотрю – и мне какая-нибудь птичка или рыбка так поправится, что я потом целый год буду деньги копить?…

Продавщица. Так. Ты что, может, умней меня?

Катя. Ну что вы! Я просто так зашла, на минутку. Я мальчика ищу, не заходил к вам мальчик такой, со скрипкой?

Продавщица. Так, со скрипкой! Я тебе уже сказала, здесь не зоопарк и тем более не концерт. Все! (Ест.)

Катя (поворачивается, чтобы уйти). А почему у вас так тихо, темно?… Они спят?…

Продавщица (чуть не давится). Девочка!

Катя. Да, тетя?

Продавщица. Посмотрела?

Катя кивает.

Спросила?

Катя кивает.

Нету тут твоего мальчика?

Катя. Нет.

Продавщица. Все. До свидания.

Катя. До свидания. Но почему вы…

Продавщица. Почему? Потому что оканчивается на «у»!

Катя берется за ручку двери, но тут в клетке оживает Попугай, он вертится, бьет крыльями и внезапно кричит оглушительным, через микрофон, голосом.

Попугай. Ну как можно, как можно, как можно! Просто черт знает что! Ну как можно так разговаривать с детьми! Это же ужас какой-то! Ужас! Ужас! Ужас!… Я вас уволю, немедленно уволю! Все! Хватит с меня! Подавайте заявление по собственному желанию! Черт знает что! Полундр-р-ра!

В плетках – писк, шум, вспыхивает свет, птицы летают, в аквариуме загорается огонь, оттуда рыбья голова разевает пасть на Продавщицу.

Стой, Анна-Мария, вернись! Просим прощения, просим прощения, просим прощения!… Уволить! Немедленно! Мне надоела эта глупая тетка! Мне надоела эта паршивая торговля! Голубятники! Спекулянты! Полундра!

Продавщица (совершенно невозмутима). Это мы еще посмотрим, как вы меня уволите! У пас, слава богу, профсоюз есть! Управу-то па вас живо найдут! (Кате.) Вот вечно так разоряется, а чего разоряется, и сам не знает. На горло берет. Как будто мы сами без горла. (Вдруг вскакивает и дико орет на попугая.) Дети! Осточертели они, эти дети! Целый день и ходют, и ходют, и смотрют! Да увольняй! А то работы не найдем! Была бы шея! Дурак! Попка!

Попугай. Ой! Ой! Ой! Ой! Кар-р-р-рдиомип! Валокоррдин! Сердце! (Падает па дно клетки.)

Все затихает и меркнет, рыбу Продавщица хлопает сачком по голове, сама садится на место.

Продавщица. Вот то-то! А то раскудахтался! (Вдруг Кате, шепотом.) Да, чуть не забыла! Эй, девочка! Собачку беленькую не надо? Хорошенькая собачка у одного человека есть. Шпиц. Щеночек еще. Беленькая-беленькая. Шарик зовут. А? Не надо?

Катя. Нет, нет. Не надо. (Убегает.)

Картина девятая

Привокзальная стоянка такси. Слышен голос: «Поезд номер семнадцать Ленинград – Баку прибывает на второй путь. Стоянка две минуты». Пусто, только Катя в сторонке. Появляется полная женщина в белом пальто. В руках чемодан, сумка, шляпная картонка, еще сумка.

Приезжая. Ну конечно, ни одного такси! Что за город: ни носильщиков, ни такси, просто безобразие!… И как они могли меня не встретить! Никто ничего не хочет делать, никто не помнит своих обязанностей… Такси! Такси!… Ну вот, конечно, зеленый огонек, а едет мимо!… Девочка, тут бывают такси?

Катя. Да, бывают. Только что были, а теперь все уехали.

Приезжая. Ну вот, что теперь делать? Не потащусь же я со всеми вещами. А сколько ждать здесь – неизвестно, можно окоченеть. Никто ничего не хочет делать, никто!

Катя. А вам далеко? Хотите, я вам помогу?

Приезжая. Ну что ты, это тяжело. Впрочем…

Катя. Давайте, давайте, вы не думайте, я сильная. (Берет чемодан.)

Приезжая. Ну спасибо, спасибо… Я еще помню те времена, когда здесь стояли извозчики…

Катя. Извозчики?

Приезжая. Да, извозчики. И между прочим их на всех хватало, всегда можно было сесть и уехать.

