ПОСТ 17

Глава 2. «Две машины»

Под длинным навесом в парке, где в обычные дни стояли машины второй роты, укладка лежала на бетоне так, как её разложили по ведомости: двенадцать личных комплектов вдоль стены, напротив — общий груз двумя рядами, и под каждым рядом мелом на бетоне выведено «А» и «Б». Ведомость составили шестнадцать дней назад, для тех трёх суток готовности, и тогда Карелин подписал её без колебаний: масса сходилась с запасом почти в двести килограммов на машину, а Макаров, пересчитавший всё дважды, не нашёл, к чему придраться.

Придраться пришлось теперь, когда открыли задние двери «Тигров» и начали грузить. Масса оказалась не единственным, что надо было считать. Кейс робота не вставал под полку и лёг поперёк прохода; складные носилки помещались только вдоль левого борта, и тогда к медицинскому ящику, поставленному по ведомости в глубину, нельзя было подобраться, не вынув сначала воду; а воду — девяносто литров в герметичных ёмкостях, которые предстояло первыми нести внутрь, — по той же ведомости положили на самый низ, под ящики с патронами, потому что она тяжёлая и так было правильно для центра тяжести и совершенно неправильно для всего остального.

— По весу укладывали, — сказал Макаров, глядя в раскрытую корму «А» так, как смотрят в чужой шкаф, где всё лежит аккуратно и ничего нельзя найти. — А надо по тому, что первым понадобится. Выгружай.

Выгружали втроём: Макаров, Дронов и Крот, которому всё равно предстояло вести «А» и который хотел знать, что у него за спиной. Дронов работал молча и быстро, с той сердитой сосредоточенностью, с какой хорошие хозяйки перемывают за гостями посуду. Укладку он любил больше, чем стрельбу, и не скрывал этого; на выездах его рюкзак можно было открыть в темноте и наощупь достать из него что угодно, а чужие рюкзаки, собранные «как попало», вызывали у него почти физическое неудобство. Когда Макаров распорядился переложить часть пулемётных коробок из «А» в «Б», Дронов выпрямился.

— Пулемёт в одной машине, ленты в другой.

— Половина лент. Встанет одна машина — у тебя хоть что-то останется.

— Встанет одна машина — я с пулемётом буду в ней, а ленты будут в двух километрах. — Дронов поднял коробку, взвесил её в руке, будто впервые. — Восемьсот штук в коробках — это двадцать пять кило. Мои четыреста на мне. Кто потащит остальное, если «Б» останется внизу?

— Ты и потащишь, — сказал Макаров. — Двести сюда, двести в «Б», четыреста под тобой. Поделили.

Дронов ещё секунду держал коробку, потом поставил её туда, куда показали, и выровнял по краю соседней, чтобы стояла ровно. Спор на этом кончился: Дронов ворчал всегда конкретно, о килограммах и сантиметрах, и, получив ответ про килограммы, переставал.

Реутов приехал в половине седьмого на служебной машине с областными номерами и привёз ящик сам. Серый металлический ящик с двумя ручками, с пломбами на обоих замках, — он поставил его на бетон у меловой «Б», выпрямился, придерживая поясницу, и только после этого поздоровался. Ему было сорок, он был выше Карелина на полголовы и носил полевую форму так, как носят её люди, которые надевают её не каждый день: всё было застёгнуто, подогнано и чуть-чуть неудобно.

Макаров посмотрел на ящик, на Реутова и снова на ящик.

— Открываем, раскладываем по рюкзакам, железо оставляем здесь. Минус шесть кило тары.

— Ящик не вскрывается, — сказал Реутов. — Это опечатанная укладка. Пломбы снимаю я, при свидетелях, по месту. Я бы просил…

— Сорок кило в машину, где каждый литр воды посчитан.

— Я понимаю. Я бы предложил за счёт моей личной нагрузки…

— Вашу личную нагрузку я уже посчитал, — сказал Макаров, не повышая голоса. — Её не хватит.

Они стояли друг против друга у меловой буквы, и Карелин, наблюдавший за этим от второй машины, вспомнил, что два года назад на том самом совещании Макаров сидел у него за спиной и после совещания сказал только: «Он не врёт. Он так говорит, чтобы ни за что не отвечать». С тех пор, насколько Карелин знал, они ни разу не разговаривали.

— Ящик едет целым, — сказал Карелин. — В «Б», под сиденьем майора Реутова. За сохранность отвечает майор Реутов. Из «Б» в «А» переходят одна ёмкость воды и ящик пять сорок пять. Робот — в «Б», к Малкову.

