Зови меня Лео. Том I

– Нет, ничего, – немного растерянно отвечает Дантеро. – Под таким углом на это я еще не смотрел.

– Ну, согласись, ведь этом есть что-то, правда?

– Выглядит так, будто мы обезьяны, только и умеющие, что бить себя в грудь и орать.

– Так и есть, поверь.

– Но если самки на это ведутся, ума у них тоже никак не больше.

– К сожалению.

Мы смотрим друг на друга и… внезапно начинаем смеяться. Окружающие обращают на нас внимание и шепчутся.

– А ты необычная, – говорит он.

– Я такая. Иногда это отторгает поклонников.

– Меня не отторгнет, поверь.

– Посмотрим.

Тем временем мы подходим к некоему подобию площади, со статуями полуобнаженных девушек и юношей, аккуратно подстриженными кустиками и вычурными скамейками, где больше всего народу. Тут же раскинулась небольшая сценка с картонными декорациями, изображавшими наспех намалеванные горы с угрюмым черным замком посередине. За ширмой пара виолистов старательно пиликает нечто возвышенно-тревожное, маленький вертлявый лысеющий антрепренер в местами облезлом бархатном камзоле, размахивая руками, держит перед немногочисленными зеваками речь:

– Итак, любезные дамы и господа! Прошу минуточку внимания! Сейчас вашему вниманию предстанет третья, заключительная часть пьесы несравненного Кресцегло́рио Леоге́риуса из Тараба́р-Трантаба́ли, известной как «Приключения пресветлого рыцаря Гро́гара в Долине Смерти»! Мы уже успели стать свидетелями чудовищнейшего предательства со стороны мнимого друга, барона Фрейра, отдавшего Грогара в лапы свирепых людоедов, для того, чтобы обманом и колдовством завладеть сердцем красавицы Миранды; с замиранием сердца следили за тем, с какими трудностями сталкивался наш рыцарь с верным слугою Лунгой, спасаясь от лютого чудовища в дебрях колдовского края; как победил, наконец, его! Как, рискуя жизнью, спас от смерти девочку-сиротку! И теперь, дамы и господа, эпичное завершение истории – схватка с самим колдуном, сиречь отродьем тьмы! Внимайте же! Спешите! Только сегодня и только для вас!

На сцену выходит, видимо, главный герой – щеголь в шоссах и плохо приклеенными усиками между ног его выпирает балетный бандажик, в руке – кривой реквизит, отдаленно напоминающий меч. За ним трусцой выбегает горбатый карлик в дурашливом колпаке, затем выползает некое уродливое подобие Мефистофеля с корпспэйнтом[1] на всю рожу. Все трое начинают с ужимками и театральными вздохами задвигать друг дружке выспреннюю мутотень. Ничего не понятно, но забавно.

– Что-то рыцарь на рыцаря не похож, – замечаю я.

– Вообще-то, Грогар и не рыцарь вовсе, – говорит Дантеро.

– А кто?

– Он был форно́лдским вельможей.

– То есть он реально существовал?

– Еще как! Лет пятьдесят назад эта история основательно так прогремела. К сожалению, теперь уже трудно установить, истина это, или нет. А такие, с позволения сказать, писаки, как этот Леогериус, те еще извращенцы. Но! Скажу тебе по великому секрету, милая Лео, я лично общался с человеком, утверждавшим, что он водил знакомство со стариком Лунгой.

– Лунга – это слуга? Карлик? Как вон тот, на сцене?

– Лунга не был карликом, как не был дураком.

– И то, что с ними приключилось, вовсе не об этом, я права?

– Да.

– И что же с ними приключилось на самом деле?

– Это долгий рассказ, потом как-нибудь расскажу. Лучше всего для этого подходит ночь.

– А день чем хуже?

– Повесть ведь страшная. Ночью будет интереснее. Ночью до́лжно пугаться.

– Хорошо, я скажу мальчикам. Соберемся и будем тебя слушать. Если они не упьются вусмерть или не уснут со скуки.

– О каких мальчиках речь, что-то не пойму?

– О мальчиках Буна.

– А они-то с какого боку здесь? Не хватало еще этих болванов. Я имел в виду только нас двоих.

– Только нас двоих? Лунной ночью? И при свечах?

