Зови меня Лео. Том I
- -
- 100%
- +
– Не знаю, – украдкой отвечает она, склонив голову. – Говорят тебя нашли в лесу почти голую. В каком-то демоническом одеянии.
Демоническом одеянии? Это они о джинсах и косухе что ли? Да, еще был короткий топик. Видать, по местным поверьям, обнаженный пупок – однозначно, почти голая. И джинсы облегающие. Я в них и так еле влезала. Наверное, растолстела на бич-пакетах в общаге.
Понимаю, чего там. Это вам не современные Париж и не Амстердам. Скорее, средневековые.
Пузатый отдышливый дядька в щегольской куртке с цветочком в петлице и ярко-красных гетрах подходит к нам, гремя связкой ключей. Позади него топчется, мучительно стараясь не глядеть на меня, юноша с факелом.
– Ты кто? – нахально спрашиваю дядьку. – Чего вырядился, как на праздник?
– Мейстер Франц, госпожа, – с достоинством отвечает он, слегка поклонившись. – Палач.
– Палач? Серьезно, что ли? Это так на самом деле выглядят палачи? Не знала, прости.
Мейстер Франц снимает кандалы. С меня – последней.
А это шанс, понимаю я, разминая руки. Пока не привяжут к столбу, надо действовать. Легко сказать, когда всюду враги!
Осматриваюсь. Плотный строй стражников, судьи, попы, бурмистр – вся компания собралась на помосте напротив столбов и замерла в ожидании. Стареющий жеманный модник с залысинами уже раскрыл лист с вензелями и печатями с целью торжественно огласить приговор.
Была не была!
– Бей, Настюха! – кричу я и вырубаю палача. Правой точнехонько в челюсть. Тот валится как подкошенный. Его даже жалко стало, так смачно вышло. Выхватываю факел из рук опешившего помощника, бросаю в ближайшую вязанку. Огонь вспыхивает мгновенно, благо хворост сухой, уж ради зрелища постарались, стервецы.
Стража явно не ожидает такой прыти от какой-то там девки и сначала стоит, хлопая глазами. Этого хватает – я начинаю кидаться в них горящими ветками. Некоторые бросаются врассыпную, один даже роняет алебарду. Поднимаю алебарду и успеваю поставить блок первому пришедшему в себя стражнику. Далее лягаю его в пузо, защищенное кирасой. Ему, конечно, ничего, но толчок вышел знатный – улетел, примяв еще парочку таких же остолопов. Еще одному выбиваю зубы кулаком, шлем бедняги слетает в головы, подхватываю шлем и впечатываю в морду третьему – тоже удачно, нокаут. Бросаю шлем в толпу, и перехватываю алебарду обеими руками. С таким девайсом еще не приходилось иметь дела, еще не считать «Dark Souls», но ничего, справлюсь.
– Пошли вон, супостаты! – ору я, скорее чтобы подбодрить себя, нежели запугать, но мои истеричные вопли всё же имеют эффект – зеваки отодвигаются от греха подальше, отдавая инициативу страже.
Надо тикать отсюда, лихорадочно думаю, ища пути к отступлению. Неугомонный дедок на помосте что-то верещит, указуя на меня, горемычную, зрители шумят, трясут кулаками, кутерьма. Стражники, подчиняясь визгу командира, спрятавшемуся где-то позади, группируются, напирают, но я кручусь, размахивая алебардой, не давая им подступиться. Боятся, гады! Будете знать, как честных девушек обижать!
Тут объятый пламенем столб падает прямо в толпу. Разве может быть такое? Он же не должен так быстро сгореть? Может, они забыли его вымочить в воде, или что они там с ним делают? Не установили как следует? Или он трухлявый. Или схалтурили. Да и фиг с ним, к лучшему. Народ паникует, разбегается, толкаясь, вопя и матерясь. Недолго думая, бросаю алебарду и бегу в освободившийся проход. Местные стражники, видно, занимают свою должность только по номиналу. От вида бесноватой ведьмы, к тому же рыжей, лица покрываются потом, кое-кто даже начинает молится, так что снести трех болванов, так некстати подвернувшихся под руку, не составляет труда.
