Зови меня Лео. Том I

Глава 1. Как в бездну темной ночи

Звонок. Нет, надо убрать эту мелодию. Верещит, словно у меня не смартфон, а допотопная труба, наподобие того артефакта, который отец носил до последнего, пока я не всучила ему нормальный аппарат на день рождения. Причем, чуть не силой, представляете? Сопротивлялся, суровый мой старик! «Да зачем же такие траты, доча!» Доча. Хм…

Единственное достоинство старого папиного агрегата состояло в том, что им можно было орудовать, как кастетом, чем он иногда пользовался, если дружеские мужские посиделки вдруг переходили в нежелательное русло. Бац по тыкве! Крепкая была штука. Не то что сейчас, сплошь одни «китайцы». У меня, кстати, тоже «китаец». Пуленепро… то есть, водонепроницаемый, ударопрочный. И тяжелый. Антон подарил. Это он так вывернулся: и мне, такой красивой, подарок, и кирпич, чтобы мой суровый предок оценил по достоинству. Ему главное, чтобы было ладно скроено. Если нет – в топку дрянь!

Трыньк-трыньк-трыньк! Наверное, уже все услышали, даже те, кто в наушниках. Даже те, которые глухие, если таковые имеются в этой громыхающей на каждой кочке колымаге. Ненавижу автобусы. Наконец, достаю из рюкзачка телефон. Так и думала – Антон! Едва вспомнишь – тут как тут!

– Слушаю. Чего-чего? Ты серьезно? Как не придешь? Опять работа? И чего я еду, точно дура? Слушай, а ты не ох…

Тут я перехватываю взгляды двух дамочек не первой свежести. Качают головой, грымзы, смотрят с укоризной.

– Простите, – говорю им, а они фыркают и начинают перешептываться. – Слушай, ты! – рычу я в трубу. – Ты сам говорил… Чего? Ну-ка повтори еще раз! Как это «прощай»? В каком смысле «прощай»? Ты чего это удумал?

Грымзы торжествующе усмехаются. Не доставало только пальцем в меня ткнуть – глядите, ее парень бросил! Так ей и надо, стервозе!

И ведь бросил, сукин сын, только представьте! «Прости меня, Настя, но я так больше не могу… Я устал от… тебя. Ты чересчур… как бы это сказать? Чересчур неусидчивая. Это несерьезно. Тра-та-та…»

Не помню, как выскочила из автобуса. Не помню, как бежала, сшибаясь плечом с прохожими. Раскраснелась, и предательские слезы навернулись, как ни старалась сдержаться.

Ладно, надо успокоиться. Вот, в кафешку зайду, выпью кофейца, остыну, пораскину мозгами. Может, оно и к лучшему? Антон, он… как бы помягче?

Короче, он урод.

– Чего будете заказывать? – парнишка-официант натянул отработанную улыбку.

– Кофе. С сахаром.

– Еще что-нибудь?

– Нет.

Вот что я не так делаю? И чего вдруг свалил? Нашел другую? Более покладистую? В который раз так происходит – парни так и валятся к моим ногам, но проходит какое-то время, и они бегут. Ладно, пусть я колючая, кусачая. Но и воздыхатели нынче тоже не айс. Не мужики, а мужчинки, как говорит моя бабка.

Эх, а ведь Антон был первым более-менее серьезным. Порой даже слишком серьезным. Работает начальником в каком-то предприятии, честно, не помню каком. Обращался ко мне: «дорогая». Терпеть не могу, когда меня так называют. Нет, вы только представьте: дорогая. Справедливости ради, и мое обращение – Антон – тоже частенько выводило его из себя.

«Совместная жизнь – это самопожертвование, надо уметь прощать, Настя», – поучала мама. Ну уж нет, дудки! Я, значит, жертвую собой, несусь, как оголтелая, а он, подлец, меня побоку. Ну и пошел он, урод…

Причем, они все так – трусливо растворяются в неизвестности. Никто ни разу в глаза не сказал: прости, Настя, но не пошла бы ты куда подальше! «Так ты же можешь и отоварить! – смеялся в таких случаях папа. – По себе знаю! Кто ж решится на такое – быть битым девкой? Забыла, что ли, как пацанов во дворе молотила?»

