- -
- 100%
- +
— Настоящее. Оно всегда такое. Крадёшь кусок — а потом пытаешься понять, как жить с дырой на том месте, где он был пришит. — Он встал, потянулся, и все его суставы хрустнули, как сухие ветки. — Пойдём.
— Куда?
— Ты же не за тем пришёл, чтобы сидеть в моей берлоге. Ты пришёл за лекарством. А лекарство — движение. Одевайся.
Он натянул на себя потрёпанную армейскую куртку, сунул ноги в грубые ботинки на толстой подошве, не завязывая шнурков. Из рюкзака, валявшегося у двери, он вытащил два яблока, одно сунул мне.
— Ешь. Это завтрак философов.
Мы вышли на улицу. Утро окончательно вступило в свои права. По двору бегали дети, крича что-то неразборчивое. Бабушки с сумками на колёсиках шуршали пакетами. Сева шёл впереди широким размашистым шагом, и, казалось, весь этот убогий пейзаж преображался вокруг него. Он смотрел на мир не как на данность, а как на материал. Вот забор, на котором можно нарисовать что-то монументальное. Вот гараж с отвалившейся дверью — в нём можно переночевать. Вот бродячая собака — с ней можно поговорить.
Мы вышли на пустырь, где ржавел остов какого-то старого завода. Сева вскарабкался на груду битого кирпича и сел на самый верх, свесив ноги. Я устроился рядом.
— Видишь? — он махнул рукой, очерчивая горизонт с дымящимися трубами ТЭЦ, серыми многоэтажками, паутиной проводов. — Весь этот ужас. Весь этот «склеп», как ты его назвал. А теперь посмотри на небо.
Я поднял голову. Облака разошлись, открыв клочок бледной весенней голубизны.
— Оно никуда не делось, — сказал Сева тихо. — Оно всегда здесь. Просто нужно иногда задирать голову. Или уезжать так далеко, чтобы этой херни не было видно вообще.
Он повернулся ко мне, и его лицо внезапно стало серьёзным, почти суровым.
— Эта твоя Мари… она не ушла. Она дала тебе пинка под зад. Толчок. Ты стоял на месте, а она тебя столкнула с уступа. Теперь ты летишь. Вопрос — разобьёшься о землю или научишься летать.
— А как летать? — спросил я, и мой голос прозвучал жалко, по-детски.
Сева хлопнул меня по плечу так, что я чуть не слетел с кирпичей.
— Очень просто, брат. Перестать бояться падать. — Он спрыгнул вниз, поднял с земли ржавую железяку, покрутил в руках и швырнул её в сторону, где она со звоном врезалась в лист шифера. — В понедельник, в семь тридцать. Вокзал. Поедем на Кавказ.
Я замер. Это было не предложение. Это был приговор. Или спасение.
— Я не могу, у меня курсовая…
— К чёрту курсовую, — перебил он спокойно. — Её можно написать за две ночи. А это — нельзя пропустить. Там небо, в которое можно влюбиться. И горы, которые помнят динозавров. Там дует ветер, от которого в груди вырастают крылья. И ещё… — он прищурился, — я там знаю одну девочку. Она делает вино из горных трав. Оно сводит с ума. В хорошем смысле.
Он смотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь — дикий, свободный, призывающий сжечь мосты. Огонь, который я вчера чувствовал в себе. Огонь, который Мари зажгла, а потом ушла, оставив его на моё попечение.
— Я… мне нужно подумать, — пробормотал я.
Сева рассмеялся — громко, искренне, так, что эхо отозвалось в ржавых железках пустыря.
— Думать! Классное слово для того, кто хочет остаться в своей норе. Ладно. Думай. — Он спрыгнул ещё на одну груду кирпичей и пошёл по ней, как по узкому мосту над пропастью, балансируя, раскинув руки. — Но знай, Лёха. Пока ты думаешь, мир не стоит на месте. Кто-то пьёт это вино. Кто-то целуется под тем небом. Кто-то… запоминает моменты, которые потом будут согревать его в самой говённой жизни. А ты будешь сидеть и думать: «А что, если бы…»
Он обернулся ко мне, стоя на самом краю, на фоне серого неба и уродливых труб.
— Я не хочу в старости сожалеть. Хочешь ты?
Я не ответил. Я смотрел на него — этого вихрастого странного полуголодного зверя — и видел в нём того человека, которым, возможно, должен был стать я. Человека без страха. Человека, который на вопрос «Можно тебя?» всегда отвечает «Да» — жизни, дороге, ветру.
— Ладно, — вздохнул Сева, спрыгнув на землю. — Идём. Покажу тебе кое-что.