Всё, свобода маячит впереди. Поднимаю юбки и несусь, сверкая пятками, благо, хоть исподнее в наличии, а то пришлось бы сверкать еще и пятой точкой, что несомненно добавило бы уверенности местным в том, я – настоящая чертовка.
По пути опрокидываю лоток с рыбой, затем еще один, с посудой. Кастрюли громыхают так, что в ушах звенит, преследователи, понукаемые попами, судьями и бурмистром, поскальзываются, спотыкаются, наскакивают друг на друга, куча мала, проклятия, суматоха.
Веселуха!
Мчусь, не разбирая дороги, кто-то бежит за мной, прохожие шарахаются, поминают вслед по матушке, женщины закрываются, вжимаются в стены, старики осуждающе покачивают седыми головами, грозятся. Парочка смельчаков решает пособить страже. Итог – одного двигаю по яйцам, второму достается хук правой. Он лязгает зубами так, что у меня прямо свербит в ушах. Больше желающих остановить меня не находится.
Не знаю сколько я так бегала, только в итоге оказалась не то на ферме, не то у складов. Стопы сена, сараи, коровы в коровнике, загоны со свиньями, кучи навоза, вилы и лопаты.
Тупик.
– Печально, – говорю я. Слышу топот копыт. Оборачиваюсь – рыцарь в затейливо изукрашенной кирасе, в золотистом морионе[1] с тонко вытравленным узором, горделиво спешивается, обнажает меч. Сзади поспевает еще дюжина таких же франтов. Никак, настал черед спецназа? Гадство, натурально! Столько стараний напрасно!
У парня пышные усы и надменный взгляд.
– Вот ты и попалась, ведьма, – с презрением цедит он. – Сейчас ты умрешь, погань. Прирежу, как свинью!
– А как же сожжение? – интересуюсь я, глядя, куда бы улизнуть. Из сарая и построек вокруг выглядывают крестьяне. Шепчутся, перемигиваются. Хотите посмотреть, как толпа вояк бьет женщину? думаю я. Что ж, ждите, ждите, извращенцы.
– Плевать на сожжение, – отвечает усач. – Казни – зрелище для дураков. Ничего нет лучше доброго меча. Меч – вот что охраняет наш покой. Меч – вот оружие от таких, как ты, ведьма!
Пафосный идиот. Ему и невдомек, что кроме рукопашки я еще и фехтовать училась. И неплохо поднаторела в этом.
– Хорошо, – говорю я. – Давай сразимся! Дай мне меч и посмотрим, кто кого!
Мой пышноусый противник смеется и его прихвостни тоже.
– Тебе? – гогочет он. – Меч? Это шутка такая? Слыхали, ребята? Священное орудие, да в нечистые руки какой-то немытой потаскушки – каково? Не смеши меня, мразь. Свинью надо резать, а не сражаться с ней! Ха-ха-ха!
– Ха-ха-ха! – поддакивают его товарищи.
Скоты. Ничего не поделаешь, беру лопату.
– Вы только поглядите на нее! – никак не уймется усач. – Свинья с лопатой!
– А ты баран с мечом! Смотри, еще порежешься! – огрызаюсь я, принимая боевую стойку. С лопатой вместо рапиры против отточенного до блеска меча-бастарда [2]. Растрепанная босоногая девка в замызганном платьишке против хорошо вооруженного рыцаря. Расклад не очень. Но на моей стороне – ярость, а у него – одна лишь спесь. Главное, голову не терять.
– Нападай, кретин, я жду! – кричу я.
И он нападает. Хоть движения его не так быстры, но машет мечом неплохо. Умело, хоть и предсказуемо. Тычок, взмах наискось, взмах сверху вниз – в принципе, всё. Старается, но быстро устает, доспехи хоть и не такие уж тяжелые, по сути, кираса, да кольчужная юбка, но достаточные для того, чтобы появилась одышка. А самое главное, совсем не защищается. Типа, что я ему сделаю с лопатой? Я уворачиваюсь, отбегаю, отскакиваю. Не так уж и сложно, уроки не прошли даром. Только не зацикливаться на том, что тут можно отдать богу душу. Всамделишно, как сказала бы карга.