– Можно и так, я не против.

– Ты не думал, что в таком случае нам будет не до рыцаря Грогара с его карликом-слугой?

– Ночь-то длинная. И Лунга – не карлик, еще раз повторяю.

– Да сдался мне твой Лунга!

– А мне твои мальчики! Давай лучше угостимся чем-нибудь.

Прикупив сладостей, мы двигаемся дальше, как вдруг навстречу идет тот самый пышноусый рыцарь, меч которого я стянула, чтобы потом бросить на крыше. Усы стали еще больше, а рожа краснее. Мне показалось, или краснота имеет четко выраженные контуры? Нет, наверное показалось. Он важно вышагивает под руку с двумя девицам. Опускаю голову, раскрываю веер, обмахиваюсь.

– О! – восклицает этот ублюдок. – Данте!

– Приветствую тебя, Фнуфт! – кланяется в ответ Дантеро. – Как ты?

– Твоими молитвами, негодяй! Ты что здесь делаешь? А это кто с тобой?

Черт, черт, черт! Надо смываться, пока он меня не узнал. Прикрываясь веером, делаю в ответ реверанс, и, с видом простушки-скромницы шепчу на ухо красавчику:

– Делаем ноги!

А не дурак, подхватывает на лету! Коротко рассмеявшись, словно услышав очаровательную в своей наивности остроту, Дантеро так же шепотом спрашивает:

– Почему?

– Это тот, кому я зубы выбила лопатой! А после окунула в навоз.

Представляю, каких усилий стоит красавчику удержаться от изумленного возгласа.

– Кто это со мной? – почесывая затылок, повторяет Дантеро, но я прихожу на выручку, снова сделав реверанс (надеюсь, у меня это получается неплохо, благо в детстве на танцы ходила, пригодилось):

– Мое имя Аделаида, мой господин.

– Аделаида, надо же, – говорит сукин сын, внимательно разглядывая меня. – Где-то я тебя видел, Аделаида. Лицо смутно знакомо. Мы определенно встречались.

Видимо, от него так просто не отделаться. Что ж, будем импровизировать.

– Не думаю. Я бы точно запомнила такого статного рыцаря, как вы. Я недавно здесь. Приехала сюда… из Вууденроха,

– Точно, точно, из Топо́рья, это пригород При́крата, – поддакивает Дантеро, включаясь в игру.

– …вместе с тетушкой Альгердой, – продолжаю я, – виконтессой Гриб и ее сыном, моим славным кузеном Патриком. Мы остановились погостить в…

– В Горио, – приходит на выручку Дантеро. – Аделаида с тетушкой и кузеном остановилась у Стуфа Руро́ха. Он прадедушка Аделаиды по женской линии. Приехали по случаю особого торжества – достопочтенному Стуфу Храброму стукнуло ни много ни мало сто лет!

– Ну что ты говоришь, добрый кузен Дантеро! – поправляю его я. – Не преувеличивай, дедушке всего лишь восемьдесят.

– И то возраст! – говорит он.

– Да, дедушка еще хорош!

– Еще как! Крепок старик!

– Кто такой Стуф Рурох? – недоверчиво глядя на нас, интересуется Фнуфт.

– Ты не знаешь Стуфа Руроха? Престарелого Стуфа Одноглазого? Стуфа Беспалого? Как же так?

– В первый раз слышу.

– Стуф – легендарный наемник, участвовавший в компаниях форнолдского короля Блейдду́на против гаратов почти пятьдесят лет назад. Неужто не слышал? Ну, ты меня удивляешь, Фнуфт. Мне казалось, нет человека, не знающего, как именно старый Стуф потерял глаз.

– И палец тоже, – вворачиваю я.

– Да, и палец тоже.

– И как же он их потерял? – с недоверием интересуется Фнуфт.

– О! – восклицает Дантеро. – Так их съел этот…

– Берсерк, – подсказываю я. – У гаратов это такой воин. Особая каста воинов-магов, впадающих в ярость. В жуткое неистовство, знаете ли!

– Да-да, любезная Аделаида, да! И как же я забыл! Так вот, Стуф, потеряв меч и вообще всякое оружие, не растерялся, и вцепился в горло берсерка и душил его, не ослабив хватку даже после того, как злодей вырвал ему глаз и сломал, а потом и оторвал один палец. Причем берсерк всё съел немедля, только представь себе, старина Фнуфт! Но радовался он недолго, так как спустя пару минут издох. Стуф его задушил-таки.