Реутов кивнул так, будто ничего другого и не ожидал, и сам, не дожидаясь помощи, понёс ящик ко второй машине. Нёс он его неправильно — на прямых руках, отклонившись назад, — и Хафизов, проходивший мимо с катушкой полевого кабеля, молча перехватил вторую ручку.

Юдина приехала на госпитальном «уазике», когда «А» уже была наполовину перегружена. Первым из машины показался не человек, а ящик с красным крестом, который водитель подал ей через борт, потом второй, поменьше, и пластиковый кейс с маркировкой «Пульс — опытный комплект». Потом вышла она сама — невысокая, в полевой форме, с короткими тёмными волосами, убранными под шапку, — и, прежде чем представиться, спросила у ближайшего человека, которым оказался Дронов, где поедут её ящики.

— В салоне, — сказала она, услышав ответ. — Не на крыше и не в наружной корзине. Там растворы, ночью было минус шесть.

Карелин подошёл и назвал себя. Она назвала себя, пожала руку — коротко и сухо, как пожимают руку на совещаниях, а не при знакомстве, — и тут же повернулась к Макарову, который стоял рядом с видом человека, ожидающего, что его узнают.

— Палец покажите.

Макаров показал. Она взяла его кисть, повернула к свету, согнула и разогнула указательный палец, посмотрела на тонкую белую линию шва.

— Нормально. Я думала, будет хуже. Вы его тогда разрабатывали?

— Как сказали.

— Не как сказала, а лучше, — сказала Юдина и отпустила его руку. — Видно.

Макаров ничего не ответил, но Карелин, знавший его девятый год, видел, что ответ ему понравился.

Копию сообщения она прочитала на ходу, пока Крот и Дронов освобождали ей место у задней двери. Прочитала один раз, задержалась на предпоследних строчках и вернула лист.

— «Под наблюдением» может значить что угодно, — сказала она. — Что за ними ухаживают. Что их сторожат. Что кто-то считает их больными. Я бы не стала угадывать.

— Я и не прошу.

— Тогда скажите сейчас, что вы от меня ждёте. Чтобы я сразу сказала, чего не смогу.

Карелин подумал.

— Оценить людей, которых найдём. Сказать, можно ли их везти.

— Можно ли везти — скажу. Здоровы ли — по осмотру на месте, без лаборатории, не скажу. — Она помолчала. — Это разные ответы. Их легко перепутать, когда людей уже ведут к машине.

Она сказала это без нажима, тоном, каким сообщают расписание, и Карелин запомнил не столько слова, сколько тон: так говорит человек, которому уже приходилось однажды объяснять, что он имел в виду не то, что от него услышали.

Датчики «Пульса» она раздала сама, каждому в руки, с короткой инструкцией, которую повторяла двенадцать раз почти без изменений: браслет на запястье, плоский датчик на ремне под одеждой, зарядка по графику. Пульс, движение, нагрузка, тенденции сна. Это не медицинский прибор, а испытательный комплект: программа хочет понять, как устают люди на спасательных работах, и для этого её, Юдину, отправили вместе с ним, а не наоборот.

— На правую не надену, — сказал Савельев, снайпер, глядя на браслет так, будто его заставляли надеть часы во время стрельбы.

— Наденьте на левую.

— А если он покажет, что я на посту сплю? — спросил Дронов, застёгивая свой.

— Он покажет, что вы долго не двигались, — сказала Юдина. — Спали вы или нет, вы мне скажете сами.

Дронов хмыкнул и, повертев запястьем, вдруг кивнул на её второй ящик, поменьше, который всё ещё стоял на бетоне.

— Там что?

— Растворы и системы. Наружный комплект.

— Растворы я понесу, — сказал Дронов. — У меня один бок пустой. Не люблю пустой бок, рюкзак ведёт.

Он переложил пакеты с растворами в боковой отсек своего рюкзака так быстро и аккуратно, что Юдина не успела возразить, и, застегнув клапан, ещё раз поправил ремень, чтобы рюкзак стоял ровно. Пустой ящик он отнёс к стене и поставил к другим пустым ящикам — тоже ровно, углом к углу.