Наверное, в этом и кроется корень проблемы – я выросла, но так и осталась пацанкой. А это целиком папина заслуга. Он бывший военный, из тех, что всё время рвут в атаку, даже сидя за столом, особенно в подвыпившем состоянии. Если он начинает выкрикивать что-то вроде: «Ребята, чистим!», «У нас трехсотый, тяжелый, сука, нужна помощь!» или его любимая тупая, переходящая в звериный рык, команда: «К бою, псы!», то всё – папуля дошел до кондиции.

Естественно, папа всегда мечтал о сыне, но, когда на этих ожиданиях в силу возраста и злоупотреблений горячительными напитками был поставлен крест, он решил, глядя на меня, что и так сойдет. А дальше возлюбленный родитель принялся дочурку тренировать. «Ты ведь девчонка, тебе надо уметь за себя постоять, а то мало ли что, дураков полно, бла-бла-бла…» – сия мысль не давала ему покоя. Понимаю – всякому, кто привык решать проблемы силовым путем, мерещатся злодеи за углом.

Тренировки сводились к одному: рукопашке. «Шутошные спарринги», как он их называл. Забава у него такая была, понимаете?

«Ну что, доча? – говорил он, принимая стойку. – Ну-ка, покажи, как сильно ты можешь бить! Ну, бей! Это что за удар? Комар и то больней кусается. Врежь как следует! Не умеешь? А я тебе покажу как! Вот так, например, и вот так! А? Как ощущения?»

В конце концов, желая поставить конец этим забавам, я пошла в секцию рукопашного боя. Пара годиков активных тренировок привели в тому, что однажды я… вырубила папулю-весельчака. Признаться, испугалась. Но реакция родителя после того, как он пришел в себя, изумила еще больше.

«Наконец-то! – плакал папа, обнимая меня. – Наконец-то я вижу – ты можешь постоять за себя, доча, наконец-то способна дать отпор любому обидчику, а в ведь в этой жизни всегда стоит быть начеку, доча…», и всё в таком духе.

С любым мужиком так – сперва они кичатся своей маскулинностью, но получив по носу, тут же превращаются в философов.

Но на этом история не закончилась. Сие достопамятное сражение сестренка сняла на камеру и выложила в сеть. Вскоре народ, апатично юзавший бесконечную ленту где-нибудь в ВК, узрел веселый такой заголовок: «битва ведьмы с гоблином». Гневу моему не было предела. Не знаю, что я сделала бы с мелкой сволочью, если бы предки, включая бабку, а также соседку тетю Любу, заглянувшую на чаек и сплетни, не навалились бы на меня хором. Решающим стало именно активное участие вышеозначенной тети Любы – бочкообразной дамы, по меткому выражению бабули. Точно заправская сумоистка, соседка обездвижила меня, просто придавив всем своим немалым весом.

Что дальше? А дальше последовала часть вторая: «способы укрощения ведьмы неандертальцами». Это было уже слишком, даже мама не выдержала, влепив мелкой пощечину.

«Зачем ты это делаешь, Вера? – напрасно спрашивала мама. – Что будет дальше?»

«А я скажу тебе, что будет дальше! – вмешалась я. – Она снимет меня во время занятий сексом, вот что будет дальше! Намеренно, сучка такая, спрячется в шкафу и снимет!»

И знаете, что ответила сестренка? Держите:

«Обязательно. Я даже название придумала: “о способе, коим ведьмы лишают мужчин полового члена”[1]. Будет хитом на каком-нибудь порносайте, гарант!»

И откуда такая ненависть, скажите? Она-то серая мышь, в очках, книжки читает. Вся в бабку, негодница. В общем, мелодрама завершилась на том, что я свалила из отчего дома в университетскую общагу, где и пребываю поныне. И, похоже, буду пребывать и далее – перспектива перебраться в хату к богатенькому Антон накрылась медным тазом.