Он привёл меня обратно в свой подъезд, но не в квартиру, а в подвал. Там, за грудой хлама, была дверь, которую он открыл каким-то гвоздём. Внутри, в луче света из разбитого оконного проёма, стоял мотоцикл. Не блестящий и новенький, а старый, потрёпанный, заляпанный грязью «Урал» с прицепленной коляской. На бензобаке кто-то нарисовал краской орла с распростёртыми крыльями.
— Это «Борей», — сказал Сева с нежностью, с какой говорят о живом существе. — Он довезёт нас хоть до края света. Если, конечно, не развалится по дороге.
Он пнул колесо, и мотоцикл зашатался на подставке.
— В понедельник, Лёха. Семь тридцать. Если не придёшь — поеду один. Но скучно будет.
Он улыбнулся, и в этой улыбке не было упрёка. Была лишь уверенность. Уверенность в том, что я приду. Что не смогу не прийти.
А когда я вышел на улицу один, на прощание крикнул мне:
— И не парься про свою Мари! Если вы друг другу — надо будет, она тебя найдёт. А если нет… то впереди ещё миллион «можно»! Ты только рот раскрой!
Я шёл домой, и слова его звенели у меня в ушах, смешиваясь со вкусом её губ и запахом звёздной комнаты. Во мне боролись два человека. Один — ответственный, испуганный, с курсовой и чувством долга. Другой — тот, который вчера целовался под дождём и хотел, чтобы трамвай вёз их вечно.
И где-то глубоко, под грудой страхов и «надо», уже шевелился ответ. Тот самый, который я дам себе в понедельник утром, стоя перед зеркалом в ванной, глядя в глаза своему отражению и задавая себе единственный важный вопрос.
ЧАСТЬ 2. ВЕРТИКАЛЬНЫЙ МИР
ГЛАВА 4
Я не думал. Я делал.
Вернувшись в общагу, я не стал открывать конспекты. Не проверил почту. Я сел на скрипучую койку, достал из-под матраса скопленные за полгода деньги — не на «чёрный день», а на «день, когда станет светло». Это была пачка мятых купюр, пахнущая потом от смен на разгрузке вагонов и дешёвым кофе из автомата. Я пересчитал. Хватит на билет туда-обратно и на две недели кавказского ада.
Потом я открыл ноутбук и написал письмо научруку. Не просьбу об отсрочке. Заявление на академический отпуск по семейным обстоятельствам. Ложь вошла в меня легко, как нож в мягкое масло. Я кликнул «отправить» прежде, чем мозг успел выстроить цепь аргументов «против». Электронное письмо ушло в пустоту с тихим свистом, похожим на звук отрезанной верёвки.
И только тогда, когда дело было сделано, меня накрыло. Волна паники, холодной и липкой, поднялась от самого копчика, сдавила живот, сомкнулась на горле. Что я натворил? Курсовая! Сессия! Практика! Голос в голове визжал, как тормозная колодка. Я вскочил, начал метаться по крошечной комнатке, задевая плечом полку с книгами. Они посыпались на пол с глухим стуком, но я даже не нагнулся.
Я поймал своё отражение в тёмном экране монитора — бледное, с безумными глазами. Тот парень, который вчера целовался под дождём, умер. Его место занял трус, который только что спалил свой единственный мост.
Мне нужно было поговорить с кем-то нормальным. С кем-то, кто вернул бы меня в русло. Я набрал номер отца.
Трубку взяли на третьем гудке.
— Алё? — голос был сонный, хриплый от утренних сигарет. На фоне — привычное позвякивание ложки о кружку.
— Пап, это я.
— Лёха? Что случилось? — Отец сразу насторожился. В нашей семье «случилось» было самым частым словом.
— Да так… — я сел на пол, прислонившись спиной к горячей батарее. — Решил немного передохнуть. От учёбы.
Наступила пауза. Я слышал, как он делает глоток чая, выдыхает.
— Передохнуть, — повторил он без интонации. — Деньги кончились? Опять на какую-то ерунду потратил?
— Нет, деньги есть. Просто… устал. И друг зовёт. Поехать. На юг.
Пауза стала длиннее и гуще.
— Друг, — произнёс отец с лёгким ядовитым шипением. — Это не тот ли, который… как его… Славка? С дикими волосами?
— Сева.
— А, Сева. Бездельник. — Отец выдохнул дым прямо в трубку. — Он-то, понятное дело, нигде не учится. Ему делать нечего. А ты, извини, не дворянин. Тебе пробиваться надо. Место под солнцем. А не по кабакам да горам шляться.