К семи «А» была перегружена так, как хотел Макаров. Задняя дверь теперь открывалась на воду и медицину: ёмкости стояли у самой двери, закреплённые стропой, за ними — ящик Юдиной, носилки лежали сложенными вдоль левого борта и не мешали ни тому, ни другому. Патроны ушли вглубь и вниз, под сиденья. Макаров затянул последнюю стропу своим способом — двойной петлёй с хвостом, за который достаточно было дёрнуть одной рукой, — и захлопнул дверь.

— Вот так она теперь и должна выглядеть, — сказал он Кроту. — Если что-то переложишь, скажи мне, куда.

— Не переложу, — сказал Крот.

Он уже сидел за рулём и подгонял зеркало. Карелин, садясь рядом, заметил у него в нагрудном кармане, кроме обычного бинокля на шнурке, ещё один, маленький монокуляр в чехле, которого не было в ведомости. Крот перехватил его взгляд и ничего не объяснил. Карелин ничего не спросил.

Первый час ехали по асфальту долиной, мимо спящих ещё посёлков, мимо закрытой автозаправки с выцветшим щитом и бесконечного серого забора какого-то комбината, который тянулся вдоль дороги километра три и, кажется, ничего за собой не скрывал. Внутри «Тигра» было тепло и тесно. Двигатель гудел ровно и так плотно, что разговаривать приходилось чуть громче, чем хотелось, и поэтому разговаривали мало. Савельев сидел у левого борта, упираясь коленями в колени Дронова, и держал чехол с винтовкой вертикально между ног, обеими руками, с такой аккуратностью, будто это был не чехол, а чей-то хрупкий подарок; каждый раз, когда машину встряхивало на стыке, он едва заметно морщился — не от толчка, а от того, что Дронов при толчке на сантиметр сдвигался к нему. Карелин знал за ним эту особенность: в поле Савельев мог часами лежать неподвижно, но в тесноте, среди чужих локтей, у него портилось настроение быстрее, чем у кого бы то ни было, и портил он его исключительно себе — молча, вежливо, с безупречно застёгнутыми клапанами.

Дронов, напротив, в тесноте оживал.

— Посылку в четверг обещали, — сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. — На почте две недели держат. Успею.

— Ботинки? — спросил Макаров, не открывая глаз.

— Ботинки.

— Десятый раз заказываешь.

— Девятый. Те были не той колодки. — Дронов повернулся к Юдиной, сидевшей у правого борта у самой двери, рядом со своим ящиком, как будто именно ей это надо было объяснить. — У меня подъём высокий. В казённых я к вечеру на пятках хожу. А эти мужик в Перми на заказ шьёт, по мерке, по фотографии стопы. Я ему ногу на листе обвёл и сфотографировал.

— И как? — спросила Юдина.

— Не знаю ещё. В четверг узнаю.

Она кивнула так серьёзно, будто речь шла о результатах анализа, и Дронов, удовлетворённый, отвернулся к окну.

В правом зеркале, когда дорога выпрямлялась, был виден второй «Тигр» — в ста метрах, ровно на той дистанции, которую назначил Карелин, ни больше ни меньше. Титов вёл его так, как водят люди, которым не надо доказывать, что они умеют водить. Карелин несколько раз ловил себя на том, что смотрит в это зеркало чаще, чем требуется. Пока «Б» шла за ними, у всего, что они собирались сделать, был обратный ход, и ему хотелось, чтобы так оставалось как можно дольше; он думал о второй машине не как о транспорте, а как о двери, которую оставляешь открытой у себя за спиной.

После поворота на старую дорогу асфальт кончился. Сначала шла укатанная щебёнка, по которой ездили машины подрядчика, потом, выше развилки, где подрядчик уходил вправо, к дренажу, — разбитая бетонка, плиты которой за десятилетия разошлись и вздыбились, и между плитами рос сухой бурьян. Крот сбросил скорость. Он вёл машину внимательно и некрасиво, наклонившись к рулю, и время от времени, на прямых участках, поворачивал голову чуть больше, чем нужно, будто смотрел на обочину одним глазом.

— Здесь ездили, — сказал он минут через десять после развилки.

— Подрядчик?

— Подрядчик ушёл вправо. — Крот показал подбородком вперёд, на бетонку, на которой Карелин видел только иней и грязь. — Это выше. Грузовик, задние спарка. Колея по грязи между плитами, иней в ней есть, а сверху не набит. Дня три, может четыре.

— Передай в «Б» и запиши.

Крот помолчал секунду дольше, чем следовало.

— Я хотел сначала посмотреть, куда она сворачивает.

— Посмотришь. Сначала передай.