Но тут мои горестные размышления прерывают.

– Простите, мадемуазель, не позволите присоединиться к вам?

Поднимаю глаза. Статный мужчина лет сорока пяти, ухоженная бородка, красиво тронутая сединой, отутюженный черный пиджак с белоснежным паше в нагрудном кармане, черный галстук-бабочка и трость с набалдашником в виде оскаленной головы пса. Ни дать ни взять, красавец-мужчина ну в самом расцвете сил. Импозантный, с налетом мистицизма. Породистый, как сказала бы бабка. Прямиком из кино. Действительно, мужик выглядит как актер, играющий дворянина в театральной постановке по Чехову, например.

– Да пожалуйста, – отвечаю.

Незнакомец садится и щелкает пальцем. Эдакий элегантный жест.

– Прошу вас, милейший, – говорит он бархатным баритоном официанту, – кофий, пожалуйста, самый терпкий, который есть у вас, без сахара и максимально горячий. Желательно, сваренный в турке – никаких кофемашин. Будьте добры.

Официант кивает и исчезает. Незнакомец поворачивается ко мне. Взгляд его черных глаз так пронзителен, что я буквально ощущаю себя голой. Поплотней запахиваю косуху и спрашиваю, недовольно поглядывая на улицу:

– Я не расслышала ваше имя.

– О простите великодушно! – спохватывается он. – Горацио.

– Горацио? Иностранец?

– Можно и так сказать.

– Понятно. И чего тебе надо, Горацио?

– А вы разве не откроете мне свое имя?

– Нет.

– Нет? Почему?

Прежде чем я успеваю раскрыть рот, он мягко кладет палец на мои губы и говорит:

– Позвольте, я угадаю? Анастасия, верно? Анастасия Романовна.

И почему мне кажется, что меня только что поцеловали? Прикосновение было настолько чувственным, что я, верно, становлюсь пунцовая, словно девица на выданье. Но меня так просто не возьмешь, и я тут же огрызаюсь:

– Если это такой съём, то не пошел бы ты, друг Горацио, куда подальше!

– Вы меня обижаете, Анастасия Романовна. Разве я похож на…

– Извращенца? – запальчиво перебиваю я. – Еще как похож!

– Ох и несносная вы барышня, Анастасия Романовна. Экая грубость!

– Грубость? А куда ты пялишься, скажи на милость? Я же вижу, не слепая.

Горацио и правда не сводит с меня глаз. С моих округлостей в том числе.

– Когда я вижу красоту – я смотрю, – начинает он. – Ибо далеко не каждый день позволительно узреть столь чудный образ, Анастасия! Ваши роскошные кудри цвета вечернего солнца в лесистой долине, не тронутой цивилизацией; ваш до умопомрачения притягательный лик, с коего еще не сошла спелость юности; и тонкий стан, и горделивая осанка, взгляд, полный достоинства, упругие…

– Может, заткнешься? Люди уже смотрят. Пей вон свой кофий и проваливай. Или уйду я.

Но не тут-то было. Горацио, похоже, завелся.

– …прелестна, – декламирует он, – в свет облечена

Своей красы. Глубокие глаза –

Как в бездну темной ночи два окна,

Когда свод неба раздробит гроза;

Туманит ум – так дивно сложена,

Светлы улыбки, пылают жаром локоны ее;

И громкий голос, как любовь, звучал

И к чуду новому всех призывал[2]

Я не выдерживаю и смеюсь.

– Да, так меня еще не клеили. Но тебе ничего не светит, папаша. Слишком ты стар. Хотя…

Я прищуриваюсь, оценивая его. А неплохо сложен – это заметно даже через пиджак. Приходит шальная мысль: может, отомстить Антоне? Уверена, каждую женщину иногда посещают такие греховные мысли, особенно в такие безрадостные минуты. «И никому-то я не нужна, дуреха… И зачем строить из себя недотрогу?»