Вот только что делать с лопатой? Оружие-то не ахти какое! Пару раз я его прикладываю-таки. По сраке – раз, в бочину – два. Без особого успеха, если не считать уязвленной гордости и враз стихшим издевкам товарищей.
Надо завязывать. Хоть я и налегке, но тоже подвыдохлась, пока улепетывала от мучителей.
И тут меня посещает мысль. Краем глаза вижу лестницу, приставленную к стене. Окуну-ка гордеца в навоз и по крышам! Как в «Assassin’s Creed». Чем я хуже? Эти точно за мной не полезут. Попрыгаю-попрыгаю, да и спрячусь где-нибудь, передохну хоть.
– Держи гуся! – кричу и упираюсь лопатой ему в живот.
Не ожидал, гусь лапчатый!
– Чего? – хлопает усач глазами, пытаясь удержать равновесие.
– Твое место на параше, вот что! – и со всего маху опрокидываю его в искомую кучу. А куча-то немалая! Да еще и херачу его по усам. Он глухо крякает и затихает. Выбитые зубы проглотил? Скверно, меня аж передернуло. Бастард выскальзывает, я его забираю – пригодится.
А отлично получилось – вон приятели заохали, кто даже отвернулся.
Пока они приходят в себя от шока, пока усач барахтается в какашках, точно жук, выплевывая то, что осталось от его челюсти, я запрыгиваю на крышу, втягиваю лестницу, бросаю там, и тикаю.
Вы знаете, это только в играх так ловко получается сигакать по крышам. На деле всё не так очевидно. Крыши как пересеченная местность – чаще почти горизонтальные, но есть и чуть ли не вертикальные, и фигурные, и такие, эдакие, черепички расползаются, соскальзывают, ломаются, и помет всюду, а также сухая листва, мох, коты с шипением разбегаются.
С одной крыши на другую, подтягиваюсь, шлепаюсь, замираю, но чаще ползу, нежели взлетаю, как достопамятный Альтаир[3], в которого я в детстве, помнится, чуть не влюбилась, да еще и меч этот. В довесок к овощным отметинам изгваздалась в птичьих отходах.
Не знаю, сколько я так карабкалась, а когда оглянулась – вокруг крыши и ничего более. Какие выше, какие ниже, остроконечные, покатые, треугольные. С флагами, колокольнями, башенками. В одну из таких – узенькую, одинокую – я и залезаю, распугав голубей с вороньем. Приставляю меч к парапету, сажусь на пол, предварительно очистив место от засохшего и не очень помета, вытираю руки о платье.
Надо передохнуть. Обдумать сложившееся положение. А городишко-то кипит! Как там он зовется? Пагорг, если не ошибаюсь? Бьют в колокола, а в районе площади вьется дымок.
Так-так. Кроме разбитых харь и подмоченной репутации градоначальника и его прихлебателей, устроила пожар. Или они решили довести мероприятие до конца? Если так, то печальную жалко, и зарёву тоже. Да и каргу с краснорожей, чего уж там. Но что-то мне подсказывает, что на площади все-таки пожар. Не зря ведь бьют в набат. И девка, опрокидывающая мужиков – это, наверное, из ряда вон выходящее событие.
Молодец, ничего не скажешь. Папа бы гордился мною.
[1] Морион – шлем с высоким гребнем и загнутыми полями спереди и сзади.
[2] Бастард – полуторару́чный меч.
[3] Альтаир – персонаж компьютерной игры «Assassin’s Creed», выпущенной «Ubisoft» в 2007 году.
Глава 3. Своды нам, а воды вам
Так. Надо обдумать сложившееся положение. Спокойно, хладнокровно. Легко сказать! Уж лучше окаянный Горацио в экскортницы записал, чем вот такое счастье. Сижу ошалевшая, сердечко колотится, мысли мчатся галопом. Дыши глубже, Настя, всё хорошо…
Нет, не получается.