Каждый удар был точен и привычен. Я сжал телефон так, что хрустнул пластик.
— Это не кабаки, пап. Это…
— Это что? — отец перебил. Его голос заострился. — Жизнь? Настоящая жизнь, да? А работа, учёба — это не жизнь, это так, прозябание. Я тебя правильно понял?
Я молчал. В груди клокотало что-то горячее и беспомощное.
— Слушай сюда, Алексей, — отец перешёл на свой «инструктажный» тон. Тон человека, который застрял на заводе на тридцать лет и теперь знает устройство вселенной. — Твоя мать (дай бог ей царствия небесного) с двумя работами горбатилась, чтобы ты в университет поступил. Я после смены так уставал, что с порога валился, а всё равно проверял, уроки сделал или нет. А теперь ты — раз! — и взял «академ». Из-за какого-то Севы. Из-за «усталости». Ты хоть понимаешь, что завтра будет? Кем ты будешь? Без диплома, без профессии? Как я? — Его голос дрогнул, но тут же осел в привычную горькую твёрдость. — Подумай. Взрослей, наконец. Позвони этому своему научному руководителю, извинись, скажи, что ошибка вышла. И садись за книги. Ясно?
«Ясно». Это слово висело в воздухе тяжёлым чугунным колоколом. Я видел перед собой его лицо — осунувшееся за последние годы, с глубокими складками у рта, с вечным налётом усталости в глазах. Он был прав. Прав со своей колокольни, с которой виден только один путь: вытерпеть, выдюжить, вписаться.
— Ясно, — выдавил я.
— Молодец. Звони, если что. Деньги нужны — скажи.
Он положил трубку. Я сидел на полу, прижав ладонь к горячей батарее, пока боль не стала невыносимой. Голос отца растворился, но оставил после себя осадок — густой, как мазут. Чувство вины. Предательства. Не его — а маминой памяти, его ожиданий, той самой «правильной» жизни, которую они для меня выстрадали.
Я поднялся, подошёл к окну. Во дворе общаги два студента, обнявшись, шли с лекции, что-то весело обсуждая. У них были планы на сессию, на летнюю практику, на будущее. У меня теперь был понедельник. Семь тридцать. Пропасть.
Телефон завибрировал в кармане. Сердце ёкнуло — Мари? Нет. Сева. Сообщение: просто гифка с бегущей по бесконечной дороге собакой и подписью: «Скоро».
Я улыбнулся. Скрипуче, против воли. Он был антидотом. Противоядием от этого удушливого газа «надо» и «должен». Я вышел из комнаты. Мне нужно было дышать. Или задохнуться.
Вечер я провёл в институтской библиотеке. Не за учебниками. Я взял старый, потрёпанный том «Вокруг света» за 1972 год. Листал пожелтевшие страницы с фотографиями горных перевалов, альпийских лугов, лиц людей в странных, несоветских одеждах. Я искал не информацию. Я искал оправдание. И нашёл его в короткой заметке о пастухах в Сванетии. «Они живут так высоко, — писал автор, — что им неведомы проблемы равнинных жителей. Их мир вертикален. Их время измеряется не часами, а движением солнца по узкому ущелью».
Их мир вертикален. Моя жизнь была плоской, как этот журнальный разворот. А мне вдруг захотелось высоты. Риска падения. Хотя бы на две недели.
Когда я возвращался в общагу, меня окликнули.
— Леш! Эй, Керн!
Это был Витёк с моего потока. Будущий успешный менеджер, уже сейчас ходивший в рубашках с галстуком на лекции. Он нагнал меня, хлопнул по плечу.
— Ты чего это на облаках ходишь? Тебе Железнов (наш научрук) вчера на паре чуть не сжевал. Говорит, ты у него последнюю консультацию пропустил. Ты вообще в курсе, что через месяц сдача?
— В курсе, — буркнул я.
— А то. Слушай, мы с Сашкой в субботу собираемся, по проекту архитектуры баз данных будем мозги ломать. Подключайся, а? А то ты как отшельник последнее время.
Я посмотрел на него — на его аккуратную стрижку, на уверенное сытое лицо человека, который точно знает, какая клетка в его жизни следующая. И вдруг с абсолютной ясностью понял: я не хочу ломать с ним мозги по субботам. Не хочу обсуждать перспективы трудоустройства в «Яндексе». Не хочу быть частью этого ровного, предсказуемого ряда.
— Не смогу, — сказал я. — Уезжаю.
— Куда это? — Витёк приподнял бровь.
— На Кавказ. Друг зовёт.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.