Но Горацио резко обрубает концы.

– О нет, чаровница, – говорит он, неожиданно посерьезнев. – Я здесь не за этим.

– Зачем же еще?

– Позвольте, Анастасия Романовна, представить род моих занятий – я волшебник. Демиург, если быть точнее.

Что-то новенькое.

– Но что же вы молчите, Анастасия? Скажите же что-нибудь!

– А что сказать? – пожимаю плечами.

– Полагаете меня сумасшедшим?

– В точку.

– Полагаете, если сумасшедший не хочет переспать с объектом вожделения, – задумчиво продолжает он, – то, может, он какой-нибудь псих, возбуждающийся от смеха девиц, коим читает стихи, верно?

– Прямо мысли мои читаешь. Иди уже отсюда, Горацио.

– Э нет, Анастасия, я не зря вам прочел стишок…

– Шелли, – перебиваю я. – Я вовсе не такая дура, как ты думаешь. Это поэма Шелли о ведьме из Атласа.

«Странное совпадение! – мелькает мысль. – Опять ведьма. Намек? И чего все ополчились – ведьма, ведьма?»

– Что вы, что вы! – взмахивает он руками. – И в мыслях не было обидеть вас. Я знаю, что вы, Анастасия, весьма образованная девушка, знакомая и с Шелли в том числе. Скажу по секрету, он, кстати, был тем еще бабником. Говорил я ему, да и Эдварду тоже – не плывите вы в этот чертов Ливорно, ни к чему хорошему затея не приведет, и вот видите – как в воду глядел[3]. Простите за каламбур. Как в воду глядел… хе-хе…

Настораживаюсь.

– Кто именно был бабником?

– Перси, конечно же, я о нем.

«Точно сумасшедший».

– Зря вы так думаете.

– Как «так»?

Горацио вздыхает, отпивает кофе, аккуратно ставит на стол и говорит:

– Я знаю кто вы, Анастасия. Знаю о вас всё. Абсолютно всё. Слышу ваши мысли. Знаю, чем вы занимались вчера вечером. Сказать? Вы посещали бабулю. Премилая старушка, кстати! И читали ей книгу, очень интересную книгу в каком-то роде. «Finnegans Wake» Джеймса нашего Джойса. В недавно вышедшем переводе[4]. Ваша бабуля уже плоха, не так ли? В последнее время прикована к постели, но язык ее так же остёр, как и прежде, и переводчику досталось! «Ох, Сережа, Сережа![5]– всё вздыхала она. – Почему же ты так и не взялся за последний шедевр Джойса? Почему отдал на поругание каким-то словоблудам?»

У меня отвисает челюсть.

– Вообще-то, – продолжает Горацио, будто и не замечая моего изумления, – последний, в кавычках, «шедевр» Джеймса – это результат, скажем так, некими злоупотреблениями. Проще говоря, он много общался с кое-какими моими друзьями. А я предупреждал его, просил: «Джеймс, дорогой друг, тебе бы поостеречься!»

– Да что ты тут мне плетешь! – взрываюсь я. – Ты что за фокусник такой, а? И с Шелли ты знаком, и с Джойсом тоже, в башку мою залез! Да я тебе шею сейчас сверну!..

Пытаюсь вскочить, чтобы врезать иллюзионисту, или кто он, по слащавой морде с целью стереть самодовольную ухмылку, но не могу сдвинуться с места! Как приросла, блин. Прикипела к стулу и пышу яростью, точно драная кошка. Пот так и струится. Горацио, тем временем, спокойно допивает кофе.

– Я к тому, Анастасия Романовна, – говорит он, – что раз я разговариваю с вами, то отнюдь не зря. Не кипятитесь, прошу вас. Ваши, бесспорно, полезные навыки тут вам не помогут. Давайте поговорим как цивилизованные люди, не привлекая излишнего внимания. Идёт? Я даже угощу вас бокальчиком вина, для успокоения. Официант! Еще кофий, и что-нибудь из красного полусладкого, на ваш выбор.