Они идут, несут вещи, Кате очень тяжело, а Приезжая продолжает говорить.

Все было совершенно по-другому, люди были вежливые, особенно молодежь. Если мы видели, что какая-нибудь старушка несет тяжелую корзину, то обязательно подбежим, поможем. А теперь? Безобразие… Отдохни, отдохни, нам еще совсем немного, вот тут, за углом… Я им послала телеграмму, все написала, а они не могли встретить… Молодежь!… Племяннички! Никто ничего не делает, никто. Кончится тем, что я тоже ничего не буду делать!… Ну, прекрасно, вот мы и пришли. Устала?

Катя. Да нет, что вы, ничего.

Приезжая. Ну спасибо. Сколько тебе?

Катя. Двенадцать.

Приезжая. Двенадцать?… Да ты что, в своем уме? Новых?

Катя. Что – новых?

Приезжая. Нет, это просто ни в какие ворота не лезет! У людей совершенно пет стыда, совершенно! Вот тебе пятьдесят копеек, и все! И скажи тому, кто научил тебя запрашивать такую цену…

Катя. Какую цепу? Вы что?

Приезжая. Ничего! На деньги и уходи. Такая маленькая, а… Нет, надо же!

Катя. При чем тут деньги? Я вам просто помогла… Это мне лет двенадцать!

Приезжая. Лет?

Катя. Да, лет! (Всхлипывает и убегает.)

Приезжая. Подожди, подожди, возьми на мороженое!… Ничего не понимаю… Тимуровцы, что ли, какие-то?… Бог знает, что за город!

Картина десятая

Храм божий. Вход. Слева, за конторкой, Монашка, прислуживающая Батюшке. Рядом в полном облачении стоит сухощавый, моложавый Батюшка с кадилом в руке. Он утомлен и озабочен. Служба кончилась, вечер. В стороне – Наг я, она с любопытством наблюдает и слушает.

Батюшка. Пометь, значит, нынешних упокойников двоих…

Монашка. Подсчитано, батюшка, подсчитано…

Батюшка. Да Иван Михайлычевы, что он сегодня принес, туда же…

Монашка. Подсчитано, батюшка, подсчитано…

Батюшка. Да за свечи выручку…

Монашка. Подсчитано, батюшка, подсчитано.

Батюшка. А за свечи-то не должны мы? (Замечает Катю, слегка тушуется.) Нда, гм…

Монашка. Подсчитано, батюшка, подсчитано. Да тут еще…

Батюшка. Ну и ладно, и слава богу!… Устал я что-то нынче, так вот тут и поламывает. Тройчатки нету?

Монашка. У Алексей Захарыча должно быть, я мигом…

Батюшка. Полно, полно, я сам спрошу… Глаза-то какие, господи! (Кате.) Что смотришь? Подойди сюда, отроковица…

Катя. Вы меня?

Батюшка. Тебя, тебя. Отроковица – значит девочка… Я что-то не видал тебя у нас прежде…

Катя. Я нечаянно зашла. Я мальчика одного ищу, Гену. Вы не видели случайно – мальчик такой, со скрипкой?

Батюшка. Со скрипкой? Нет. А что ты его ищешь?

Катя. Да понимаете, его обидели, и совсем несправедливо. Ему помочь надо.

Батюшка. Ох как болит!… И ты его ищешь, чтобы помочь?… (Задумывается.)

Монашка. А пионерам ведь не положено в храм-то божий! А у тебя вон он, галстук-то, краснеется, ишь!

Катя. А почему не положено? Я не знала.

Монашка. Как это не знала, должна знать! Аль ты, может, веруешь?

Катя. Что?

Монашка. Ну, в бога веришь?

Катя. В бога? Его нету.

Монашка. Во!… Ну! Вот они, вот, повырастали!…

Батюшка. Ну-ну, Ефимовна, будет! Сходи-ка мне пока к Алексей Захарычу, а мы поговорим.

Монашка. Да что ж с ними, нехристями, говорить-то! Отдохнули бы, батюшка, умаялись за день-то…

Батюшка. Сходи, сходи…

Монашка. У меня касса, батюшка.

Батюшка. Я покараулю, ступай.

Монашка ворчит, но уходит.

Помочь, значит, ищешь? Так, так. А к нам, стало быть, впервой?