Крот взял гарнитуру и передал — коротко, без оценок, одними фактами: колея, спарка, давность, отметка по навигатору. Потом записал то же самое в свой блокнот, который лежал у него на коленях открытым, и Карелин видел, как он пишет: «грузовик, спарка, 3–4 сут.» — и рядом, мельче, — «не проверено». Было видно и другое: он недоволен. Не приказом, а тем, что пришлось отдать находку, не убедившись в ней до конца, — так, будто его заставили показать незаконченный рисунок.

Колея не свернула. Она шла по бетонке вверх, туда же, куда ехали они.

На седловине, в начале десятого, остановились ставить первую точку ретрансляции. Здесь было ветрено и голо: справа обрывался в долину каменистый склон, слева поднималась гора, а впереди, за следующим отрогом, уже угадывался тот самый гребень, на котором стоял узел. Снег лежал пятнами, в тени камней, плотный и серый. Малков и Хафизов вытащили из «Б» мачту и ящик ретранслятора и работали вдвоём, почти без слов: Малков собирал и настраивал, Хафизов держал растяжки, вбивал колья и, когда у Малкова на ветру не сходился разъём, просто встал так, чтобы закрыть его спиной.

— Руки не чувствуешь? — спросил Хафизов.

— Нормально.

— Перчатку надень, потом соберёшь.

— В перчатке не попадаю.

— Тогда грей по очереди. Левую в карман, правой работай.

Малков послушался, и Карелин, проходивший мимо к машине связи, отметил, что слушается он Хафизова не так, как слушаются старшего по званию, а как слушаются человека, который уже однажды оказался прав в том же самом.

Сеанс с пунктом управления прошёл чисто. Ткачук сообщил, что архив службы эксплуатации ответил в восемь двадцать: по узлу 17-Р в их документах числится только основной тракт, разделённый согласно акту; сведения о других линиях, если они существовали, хранятся «в фонде программы» и запрошены отдельно. Ответа из фонда пока нет. Пакеты телеметрии за утро — в норме. Второй вход молчит.

— Понял, — сказал Карелин. — Следующий сеанс по плану.

Реутов стоял у своей машины, с подветренной стороны, и смотрел на гребень. Карелин подошёл и встал рядом. Некоторое время они молчали, и Карелин не торопился нарушить это молчание: ему было интересно, начнёт ли Реутов первым. Реутов не начал.

— Фонд программы, — сказал Карелин. — Это у вас?

— Это не у меня. Это в управлении, у которого я представитель. Я запрос видел. Ответят.

— Когда?

— Когда найдут. Там бумага, а не база данных. — Реутов поправил воротник. — Я бы не рассчитывал на сегодня.

— Хорошо. Тогда скажите мне про пакет. Не что в нём — зачем он.

Реутов посмотрел на него внимательно, словно проверяя, нет ли в вопросе второго дна, и, видимо, не нашёл.

— Пакет — это не секрет о людях. Я понимаю, что вы об этом думаете, и я бы на вашем месте думал так же. — Он говорил медленно, подбирая слова, и Карелин, ожидавший привычных «полагаю» и «представляется», с удивлением отметил, что их нет. — Это предел. Что на объекте можно отключать, а что нельзя, потому что под ним долина и линия. Кто имеет право закрыть доступ к объекту и на каком основании. Что делать, если на объекте обнаружится то, что относится к программе. И кто за всё это отвечает. Происхождение программы — тоже там, но вам оно для задачи, скорее всего, не понадобится.

— А если понадобится?

— Тогда я его вскрою, — сказал Реутов. — На это полномочия у меня есть.

К ним подошёл Орлов, инженер группы, курил в кулак, прячась от ветра, хотя курить на выездах обещал бросить ещё весной. Он был сухой, сутуловатый, с тяжёлыми ладонями и привычкой смотреть на любой предмет так, будто прикидывал, из чего тот сделан и сколько ещё простоит. Он слышал последние слова.

— Акт консервации у вас с собой? — спросил он Реутова. — Второй экземпляр?

— В ящике.

— Я бы хотел посмотреть хоть одно из этих тридцати одного места. Своими глазами.

— Акт подписан комиссией.

— Комиссия подписала, что видела. — Орлов затянулся и выпустил дым в сторону, по ветру. — Я подпишу, что увижу. Если увижу.