Одним махом проглатываю вино. Плевать какое, главное отойти.

– Безусловно ваш достопочтенный родитель привил вам необходимое умение. – Велеречивая манера Горацио всё больше раздражает, но я молчу. – Но давайте начистоту: так ли оно важно, это ваше умение? Так ли важны ваши познания в литературе, или в филологии в вашем альма-матер? Ничего, кроме скуки, науки в вас не вызывают. Недалек тот час и вы растаете, словно прохладный ветерок в зной. Но встретив вас, я тут же подумал: «Она достойна большего!» И вы действительно достойны, Анастасия Романовна. Даже фамилия ваша об этом поет: Сапфирова! Только вслушайтесь в эту поэзию слов: Анастасия Романовна Сапфирова! Волшебство, бесценная моя, заключено не в чем-то, а в словах! И я подарю вам мир! Новый, сияющий, где вы сможете раскрыться сполна. Где ценят слова и ценят красоту! А здесь вас ждет только уныние. Здесь вы быстро завянете, Анастасия, чего я просто не могу позволить. Но! – выбор за вами. Если согласитесь, то…

Горацио поднимает трость и выразительно трясет ею. Что значит этот жест, я не понимаю.

– Налейте еще, – вздыхаю я.

– Разумеется, – отвечает он, наполняя мой бокал. – Хорошим вином человека не испортишь.

– Допустим, я тебе поверю, – начинаю рассуждать, выпив вино. – А как же мама? Папа, наконец? Да и сестренка тоже, пусть она та еще заноза в заднице. Как я брошу их? Они же будут искать меня! Как я уеду, вот так, с бухты барахты, да еще с кем? С неведомым щеголем, льющим мне, дурехе, мед в уши. Отвезешь меня в Голливуд, да? И я буду сверкать в платье с блестками в огне рамп, и Джонни Депп будет целовать мне руки? А на деле – я буду всего лишь какой-нибудь экскортницей, обслуживающей потного жирдяя. Нет, уж лучше пусть я завяну, как ты говоришь.

Хватаю бутылку и наливаю еще.

– Вы меня не поняли, Анастасия, – усмехнувшись, отвечает Горацио. – Я не сутенер. Я демиург. Творец видимого и невидимого. Насчет родственников не беспокойтесь – вас тут же забудут, словно вы и не существовали здесь, в этом измерении. Зато там, куда я вас отошлю, вы раскроетесь так, что вас будут помнить вечность. О вас будут слагать легенды – все задатки для этого имеются. Ну же, Анастасия, решайтесь. Решайтесь же!

Что за глупости? Демиург, видите ли… А с другой стороны, что я, собственно, я теряю? Житуху в общаге? В общаге, где сопливые студенты по утрам роняют слюни, каждый раз после того, как я, помятая и не выспавшаяся, выплываю, почесывая зад, из своей конуры… то есть комнаты. Где такие как Антоха врут и изворачиваются, лишь бы не смотреть в глаза. А плевать! Пошло оно всё к черту!

– Давай! – решаюсь я. – Колдуй, мать твою! Посмотрим, какой ты там демиург, друг Горацио!

– Вот и хорошо, Анастасия Романовна. Уверяю вас, вы не пожалеете.

Горацио указывает на собачью морду, венчающую трость, щелкает пальцем и…

[1] Название 8 главы части II«Молота ведьм» ("Malleus Maleficarum") Якова Шпренглера и Генриха Крамера, средневекового трактата по демонологии и способах обезвреживания ведьм.

[2] Перси Биши Шелли, поэма «Атласская волшебница», стих 5, слегка измененный мною перевод В. Меркурьевой.

[3] Английский поэт Перси Биши Шелли и моряк Эдвард Уильямс 8 июня 1822 года утонули в лодке близ итальянского города Ливорно.

[4] Имеется в виду полный перевод на русский язык, выполненный А. Рене.

[5] Сергей Сергеевич Хоружий (1941–2020) – переводчик романа Джеймса Джойса «Улисс».