Катя. Нет, я заходила, когда маленькая еще была. Все поют, и я цела. Мне один раз кашу давали с изюмом…

Батюшка. Кутью. А потом что ж?

Катя. Не знаю. Некогда. Я кино люблю.

Батюшка. Некогда – это верно. Времени совсем нет, все суета, суета. (Морщится.) Господи, господи, боже ты мой!

Катя. У вас что, голова болит? Она сейчас принесет. А хотите, я сбегаю, мне все равно в аптеку надо зайти, может, он в аптеке.

Батюшка (кладет Кате руку на голову). Спасибо. Добрая ты душа. Глаза у тебя словно у ангела… (О своем.) Ах ты господи, да что ж это такое, как же так?…

Катя. Да вы не расстраивайтесь… Скажите, а у вас тут никакой комнатки нет, чтобы на скрипке играть? Или ванной?

Батюшка. Ванной? Ну что ты, купель вот только.

Катя. Жалко. Ему ванная нужна, купель не подойдет… А это вы что, деньги считали? Вам деньги приносят, да?… Кто в бога верит?…

Батюшка. Да, по этого не нужно знать, это так… Истинная вера без корысти… Нда… (Все в той же задумчивости.) И добро… Вот ты мальчика со скрипкой ищешь, чтобы помочь? Тебе от него ничего не надо? Вот и мы так… О господи, прости нас, грешных!

Катя. А она говорит: касса. У вас что, билеты?

Батюшка. Нет, нет, дитя, бог с тобой!…

Катя. А вы в кино не ходите?

Батюшка. В кино? Нет. Не положено нам.

Катя. А в театр, на стадион?

Батюшка качает головой.

Как же так?… А в магазин можно?

Батюшка. В магазин можно.

Катя. Бедные!

Батюшка. Ничего, обходимся. (Морщится.) Как же зовут тебя, душа христианская? Где живешь ты?

Катя (улыбается). Я не крестьянская. И сейчас я нигде но живу… А зовут меня Анна-Мария.

батюшка (пугается). Анна-Мария? Анна? Мария?… О господи! Истинно Христова душа! Ангел ниспосланный!

Катя. Да что вы, какой я ангел! (Смеется.)

Батюшка (заводя самого себя). Господи! Анна-Мария! Вот она, вера-то, вот чистота-то! А мы что ж? Недобры, недобры… Подл я стал, руки лихоимством осквернил, зло скопил, подл стал! О господи! В глаза ее… поглядел – все добро мира там…

Катя (испугалась). Что вы, что вы, дяденька?…

Батюшка. Правду говоришь, за рубли веру-то отпускаем! О матерь пресветлая, прости ты нас!… И ты, ты, ангел, прости! (Охватывает голову руками, опускается на колени.)

Катя пятится.

Анна! Мария! Прости!… Катя. Бог простит, дяденька. (Убегает.) Батюшка (в полном ошеломлении). Что? Как?… Где она? Что

она сказала?… О господи!… Монашка (подбегает). Батюшка! Батюшка! Что с тобой, отец

родной? Воды! Эй!… А касса-то, касса где? О господи!… На

месте, слава тебе!… Батюшка! Отец Варфоломей, Владислав

Алексеевич, да что ж это?… Батюшка. Где она? Как сказала-то?… Ангел ниспосланный…

О господи!…

Его уводят.

Картина одиннадцатая

Парк, снег, та же скамейка. Идет Володя, подняв воротник, садится, закуривает, грустит.

Голос Кати. Ну не надо, Володя, не расстраивайтесь. Я, конечно, понимаю, это самое обидное, когда отогреваешь, отогреваешь, а дерево так застыло, что даже не принимает тепла.

Володя. Ну! В том-то и дело.

Голос Кати. Да, тогда уж у самой начинают руки замерзать. Но ведь все равно я, например, не могу пройти мимо, не могу, чтобы не прикоснуться, так ведь?

Володя (усмешка). Да, конечно. Ты умница, Анна-Мария.

Голос Кати. Будешь умницей. У меня у самой Генка куда-то пропал.

Володя смеется. Появляются ребята с гитарами, в масках Буратино, поют.

Первый. Буратино, а Буратино, по-моему, человек замерзает?

Второй. Ну и что? По-моему, это его личное дело. Не надо вмешиваться во внутренние дела чужих государств, Буратино.