«Я буду сосать твой жердь…» – вдруг вспомнилось. Надо же такое ляпнуть. Что еще я городила в бреду, интересно? И кстати, где мои шмотки, рюкзачок с косметикой и всякой всячиной? Наверное, в казематах остались. Понятно, что в облегающих джинсах здесь разгуливать не получится, так хотя бы смарт… Подожди, Настюха, подожди! А зачем он тебе? Здесь же нет электричества! Рано или поздно разрядится, да и кому тут звонить?
Но в нем мой плейлист, шепчет мне внутренний голосок. Хоть по паре песенок в день слушать, да и пауэрбанк заряженный. «Megadeth», особенно обожаемый мною боевик «Hangar 18», в котором такие заводные соляки, что я каждый раз не выдерживаю – вскакиваю на кровать и начинаю трясти гривой, как самый настоящий металлюга. Или металлючка. И медлячки есть. Душевные, с печалькой, как например «Dreaming Light». Пока не выберусь, может, и протяну…
Ага, музыка, блин. О чем я только думаю? На меня ополчился весь город, а я о музыке! В задницу музыку! Как выбираться – вот о чем думать надо! Тут вообще есть портал в мой прежний мир?
Нет, подруга, ты тут надолго, вмешивается депрессулька. Забудь о прежней жизни! Теперь ты бродячая кошка, питайся объедками и живи на крыше!
Было бы смешно, если б не так грустно.
И что делать дальше? Куда податься осужденной на казнь девушке в неизвестном месте, в неизвестную эпоху? Девушке слабой и ранимой – вы же не думаете, что я бэтмен, правда? Из этой передряги выбралась, а что будет дальше? Всем рожи не разобьешь. Где-то глубоко внутри шевелится слабенькая надежда: может, это мне снится? Протираю глаза, на всякий случай бью себя по щекам. Глупо, понимаю. Никакой не сон. Реальность.
Потихоньку отхожу. Начинаю трезво оценивать ситуацию. Первое: я жива, уже хорошо. Второе: надо найти Горацио. Нет-нет, так не пойдет. Далеко я в этом рванье не уйду. Надо привести себя в порядок. Найти одежду получше. Вот только какую именно? Местные кисейные барышни щеголяют в соответствующих эпохе прикидах – туго зашнурованный лиф, стоячий воротник, широкие юбки и такие же рукава. Нет, мне такое не подходит. Надо рядиться в мужской костюм. Притворюсь парнем, так будет безопаснее. Смущают меня только так распространенные здесь штаны-чулки, в таких фигуру никак не скрыть.
Определимся: выныриваю из укрытия, высматриваю подходящего кандидата и… ну да, незаметно вырубаю, в темной подворотне переодеваюсь. Опять кулаки, что поделаешь, иначе тут нельзя. Только чтоб кандидат был не в чулочках, а то с моей попой во второй раз плахи точно не миновать. И рубашку попросторней – это тоже важно. И берет, обязательно широкий. Со страусиным пером. Атрибут хоть и мужской, но какой красивый! И шевелюру можно спрятать. Хрена с два состригу, не будь я рыжая бестия!
Шпага или рапира, думаю, к жертве прилагается. Вот и хорошо, оружие сносное, не то, что этот бастард.
Кстати, о бастарде. А что с мечом делать? Зачем я его взяла? Таскаться с такой здоровой железякой не с руки. На первых порах надо быть тихой и незаметной. Спрячу-ка я его пока. На будущее.
Кладу на пол в башенке, прикрываю битой черепицей, присыпаю палой листвой. Здесь всё равно безлюдно. Выглядываю наружу – да, крутовато забралась! Со страху и не на такое пойдешь.
Итак, поехали. Денек в самом разгаре, солнышко припекает, и я осторожно ступаю по крышам. Никого, только голуби и тощие коты, которые смотрят на меня задумчиво, словно размышляя: «а что эта оборванка тут шныряет?»