Реутов не ответил, и Карелин не стал его выручать. Орлов был из тех инженеров, которые терпеть не могут выездов, где решение объявляют раньше обследования, и не умеют этого скрывать, — но никогда не спорят ради спора, а только ради того, чтобы не подписать то, чего не видели. Реутову, человеку бумаги, это должно было быть по-своему понятно, и, судя по тому, как он промолчал, было.

С края седловины, если отойти от машин метров на тридцать к обрыву, была видна площадка подрядчика — далеко внизу, в распадке, куда уходила правая ветка щебёнки. Оттуда, с высоты, она казалась игрушечной: жёлтый экскаватор с опущенным в грунт ковшом, бытовка, штабель бетонных колец, оранжевая сетка временного ограждения. За сеткой лежало пятно бурой воды, неровное, вытянутое вдоль склона, и из воды, как край утонувшего ящика, торчала верхняя кромка бетонного портала. Людей не было. Работы, по сводке, остановили в тот же день, когда поисковики нашли вход затопленным.

Крот стоял у обрыва и смотрел вниз в свой маленький монокуляр — левым глазом, зажмурив правый, хотя у него на груди висел нормальный бинокль. Карелин встал рядом.

— Это вход Белова?

— Был, — сказал Крот, не отрываясь от окуляра. — Сейчас там воды метра полтора над верхом проёма. Ограждение ставили после: сетка натянута поверх колеи, колею не обходит. Следов к воде нет. Есть — от воды к бытовке, старые, это поисковики.

Он опустил монокуляр, достал фотоаппарат и сделал три снимка — не один крупный, а три с разным охватом, так, чтобы в кадр попали и экскаватор, и развилка, и край гребня с узлом. Потом записал номера кадров в блокнот.

Подошёл Орлов, посмотрел вниз в бинокль, долго, водя им вдоль склона.

— Размыло сверху, — сказал он. — Вода шла с откоса по свежей выемке, у них же там всё раскопано. Просадка свежая. Неделя, может две. — Он опустил бинокль. — После того, как они вошли. Не до.

Карелин ещё немного постоял у обрыва. Отсюда было не больше трёх километров до места, где восемнадцать дней назад шестеро в необмятой форме спустились под землю с тремя мотками шпагата для маркировки, и ему хотелось увидеть внизу хоть что-нибудь, что сделали они, — хоть одну бирку, хоть обрывок того шпагата на сетке. Ничего такого с этой высоты разглядеть было нельзя, и он знал это, ещё когда подходил к обрыву.

Последний отрезок шёл серпантином по северному склону, где бетонка лежала в тени и плиты были покрыты коркой старого льда. Крот вёл на первой передаче, и машину всё равно дважды повело. Колея грузовика шла впереди них до самого конца, ровно, без единого поворота в сторону, и Крот больше ничего о ней не говорил: всё, что о ней можно было сказать, он уже сказал и записал.

Вторую точку ретрансляции поставили на последнем повороте перед площадкой, на скальном выступе, откуда в обе стороны просматривалась дорога. Дальше она выходила из-за отрога, и впереди открывался склон, а в склоне — серое бетонное обрамление портала, широкое и низкое, похожее издалека на приоткрытый рот. Перед ним лежала ровная, когда-то асфальтированная площадка с остовом ангара сбоку и бетонной коробкой грузового шлюза чуть поодаль. Выше, на гребне, торчала тонкая мачта узла 17-Р с серым ящиком на растяжках. Отсюда, снизу, она выглядела совсем маленькой, и трудно было поверить, что ночью именно эта мачта подняла с постели полковника.

Здесь, у поворота, обе машины остановились, и Карелин выслушал спор, который ему не нужно было разрешать.

— Ближе ставить надо, — говорил Титов, коренастый, рыжеватый, с сумкой санитарного инструктора через плечо поверх всего остального. — На площадку, рядом с «А». Чтобы, если они выйдут с людьми, грузить сразу в обе. Отсюда до ворот триста метров. Пока мы подъедем…

— Пока мы подъедем, мы будем видеть, к кому подъезжаем, — сказал Устинов. Он был моложе и худее, говорил тише и всё время, пока спорил, смотрел не на Титова, а на портал. — На площадке у тебя за спиной гора, перед тобой ворота, а дорога — сбоку, и чтобы на неё выйти, надо разворачиваться. Отсюда я вижу площадку, ворота, шлюз и дорогу вниз. И ухожу, не разворачиваясь.

— Если что-то выйдет из ворот.

— Если что-то выйдет из ворот, я не хочу быть к ним ближе, чем к дороге.

Титов посмотрел на портал, потом на дорогу, потом на Устинова.