Глава 2. Казни – зрелище для дураков

Открываю глаза и обнаруживаю себя в клетке, запертой на большущий замок. Клетку тянет парочка ленивых мулов. Вокруг клетки важно вышагивают стражники с алебардами, какие-то вельможи в пышных бархатных беретах, украшенных пером не иначе как жар-птицы, судьи в мантиях и священнослужители в громоздких тиарах и волочащихся по земле одеяниях. Старинный город, дома все неказистые, пришибленные что ли. Черепичные крыши, стоки, переполненные гниющим мусором, пестрая толпа, взирающая на меня так, словно я настоящее исчадие ада, мухи, мошкара, духота. Только одно здание выделяется: то, что позади. Ратуша, полагаю я, глядя на развевающиеся на фасаде полотнища с типично средневековой геральдикой.

В клетке, кроме меня, сидят четыре бабы разного возраста. В грязных платьях, руки – в кандалах. Да и сами бабы далеко не первой свежести, если не сказать большего. Вонь стоит такая, что меня чуть не стошнило.

Оглядываю себя – то же самое: кандалы, измочаленное платье, всё такое. Такая же чувырла, и мочой от собственного шмотья потягивает.

Приехали! Вот и верь мужикам! Это и есть тот сверкающий мир, где я, черт побери, Мерилин Монро? Закинул, гад, и не куда-нибудь, а прямиком в страдающее средневековье! Ну, демиург Горацио, ну, сукин сын, я до тебя доберусь!

– Очнулась? – шипит мне в ухо беззубая узколобая карга справа. – Ведьма!

И эта туда же.

– Из-за тебя нас сожгут! – поддакивает такая же уродина напротив, только с красной рожей. За воротничок заливает, убогая.

Так, погодите. Сожгут?

– Слыхали ее ведьмовские причитания? – продолжает карга, обдавая меня смрадным запахом изо рта. – «Колдуй, демон, колдуй! Залезь на меня, влезь в меня!»

– «Я буду сосать твой жердь, о безглазый»! – угодливо цитирует краснорожая.

Это я в бессознанке такое несла? Надо же…

– Вот-вот! Мы всё слышали! Из-за тебя, паскуда эдакая, нас везут на плаху! Если бы не твои шабашьи заклинания, бурмистр, глядишь и помиловал бы.

– Может, просто изгнали бы, – вторит краснорожая. – Побили бы плетьми и выгнали из Па́горга прочь!

– Из-за тебя, из-за тебя! – слышу я злобные шепотки, а карга начинает щипаться.

– Ах ты так! – свирепею я и двигаю локтем карге в ряху. Она стукается затылком о прутья и обмякает. Краснорожая растопыривает пальцы, видимо намереваясь вцепится мне в горло, но я долблю ее голой ступней так, что из расквашенного шнобеля вылетает кровь словно из пушки. – Всё, успокоились? Кому еще хочется высказаться?

Молчок. А девка слева плачет.

– Заткнись, – рявкаю на нее, отчего та принимается реветь еще пуще.

– Оставь ее, – говорит единственная здесь женщина, во взгляде которой проскальзывают хоть какие-то крохи ума. А еще она печальная. Так и буду ее звать: печальная. – Девочка плачет уже третий день. Ее суженный обвинил в ведьмовстве.

Знакомый мотивчик. Разглядываю зарёву. Нос картошкой, пухлые губы, слезы в три ручья.

– Какая же она девочка? – возражаю. – Да ей никак не меньше двадцати с лишком! Старше меня!

Печальная вздыхает и отворачивается.

Но тут подает голос один из священнослужителей – осанистый дедок с белоснежной бородой и с посохом, как у настоящего волшебника. Кустистые брови грозно сдвигаются к переносице, а маленькие глазки так и стреляют.