Осторожно смотрю вниз. Народу полно, кто прогуливается под руку с женщинами, кто торгуется с лавочниками, кто сидит на крылечке в тени, потягивает трубку. И везде разговоры. Послушав, понимаю, что казнь отложили и осужденных препроводили обратно в кутузку, кроме одной. Самой молодой. Ее разорвали люди, подумав, что вот она, главная виновница. Дьяволица ведь была молода? Вот и убили. Да и трем оставшимся тоже неплохо досталось – сидели в клетке с синими рожами, харкая кровью.
В душе сразу погано стало. Зарёва умерла. Из-за меня. Спутали, черти. А может, и не спутали, надо же было дать выход злости!
А что обо мне судачат – да тут любой конспиролог с зависти сдохнет! И что я дочь безглазого; и его любовница; и ежедневно сношаюсь с сотней мужиков, что потом умирают в муках; и голая летаю по ночам на метле, воя на луну; и такая красивая потому-что пью кровь младенцев; и посевы я уничтожаю; и порчу навожу… А сбежала почему? Безглазый помог, кто ж еще! Нет, это Горацио! (Многие звали его Хо́рацом, и почему-то черным. На простонародный лад?) Да-да, это он со своей запретной волшбой! Нет-нет! Ведьма обернулась черной птицей и улетела! Превратилась в черную кошку и исчезла! Да нет же! Рыжая изрыгла из огненной пасти, усеянной клыками, огонь нечестивый и спалила площадь! До сих пор тушат, во как!
Да, с фантазией у горожан всё в порядке.
Отгоняю грустные мысли. Так и так зарёва была обречена. Быть сожженной, или пасть от руки обезумевшей толпы – не всё ли равно? А мне надо держаться. Крадусь дальше.
Один раз подбираюсь к парапету совсем близко и – о ужас! – соскальзываю. Пара плиток срывается вниз, но я успеваю ухватиться за карниз. Взвизгивая при этом.
Разумеется, меня замечают.
– Вот ведьма! – раздаются крики. – Вот она, ловите ее! Стража, стража! Она здесь!
Среди стражи есть арбалетчики. Пока я подтягиваюсь, рискуя упасть прямо в лапы врагов, несколько болтов чиркают в опасной близости. Один раз громыхает, как из пушки. Замечаю где-то позади дымок. Из огнестрела шмальнули? Даже так? Час от часу не легче. Забираюсь, залегаю, душа в пятки. Слышу шум, где-то внутри здания топают стражники и особо ретивые граждане. Догадались!
Черт! Уже из чердака лезут. Уноси ноги, Настюха!
Однако далеко я не убегаю, падаю все-таки. Трухлявое покрытие не выдерживает, обваливается, и я лечу вниз. Хорошо хоть в стог сена. Оказываюсь в еще одном сарае. Снаружи брань, ищут меня. Может, переждать? Нет, тут есть люди, вон их сколько выбегает. Да еще с вилами и топорами. Озираются, высматривают.
Замечаю неподалеку окошко. Маленькое, но протиснуться можно. Дотягиваюсь, лезу, выбираюсь наружу. Вижу какие-то лачуги, поломанные ящики, оглобли, колеса от телег. Слева мост через реку. За рекой кудахчут куры, пиликают скрипки, торговцы зазывают народ. Рынок, точно.
Между тем, шум всё ближе – поняли, что я в сарае прячусь.
Уже не знаю, куда и деваться. Придерживаясь тени, дохожу до моста, перегибаюсь через парапет. Под мостом есть темное место, где сидят какие-то темные личности в лохмотьях. Деваться некуда, пока меня не просекли, прыгаю туда, забиваюсь под свод, сворачиваюсь калачиком. Буду сидеть, пока не стемнеет. Может, ночью что и обломится. Днем – не вариант. Днем каждая собака норовит тебя сцапать.
Нищие, что удивительно, не обращают на меня никакого внимания.