Первый. Да, до тех пор пока они не становятся наружными, Буратино.

Второй. Вы так думаете, Буратино?

Первый. Да, мы так думаем, Буратино.

Второй. Ну что ж, раз вы настаиваете, можно этого гражданина и за нос дернуть.

Володя. Не стоит, ребята. Я волшебник. У меня первый разряд по волшебству. Я очень даже просто могу из вас, например, отбивные котлеты сделать.

Второй. А нас ведь двое, дяденька.

Володя. А ведь воюют не числом, а умением.

Первый. Это мы знаем, это мы проходили. Это Суворов.

Второй. Пуля – дура, штык – молодец.

Первый. Тяжело в ученье – тяжелей в бою!

Второй. Идем с нами, дяденька! Брось ты об ей думать! Ты ведь об ей?…

Володя (в тон). Приходил я к ней с приветом, рассказать, что солнце встало…

Первый. А она чего сказала?

Второй. А она сказала: летом!

Первый. Брось, дяденька, пойдем!

Ребята бросают снежки, Володя тоже, они увлекают его за собой. А к скамейке подходит Катя. Садится на то же место.

Голос Володи. Ну не надо, Анна-Мария, ну что ты, не расстраивайся. Я понимаю, это самое обидное, когда ты отогреваешь, отогреваешь, а дерево так застыло, что не принимает тепла.

Катя. Ну вот, в том-то и дело! У самой начинают руки замерзать.

Голос Володи. Понятно. Но ты ведь все равно не можешь пройти мимо, чтобы не прикоснуться, не попробовать, так ведь?… Рассказать тебе про Детского человека? Был у нас когда-то Детский человек…

Катя. Волшебник?

Голос Володи. Слушай. Он жил на нашей улице. Все его считали чудаком. Высокий такой, худой старик. Зимой и летом без шапки ходил, в длинном плаще… Но добрый очень, понимаешь?… Целый день бродил по улицам, и где мы, там и он. Всех детей знал, и мы его все знали. Маленькие и большие. Разговаривал с нами, играл, а то просто сядет в стороне и сидит, не мешает. И только если драка какая-нибудь или ссора, подойдет, спросит, в чем дело, и говорит: не надо, не обижайте друг друга… (Задумывается.) И он не уставал, понимаешь?… Я вот помню, один раз чужие ребята у меня коньки отняли… Я уже с катка возвращался, а на меня сразу четверо из-за угла… Даже не так коньки жалко было, как обидно: четверо на одного…

Катя. Несправедливо.

Голос Володи. Да. Ну и вот, иду, плачу, стараюсь, конечно, виду не показать, чтобы прохожие не заметили, а потом чувствую: идет кто-то рядом со мной, вровень, кладет руку на плечо. Смотрю: Детский человек… Ничего не говорит, не спрашивает, просто идет рядом, и все… Я никогда этого забыть не мог. Ничего вроде особенного, правда? Но так мне, понимаешь, одиноко было, так обидно, все заняты… А старик словно из-под земли: увидел и пошел рядом. Никто не заметил, а он заметил. Понимаешь?…

Катя. Да. Значит, опять идти? Искать? Но, может, он уже не хочет, может, ему не нужно?

Голос Володи. Нужно. Ты-то знаешь, что нужно?

Катя. Я знаю. Но я сама устала.

Картина двенадцатая

Катя сидит, и все слышанное, увиденное и пережитое за день, странно перемешавшись, возникает перед ней. Катя видит себя в ванной комнате. Она слушает, а Г е н а играет на скрипке. Мелодия рассказывает о Катиных мечтах, о том, что все хорошо; далеко стоят снежные горы, и синеет море, по которому плывут корабли, а по пустыням бредут верблюды. Но… раздается стук в дверь, все исчезает, и Гена опускает скрипку.

Катя. Открывать?

Гена. Открывай, конечно.

Катя. А если я не открою? Давай не открывать, играй, и все.

Голос тети Клани (за дверью). Я тебе не открою, я тебе нe открою! Ах ты бессовестная! Что это вы там заперлись! А ну, сейчас открывай!

Катя. Он тут играет. Слышите, как человек замечательно играет!

Гена. Да открывай!

Катя. Так ты играл здорово, просто очень!…

Гена. Да?

Катя. Очень. Как будто я улетела далеко. Я вообще умею летать, ты знаешь?