— Ладно. Здесь. Но к «А» я хожу каждый сеанс, проверяю.

— Ходи, — сказал Устинов. — Я с крыши тебя видеть буду.

Они повернулись к Карелину почти одновременно — не за решением, а за подтверждением, — и Карелин подтвердил. Он мог бы поставить «Б» сам, с той же точностью, и, вероятно, в то же самое место, но было лучше, что они поставили её без него: снаружи им предстояло обходиться без него столько, сколько продлится работа внутри, а может быть, и дольше.

Порядок наружного дозора он продиктовал коротко, и Устинов записал его в свой журнал слово в слово, а Титов слушал, кивая на каждом пункте. «А» стоит на площадке перед порталом, под разгрузку. «Б» — здесь, на повороте, двигатель не глушить на холостом дольше, чем нужно для прогрева, топливо беречь. Сеансы каждые два часа, первый — в четырнадцать ноль-ноль. При пропуске двух подряд — доклад на пункт управления и действия по своему плану, внутрь без команды не входить. При нападении на дозор — «Б» отходит к старому КПП, два километра ниже по дороге, держит подход, докладывает. Наружный резерв — канистры, вода, патроны — остаётся в «Б» и внутрь не передаётся, пока не будет команды.

— Ключ от «А», — сказал Карелин.

Крот достал ключ из кармана, посмотрел на него, будто прощался, и отдал Титову. Титов надел его на карабин у разгрузки и похлопал по карману сверху, проверяя, что карман застёгнут.

— Если через два часа вы не выйдете на связь, — сказал он, — ждать второй сеанс или сразу докладывать?

— Ждать второй. Как записано.

— Как записано, — повторил Титов.

Было без шести минут двенадцать. Тех, кто ехал в «Б», — Реутова, Орлова, Малкова и Хафизова — высадили здесь, на повороте, вместе с их грузом. Ящик Реутова и катушку полевого кабеля перегрузили в «А», насколько хватило места; робота Малков взял за спину, инженерную сумку Орлов повесил на плечо. Устинов полез на крышу «Б» с биноклем. Карелин сел в «А» и кивнул Кроту. Машина тронулась к площадке шагом, чтобы четверо успевали следом пешком, и в зеркале, пока поворот не закрыл её, ещё секунду была видна вторая — неподвижная, с поднятой антенной, с человеком на крыше, который смотрел не на них, а дальше, туда, куда им предстояло войти.

Глава 3. «Ворота»

Вблизи площадка оказалась больше, чем казалась с поворота, и запущеннее. Асфальт, когда-то положенный ровным прямоугольником перед порталом, вспучился и потрескался, из трещин торчали жёсткие бурые стебли, и по этим трещинам, как по старой карте, можно было угадать, где под асфальтом проходили трубы: над ними трава росла гуще. Слева чернел остов ангара — железные фермы без обшивки, с которых ветер сорвал почти всё, кроме нескольких листов, глухо и неравномерно хлопавших где-то наверху. Справа, отдельно от портала, метрах в сорока, стояла низкая бетонная коробка грузового шлюза с широкими стальными воротами, выкрашенными когда-то в зелёный. Колея грузовика, которую Крот вёл от самой развилки, подходила именно к ней, разворачивалась полукругом и уходила обратно на дорогу.

Крот поставил «А» у края площадки, носом к выезду, так, чтобы машину не пришлось разворачивать, и заглушил двигатель. Стало слышно ветер, хлопающее железо ангара и ещё один звук, который Карелин сначала принял за шум в собственных ушах после пяти часов дороги: низкий ровный гул, не громкий, но словно идущий снизу, из-под подошв. Он постоял, прислушиваясь, и звук получил объяснение только тогда, когда Орлов, подошедший пешком с остальными из «Б», сказал вслух, ни к кому не обращаясь: «Насосы работают».

Савельев ушёл на позицию первым, ещё до того, как остальные начали выгружаться. Он выбрал её сам — на бетонном блоке у ангара, за обломком стены, откуда просматривались портал, шлюз, склон над ними и дорога, — и Карелин не стал его поправлять: позиция была хорошая. Устроившись, Савельев снял шапку, сунул её под колено, разложил на блоке коврик, поставил винтовку на сошки и, кажется, впервые за весь день расслабил плечи. Между ним и ближайшим человеком теперь было метров тридцать, и это было заметно по тому, как изменилось его лицо: на нём проступило что-то похожее на удовольствие.