Наверху народ еще долго плутает, но сунуться под мост никто не догадывается, слава богу. В конце концов решают, что я опять упорхнула и с проклятиями расходятся.
Едва стихает, я выбираюсь из темноты, встаю у самой воды, потягиваюсь. По реке плывет лодка, в ней двое – на веслах хмурый старик, другой конопатый рыжеватый детина стоит в полный рост, держит в руке рыбу и таращится на меня.
– Чего? – спрашиваю я, он в ответ глупо лыбится и трясет рыбой. – Не поняла? Тебе чего надо, болезный?
И тут я замечаю, что тесемки на груди расшнуровались и мои сиськи чуть ли не вывалились наружу.
– Ё-моё! – смущенно бурчу, спешно завязывая тесемки. – Иди нахер! – И показываю конопатому средний палец.
Он тоже показывает мне средний палец и улыбка его становится еще шире. Показываю средний палец левой – в ответ детина сует свой в рот и протягивает мне рыбу.
– Ты на что намекаешь, обезьяна? – тут же свирепею я.
Конопатый вынимает палец изо рта и снова демонстрирует мне. Я хватаю первый попавшийся камень и кидаю в негодника. В яблочко, вернее в лобешник.
– Своды нам, а воды вам, затон под мостом свету нету[1], – с коварной ухмылкой вспоминаю ту очаровательную белиберду, которую бабка заставляла меня читать ей в последнее время.
Парень роняет рыбу и сваливается в воду. Что интересно, хмурый старикашка продолжает работать веслами, не обращая никакого внимания ни на меня, ни на барахтающегося сына. Или внука – поди разбери. Плавать сынок, судя по всему, не умеет – судорожно цепляется за весло, что почему-то злит батьку. Выкрикнув что-то несуразное, батька хватает нерадивого отпрыска по темени, и лишь потом милостиво протягивает ему весло. Шутник-сынуля не без труда влезает в лодку и далее, понурив голову и потирая лоб, слушает окончательно разъярившегося батьку.
– Вот же идиоты, честное слово! – резюмирую я и добавляю уже про себя: – Наверное, тут средний пальчик означает нечто иное. Надо бы поаккуратней, а то не так поймут.
Лодка уплывает, а я замечаю еще одного любителя женской красоты. Грязный мужик в лохмотьях сидит на кортах у воды и щерится на меня единственным зубом. Подле него куча тряпья.
– Папаша! – обращаюсь к нему, повинуясь внезапно возникшей мысли. – Что там у тебя? Мне бы приодеться во что-нибудь незаметное.
– Да бери, не жалко! – отвечает он. – Есть всё!
– И вши тоже?
– Что? Не-не, вшей нет!
– Так я тебе и поверила!
– Нет, нет – чистая одёжа, чистая. Бери, родимая, не бойся! А ежели заведутся – то ты натрись чесночком или луком, а можно смешать с песком и до красноты, чтоб шкура аж горела – тоже помогает, а еще высуши назём и чтобы чуток на огне подержать – это средство…
– Что такое назём?
– Навоз, солома.
– Ух ты!
– А как же!
– Да ты прямо доктор Айболит.
– Кто?
– Никто. Спасибо, говорю, – благодарю его.
– Да что там! – отвечает он. – Своим ничего не жалко.
«Своим? – удивляюсь я. – Это что же, я уже и нищебродка? Да, докатилась ты, подруженька, докатилась. А всё из-за мужиков, всё из-за них, подлецов…»
В его тухлой куче нахожу нечто вроде плаща и широкополую шляпу. Все основательно грязное и дырявое, но сойдет. И башмаки. Великоваты, конечно, и твердые, как колодки, но что-то босиком надоело шлепать. Осматриваю придирчиво, трясу, вздыхаю – не Дольче и Габбана, это точно. Вымываю ноги в реке – на них больно смотреть, никогда такой чумичкой не была.
Прикинусь нищенкой, закроюсь шляпой, поброжу.
Напяливаю это подгнившее одеяние прямо поверх моего обмызганного платьишка, моля, чтобы вши не завелись, и, согнувшись в три погибели, старательно ковыляя и приохивая, выползаю на разведку.