– А ты не выдумываешь, часом? И что ты забыл в Горио?

– По чистой случайности, – говорю я, – от няни, присматривающей за дедушкой, мы узнали о дальнем родственнике, проживающем здесь. Дело в том, что Дантеро мой… как бы сказать… Он потомок сводного брата троюродного дядюшки самого Стуфа, умершего еще в молодом возрасте… Я называю его кузеном для простоты.

– Мы очень дальние родственники, Фнуфт, очень. Но познакомиться вот захотелось.

– Я бы сказал чрезвычайно дальние, – усмехается Фнуфт. – Ты хоть знаешь, Аделаида, кто он, и кто его дядя Георг, и вся эта семейка вместе взятые? С кем ты спуталась?

– О, это такая печальная история! – качаю головой, смахивая воображаемую слезу. – Мы с тетушкой Альгердой так плакали, так плакали!

– Так плакали… – кривится Фнуфт. – Нет, вы представляете, девочки? Она, видите ли, плакала! Может, тебе, простушке, Дантеро и наплел что-то такое, но только на самом деле речь идет о ведьме, изменнице и шлюхе! И поделом твоей Бете, как и всем вам! И вообще, что здесь, в садах князя, делает простолюдин? Может, тебе пора идти… не знаю, в поле, землю пахать?

– Так ведь страда, какая вспашка? – не к месту спрашивает девка слева – швабра с дрожащими синюшными губами.

– А ты помолчала бы, Катрин! Не с тобой говорю. Так, о чем это я? А, о тебе, простолюдин. Шел бы ты отсюда, простолюдин!

Дантеро не подает виду, молодец. Приветливо улыбаясь, он говорит:

– Вижу у тебя все зубы на месте. А я слышал, ты их лишился, поговаривают даже, тебе их выбила та самая рыжая ведьма, сбежавшая прямо с плахи. Наговоры, наверное. Ты же знаешь, как завистливы люди, Фнуфт.

– О бедняжка, какой ужас! – отзываюсь я.

Фнуфт вздрагивает, мрачнеет. Но тут голос подает глупышка справа, что прижимается к горе-рыцарю. Судя по узкому лбу, пухлым губам и полным обожания взглядам, которые она бросает на спутника, ума у нее с горошину.

– Это вставные, Аделаида, представляешь? – вроде как по секрету, а на деле на всю улицу, говорит она и начинает натурально ржать. – Ни одного не осталось, ха-ха! Не считая коренных!

С лица Фнуфта сходит багровый след лопаты. Он отталкивает глупыху, а швабра, меж тем, шипит ему в ухо:

– А я говорила тебе, что она дура набитая! Нет, упрямился ты, возьмем ее с собой, повеселимся!

– Умолкни, стерва! – срывается на визг глупыха и бросается на соперницу, но Фнуфт встает между ними. Так они и толкаются, негодуя и пыжась исцарапать друг дружку.

– Так, всё, дорогие мои, успокаиваемся, успокаиваемся! – обливаясь потом, стонет Фнуфт. – Люди же смотрят! Что они подумают о нас?

Я не выдерживаю, и полным презрения и отвращения голосом выдаю:

– Какое позорное и недостойное рыцаря поведение! Постыдились бы, господин Фнуфт, разгуливать в общественном месте под руку с дамами легкого поведения!

– Это кто тут дама легкого поведения? – тут же агрится глупыха, хватает с подноса словно нарочно проходящего мимо слуги какое-то пирожное и швыряет в меня. Пригибаюсь, пирожное летит мимо и находит цель, украсив комками крема грозный фейс какой-то солидной матроны. Матрона взвизгивает и, закатив глаза, готовится упасть в обморок, к ней подскакивают люди, зовут на помощь, кто-то уже начинает грозно коситься на нас. Швабра при этом выпячивает глаза и начинает как-то странно хихикать. Видимо стрессанула, кретинка. Фнуфт с самым несчастным видом озирается, матрона все-таки лишается чувств, со всех сторон раздаются гневные возгласы о том, как нынче развращена молодежь, да что эта самая молодежь себе позволяет и так далее.