Гена. Да ну тебя! Открывай!

Голос тети Клани. Открывай, кому сказали!

Катя (открывает дверь). Ну пожалуйста, сейчас же не утро, не вечер, ни умываться не надо, ничего…

В ванную вваливаются тетя Кланя и тетя Люба, Петр Петрович и Яшка с гантелями.

Тетя Кланя (Кате). Ты не учи, ты в сторону давай, о тебе особый разговор. (Гене.) Так, Хена! Ты свое продолжаешь? Тебе говори не говори, а ты, Хена, свое? Матерь из-за него плачет, учителя плачут, а Хена свое!

Яшка. Еще чужих приводит!

Тетя Кланя (Кате). А тебе стыдно! Ишь запираются, да еще «не открою»! Ты что, в своем доме, что ль, распоряжаешься? Это наше дело, когда нам умываться, верно я говорю? Мы можем и вовсе не умываться, а нашу ванную, общественное пользование, занимать не дадим! И ты, Хена, последний раз нам душу пилишь! Мы выше пойдем! И матери твоей, Хена, плохо будет… Если тебе матерь свою не жаль, то…

Петр Петрович. Главное, все им, все условия! Дворцы, понимаешь, не дворцы, школы не школы… Бона какие коридоры отгрохали. Они и знай гоняют как оглашенные.

Яшка. Точно, в спортзал придешь, а там или хор поет, или драмкружок репетирует! И еще дома будут тебе на скрипках играть! И зачем эта скрипка!…

Катя. А ты молчи, тебя не спрашивают, тебе бы только один футбол был на свете.

Яшка. Почему? А хоккей?

Тетя Кланя. Не в этом дело. Пусть играет, раз к другому негодный, мало ли ненормальных! Мой вон Петр Петрович – тот, видишь, рисует! Но он тихо рисует, по общественным местам не запирается.

Петр Петрович. Что ж я, ненормальный, выходит? Ты брось! Я за рисованье-то когда взялся? Как на пенсию вышел!

Тетя Кланя. Я и не говорю ничего, что уж ты! Не скажи вам ничего! Чувствительные какие!

Тетя Люба (ласково). Может быть, и тебе бы так, Гена? Учился бы пока, старался. А там на пенсию выйдешь…

Тетя Кланя. И не надо, зачем! Ты выучись, па ноги стань! Свою квартиру заведи, а там хоть вверх ногами ходи, хоть в пять скрипок играй…

Катя. Ну как вы не понимаете! Ему сейчас надо играть, это же скрипка! Ему каждый день играть надо!

Тетя Кланя. Ему играть, а нам жить надо!

Петр Петрович. И без него нервы кругом, а тут тебе – зы-ы-ы, зы-ы!

Яшка. Попял, рыжий? Давай отсюда, пока цел!

Тетя Кланя. Ступай, Хена. И запомни: в последний раз с тобой говорим. Л то скрипку-то твою вон об угол – хик! И дело с концом!

Тетя Люба. Уж ты бы, правда, сынок, стих бы!

Катя. Тетя Люба, но вы-то, вы, вы же добрая, ну разрешите ему, пусть он у вас играет!

Петр Петрович. У себя-то не играет, ему вот ванную подавай, да и все! Я вот где хошь могу рисовать, мне все едино, хоть в чулане…

Гена. Здесь резонанс…

Тетя Люба. Ишь ты! Это где ж ты его увидел-то?

Катя. Ох, ну что ж делать?…

Появляется Володя, с улыбкой что-то шепчет Кате на ухо.

Правда?… А что, в самом деле! (Всем.) Ну вот что, раз вы так, то я знаете что сделаю? Я в эту ванную вообще никого не пущу!

Тетя Клан я. Это что еще!

Петр Петрович. Это как?

Тетя Люба. Катя, Катя, ты что надумала?

Катя выбегает.

Тетя Клан я. Вот девчонка-то чумовая! Ах, Хена, что ж ты матерь свою не жалеешь!

Голос Кати: «Сюда, сюда, осторожнее!… Тпр-ру!… Вот так». Появляется на пороге и ведет за собой Лошадь.

Катя. Вот сюда, пожалуйста, сюда, вам здесь будет тепло, воды сколько хочешь, моя5ете купаться… Посторонитесь, посторонитесь, у вас теперь лошадь в ванной будет жить.