Рынок как рынок, ничего особенного. Такие и в мое время можно встретить. Деревянные лотки с разнообразным товаром, начиная от сочных кусков мяса, дичи и морепродуктов, кончая всяческим никому не нужным барахлом, включая ржавые подковы и треснувшие кувшины. Вот только тут что лавочники, что покупатели уж больно деловые – спорят, ругаются, торгуются. Шум, гам, облезлые собаки, уличные музыканты со скрипками и дудками, зазывалы, стражники с унылыми сальными лицами, повозки, куры и гуси в клетках, и всё это в раскисшей до мелкого хлюпова грязи. Короче, барахолка с эстетикой средневековья. Вокруг мелкие питейные заведения – таверны, так кажется, правильней, – бордели, кузничные и магазинчики.
Ролевики были бы в восторге. От местных запахов особенно.
Только я к таким не отношусь.
Потолкавшись среди торговых рядов, получив пару пинков и плевков, послушав новые интригующие подробности насчет «рыжей дьяволицы», которая «вот тут, неподалеку» спустилась на головы горожан в виде чуть ли не дракона и в таком виде прыгала по крышам, ухожу в сторонку, чтобы понапрасну не раздражать почтенных горожан. Сажусь на ящик в неприметном углу и начинаю оценивать обстановку.
Что сразу бросается в глаза – так это кучность, теснота и убожество. Местные дома пестры, контрастны, расставлены в хаотичном порядке, часто почти соприкасаются стенами. Товарищи, возводившие город, имели самое отдаленное представление о принципах градостроительства, зонировании и тому подобных премудростях. Никакой тебе растительности, примитивная система отвода сточных вод – просто нечищеные желоба, мусор повсюду. Из-за этого тут полно укромных мест – проулков, переулков, тупиков. Как правило они завалены хламом – бочками, мешками, дровами, кишат крысами. Это мне на руку – как раз один такой глухой закоулочек я примечаю, он находится в шаговой доступности от дороги, по которой течет основной поток посетителей рынка.
Отлично, осталось только подыскать подходящую жертву. Пока сидела, на кого только не насмотрелась. Пьяные моряки, изрядно поношенные потаскухи в цветастых платьях с рюшами и бантами (на таких может позариться разве что безумец), мои собратья нищие, какие-то расфуфыренные франты с рапирами, – ландскнехты[2], нет? тут есть такие? – пьяницы, бродяги, почтенные горожане со слугами, беспризорные вороватые пацаны и прочий сброд.
В каком-то смысле быть нищим хорошо – никто к тебе не подходит, никому ты не нужна, кроме единственного дядечки, бросившего мне медяк. Я так забываюсь, пока сканирую локацию, что не сразу замечаю это внезапное проявление доброты. Дядечка останавливается, выгнув бровь.
– О спасибо, господин! – спохватываюсь я, кланяюсь и трясущейся рукой выуживаю монетку из грязи. – Спасибо, здоровья вам, милостивец!
Дядечка удовлетворенно хмыкает и величаво шагает далее.
– Чтоб тебе пусто было, боров, – тихо говорю ему вслед, сунув монетку в карман. Однако! Первый заработок! Ничего себе прогресс – еще утром меня везли на плаху, а сейчас – судя по всему, уже перевалило за полдень – уже перепал какой-никакой грошик.
Есть повод для гордости, да? Эх ты, замухрышка…
Мимо дефилирует модник с лютней. Усики, острая бородка, шляпа с пером залихватски сдвинута набекрень, курчавая челка. Лютик, чтоб меня, точно он. Нет, староват, конечно, видны морщинки, на чуть отекшей физиономии следы возлияний, но всё же. Ну ладно, постаревший и подурневший Лютик.
Окатив меня равнодушным взглядом, менестрель начинает петь, слегка аккомпанируя себе на лютне:
– Та красногривая лошадка
На бедных рыцарей так падка,
что дарит… но не сердечное томленье,
не страсти нежной грусть,