– Вот! – зычно выкрикивает он, адресуясь к толпе. – Глядите, люди добрые! Вот змеюки подколодные! вот аспиды, источающие похоть и разврат! вот бесовские отродья, чьему бесстыдству нет предела! вот поганые малефики, чьи чародейства уже столько погубили душ! Глядите, как змеи, в обличье потаскух, пожирают друг друга, ибо преисполнены злобы такой, что остается только грызть друг дружку! Особенно вот эта диаволица рыжая, особенно она, суккубица! Ибо сказано, что рыжие рождаются посредством соития безглазого с девственницей в полнолуние на горе Ведьм! Вот оно – дитя порока, прелюбодейка и распутница, сама упорствующая в грехе! Глядите, люди добрые, глядите, и молитесь!

Складно кроет дед, ничего не скажешь! Любого профессора в нашем универе заткнет за пояс. А безглазый это что, местное пугало, коим принято стращать добропорядочных матрон и непослушных детишек? К своему сожалению, я опрометчиво показываю дедку язык, что вызывает просто бурю негодования.

– Сжечь ведьм! – воет толпа. – Сжечь их!

– Да ладно, они первые начали, – пытаюсь оправдаться, но меня никто не слушает. И не слышит.

И как вишенка на торте, в нас летят помидоры, гнилые овощи и прочие средства, убедительно доказывающие, что нам здесь не рады.

Зарёва трясется, как осиновый лист, карга с краснорожей в отключке, печальная грустно качает головой.

– Ну ты и скотина, Горацио, – бормочу я, кусая губы. – Вот это сюрпризец!

Печальная вздыхает еще сильней.

– Ну что еще? – спрашиваю.

– Не упоминай этого имени, – отвечает она, выковыривая из волос дурно пахнущую субстанцию, похожую по запаху на навоз.

– Какого имени?

– А что вот только-только шептала. Не упоминай ни в коем случае!

– Это почему?

– Потому. Ты ночью в бреду часто говорила это имя. Вот они и ополчились.

Ох, Горацио, и здесь наследил, негодник!

– А какая разница? – пожимаю плечами. – Нам всё равно крышка.

– Крышка?

– Ну, значит умрем, сгорим.

– Если хочешь попасть в рай, не упоминай, – упрямо повторяет печальная.

– А! Теперь понятно.

Значит, друг Горацио здесь почитается как демон. Не дружок безглазого, нет? Прекрасно, просто прекрасно!

Вздыхаю. Если останусь жива, если выберусь из этой дыры, непременно выложу пост с названием: «Способы оболванивания овец. Способ первый: обещание рая и жопа мира в итоге». Что-то вроде того, с фантазией у меня традиционно не очень. Это, скорее, конек сестренки.

Едва вспомнив Верку, чуть не плачу. Никогда не думала, что буду скучать по паршивке.

Между тем мы добираемся до места назначения. Вымощенная брусчаткой площадь, вокруг дома́ с резными окошками, лавки с деревянными вывесками на цепях, лотки торговцев и прочее. А также пять столбов, щедро обложенных хворостом. Для меня, зарёвы, печальной, карги и краснорожей. Две последние уже пришли в себя и озираются со страхом.

Я их понимаю, есть повод для уныния. Как быть-то? Ладно, будем импровизировать. В любом случае, просто так я не дамся. Не для того батяня натаскивал Настюху, чтобы какие-то дикари вот так за здорово живешь подпалили меня, словно курицу на вертеле. Пару-тройку рож обязательно разобью. Будут знать, какова «рыжая распутница» на вкус.

– Нас придушат, незаметно, – шепчет печальная, пытаясь хоть как-то успокоить зарёву, уже пребывающую в прострации. – Когда огонь коснется тела, мы уже умрем. Так что больно не будет. Кроме тебя, – это она уже мне. – Насчет тебя сомневаюсь.

– А тебя сожгут всамделишно! – шипит карга, утирая кровавые сопли. Пришла в себя, баба-яга. – Так тебе и надо!

Спасибо, утешили. Им хорошо, их незаметно придушат, а меня зажарят живьем. Прелестно!

Стражники выводят нас из клетки.

– Да что я такого сделала? – успеваю спросить печальную. – Чего все окрысились-то?