Лошадь, просунув голову, начинает радостно ржать, брыкаться, пускает душ, все кричат: «Караул! Спасите! Господи! Это что же делается!»

Лошадь, скажите, пожалуйста, а вам ничего, когда рядом на скрипке играют?

Лошадь. На скрипке? Да можно! Гармонь-то, конечно, получше будет; у нас, бывалочка, Колька-кривой как ливенку-то вынесет, как елецкого-то пустит!… О боже мой, что я говорю! Ну конечно, скрипка! Это божественно! У тебя не Страдивари, мальчик? Ах, какой я слышала Страдивари в этом… в этом… как его… (Вздыхает и спит.)

Катя (Гене). Ну видишь.

Лошадь. А где тут холодная, где горячая? А вот это мыло ваше? Можно, я его съем? Очень я мыло люблю. И пасту зубную тоже. Особенно детскую. Очень вкусная паста. (Всем.) Ну, а вы что? Ну-ка!

Тетя Кланя. Ладно, ладно, пусть уж! Пусть играет. Играй, Хена, ладно.

Петр Петрович. И лошадка пущай живет. Я ей овса нарисую. Можно перегородочку поставить: лошадь пускай в ванне плескается, а парнишка тут пилит.

Яшка. И дырочки не затыкай, а то задохнешься еще там.

Петр Петрович. Дырочков-то еще можно навертеть.

Тетя Клан я. Играй, Хена, играй, это дело святое. Я сама по радио песни люблю слушать. Вырастешь – не забывай об нас, мы к тебе всей душой.

Петр Петрович (шутит). Знаменитый будет – небось и руки не подаст. У, пострел!

Тетя Люба. Конечно, пусть играет. Мы потерпим. Раз нужно для искусства. Талант – это большая редкость.

Петр Петрович. Еще бы! Тут бережно надо, без крику.

Тетя Клан я. Кричать вообще нехорошо.

Яшка. Пусть сыграет чего-нибудь.

Все. Сыграй, Гена, сыграй.

Лошадь. «Вот мчится тройка»… То есть что я! Этого… как его? Стравинского, деточка, Стравинского…

Катя. Правда, сыграй, видишь, как все хорошо, какие все добрые…

Гена играет, все с умилением слушают, утирают слезы – идиллия.

Лошадь. Ну что вы грустные такие, что? Все прекрасно, все великолепно, у нас даже в королевской конюшне не было такой замечательной ванны. Анна-Мария, ну ты что?

Катя (как бы выходя из этой сцены снова на улицу). Все это нам спится, лошадь, все это нам снится.

Снова парк, скамья. Катя сидит в т» й же позе. Появляется Собака.

Собака. Девоцка, а девоцка? Ну цто ты сидись? Холодно. Ты меня плости. Я подумал-подумал, мне стыдно стало. Если нузно, позалуйста, я буду Сяриком, хоцещь? Сярик, Сярик…

Катя (передразнивает.) Не нузно тепель! Вовремя надо все делать!

Собака. Ну Анна-Мария, ну зацем ты так? Ну осибся, ну бывает. Просу просцения.

Катя. Тебя как человека просили, а ты как собака какая…

Собака. Ну собака я, собака… Сато я тебе могу мальцика найти.

Катя. Где? Где он? Ты знаешь?

Собака. Идем. (Бежит вперед. Катя за ней.)

Картина тринадцатая

Комната, настольная лампа, разложенные на столе книги. Мать Гены, молодая женщина, говорит по телефону.

Мать…Просто не знаю, у меня коллоквиум завтра, всю ночь буду зубрить, а он как сквозь землю провалился. Я прямо измучилась с ним в последнее время, честное слово… Ну да, понятно, переходный возраст, но у меня тоже нервы не железные… Что?… Ну как не расстраиваться!… Да, конечно… Нет, утром я приду, я у Чемодана только с трех отпросилась, потом мне хоть умри надо к Надьке забежать, она в Ленинград едет, и еще юбку перешить, и парню моему ботинки я обещала купить.

Звонок.

Подожди, Галя, вот, кажется, пришел мой изверг… Ну ладно, я тебе позвоню потом. Ох, завалюсь я завтра. (Быстро выходит и возвращается с Катей.) Да нет, его нет, я вот жду. А ты что, из его класса? Что-нибудь случилось?

Катя. Нет, я просто хотела с вами поговорить…