– Упс! – говорю я, хватаю под руку еле сдерживающего смех красавчика, и мы вместе смываемся, оставив незадачливого рыцаря с его скудоумными шалавами на растерзание толпы.

Уединяемся в укромной беседке на высоком берегу реки. Уже вечер, солнце касается верхушек гор по ту сторону Пага, озолотив всё вокруг.

– Это было что-то, милая Лео! Ловко же мы обошлись с беднягой Фнутфом!

– Да, окунули еще разочек в… ну, ты понял, куда именно.

– А ты, оказывается, изрядная выдумщица! Виконтесса Гриб, надо же!

– Ты тоже не отставал. Берсерк, видишь ли, сожрал глаз и палец, пока его душили – вот это бред так бред!

Заливаемся смехом.

– Если честно, мне жалко старину Фнуфта, – говорит красавчик, когда мы стихаем. – Остаться без зубов…

– А чего его жалеть? Ты знаешь, что он хотел со мной сделать? Заколоть, как свинью – это его слова, между прочим. Я была с лопатой, босая, в одном лишь платье, а он с мечом и в доспехах.

– А итог? – восхищенно выгнув бровь, интересуется Дантеро. – Можно поподробней?

– Итог? Ну… окунула его в кучу навоза, приложила лопатой, сперла меч и была такова.

– Сперла меч? Я не ослышался?

– Да, у него был с собой полуторник. Бастард.

– И где же меч?

– Спрятала.

– Ты знаешь, что за полуторник сперла, как ты говоришь?

– Нет.

– Это фамильное оружие, принадлежавшее его великому предку, герою, воевавшему за независимость Пагорга и Вууденроха сто лет назад.

– Печалька. Ну и поделом ему. Будет знать, как честных девушек обижать.

– От всей души поддерживаю. Фнуфт – редкостный подлец. Задира, похабник, скандалист. Но при этом отличный дуэлянт. И верный пес князя Эгельберта. Он и его закадычный приятель Мариуш Забава – две настоящие занозы в заднице. Особенно это касается Фнуфта. Поэтому ему всё прощается. Если ты и с ним справилась…

– Да я вообще талантливая девушка, на все руки мастерица, – говорю я и придвигаюсь к нему вплотную. – Мы так и будем трепаться, или ты меня поцелуешь, наконец? Обними меня, ну?

Красавчик определенно побаивается меня. Хоть обнимает, но как-то сдержанно. Беру инициативу в свои руки и впиваюсь в его губы. Скованность не проходит, губы неподатливые. А еще щетина колется.

– Нет, ты что сейчас делаешь? – спрашиваю его.

– Целую тебя, вроде как, – пожимает он плечами.

– Ты же хвастался, что ловелас.

– Не хвастался, а говорил, как есть. Я не обманывал тебя, Лео.

– А целоваться не умеешь.

– До сих пор никто не жаловался.

– Если ты имел дело с чушками, наподобие тех двух Фнуфтовых подстилок, то ничего удивительного. Так, расслабься, не укушу.

Я обнимаю его и снова сливаюсь в долгом поцелуе. Уже лучше. Но все равно, до идеала далеко.

– Где твой язык? – сердито спрашиваю, едва оторвавшись от него, соприкасаясь носами и удерживая в своих объятиях. Выглядит это со стороны, наверное, забавно. – Почему он у тебя как колодка?

– Э… – растерянно оправдывается он. – Такое вообще в первый раз. Так целоваться мне еще не приходилось.

– Не надо пытаться мусолить мне рот! – командую я. – Поцелуй – это нежное покусывание губ, это игра языков, это ласка, понимаешь? Ну, расслабься же! Губы расслабь, а не ягодицы! Начинаем, и обними покрепче! Что ты как тетёха, в самом-то деле!

– Извини, но у меня уже голова кружится.

– Что, давно интима не было?

– Близости? Если подумать, то никогда. Всё, что было до этого – шалости, ничего более…

– Хватит болтать, целуй меня. По-настоящему!

И он, наконец, начинает меня целовать.

__________

[1] Корпспэйнт – дословно: трупный раскрас, черно-белый грим, используемый исполнителями музыки в стиле black-metal.