Сходник

По досконально продуманной легенде прикрытия, оный Радислав, происходя из семьи потомственных охотников, да и сам не последний в непростом искусстве ловитвы, женился на дочери владельца ювелирной мастерской, где трудились четверо сыновей хозяина и пятеро наемных работников. А вынужденно отрекся он от охотничьего промысла, поелику сызмальства любил свою будущую суженую, при том, что на ее сверстниц и глядеть не мог!

Понятно, что ловитвенное прошлое, изложенное по прибытии в обстоятельных ответах сыскным князя Мстислава, дозволяло бы Радиславу вольно шастать в свободное время, промышляя в окрестностях Тмутаракани дичь. А порой, словно невзначай, забираться и за их пределы – туда, куда и надобно было Центру, не вызывая особливых подозрений у местных. Касаемо же его профессиональных навыков, тут и вовсе обстояло безупречно! – охотник такового уровня, один из лучших во всей Земле вятичей, вряд ли появлялся в Тмутаракани допрежь…

Вельми правдоподобная сказка о мнимом Радиславе достоверно объясняла и его нынешний род занятий. Понеже поздновато было обучать новоявленного члена семьи премудростям изготовления перстней, браслетов, проволочных и литых гривен в виде обручей – для ношения на выях, равно и иных ходовых изделий, он был поставлен на сбыт готовой продукции и закупку компонентов для бесперебойного производственного процесса в мастерской.

И в кратчайшие сроки освоил он, на радость жене своей, родителям ея и братьям, сию специализацию, досконально обследовав и изучив ближние и дальние рынки в Земле вятичей, что способствовало стабильной доходности семейного промысла!

Увы! – за три последних года число таковых мастерских возросло чуть ли не вдвое. И на местных торгах образовался преизбыток предлагаемых ювелирных изделий, что предопределило снижение розничных цен на них, да и оптовых.

Обмозговав насчет выхода из сей огорчительной ситуации, глава семейства собрал совет, на коем, по завершении прений по докладу, пришли к солидарному решению: ничего не остается, опричь отправки Радислава, доверив ему на реализацию и часть товара, в отдаленные края.

Выбор пал на Тмутаракань, зачищенную с недавних пор от хазарского управления, куда, скорее всего, еще не проникли конкуренты с аналогичными проблемами, хотя уже заполнили они главные торги в Булгарии…

Таковой была легенда для нашего сходника, отправляемого на задание особливой ответственности и скрытного героизма, в самых общих чертах ее.

– Никак не упомню, – прищурился вдруг старший родич, – имена жены твоей, матери ея и второго по старшинству брата. Подсказал бы…

– Прозываются оне Драгомирой и Добронегой, а брат тот Огняном, понеже рыжий – мгновенно ответствовал Молчан.

– Заучить сие – нехитрое дело, – молвил Путята, не похвалив. – А вот пригодны ли руце твои, аще потребуется мелкая починка в продаваемом тобой товаре, отнюдь не уверен я!

– А ты проверь! – предложил младший родич, отчасти уязвленный высказанным прилюдно недоверием относительно его рукастости.

– Не премину! – заверил старший родич.

И не преминул, выложив на стол серебряный браслет, а отдельно от того – округлый камешек лазоревого цвета величиной в крупную жемчужину.

– Вот, выпал… Сможешь вставить, дабы держался накрепко?

Молчан поднес к очам своим браслет, внимательно рассмотрел оный и заключил:

– Работу сию можно исполнить на совесть токмо в мастерской, а тут – бессилен я. Ибо отломалась одна из закрепок – допускаю: по твоей небрежности. Потому и выпал камешек…

Хотя могу устроить, что обойдусь и без нее, а продержится до скончания лета. Однако есть каверза! Ежели назавтра отъезжаете поутру, даже и не возьмусь. Уж не обессудь! Аще ж останетесь до вечера, выполню твой заказ…

– Ишь ты! – недоверчиво протянул Путята. – Проверить тебя не сумею: отъезжаем поутру. А растолкуй…

– Начну с очистки отверстия от пыли и мелкого сора, занесенного тобой по неряшливости, да и заполирую чуток. Вслед разогрею пластинку с рыбьим клеем из плавательных пузырей осетра и стерлядей, разведу в небольшой воде и стану варить, пока не растворится вся. А еже остынет, залью сие отверстие не до краев и погружу в него камешек, допрежь перевязав его тонкой ниткой, дабы крепче держался. И придавлю плотнее три оставшихся закрепки. К следующему вечеру клей схватит в потребную силу…

– Осьмомысл, доподлинно ли сие? – незамедлительно справился старший родич, очевидно задетый публичным и явно умышленным выпадом предерзостного младшого насчет небрежности, а пуще того, неряшливости, вдвойне обидным в силу праведливости укоризны, ибо, при всех своих достоинствах, не был Путята аккуратистом, осознавал оное, да и иные примечали.

– Истинно! – удостоверил Осьмомысл, старательно пряча ухмылку.

Вслед последовали новые проверочные вопросы от Путяты. Угомонился он лишь за полночь…

X

Узнав, что любимый муж вознамерился к новому дальнему убытию, а когда возвернется, и сам не ведает, Доброгнева переменилась в лице.

И даже не стала яриться. Лишь вымолвила, произнося, словно с трудом:

– Тот раз оставил меня с грудным, на сей – с грудным и двухгодовалым. Благодарствую, что не оставляешь меня в тягости третьим – а то б хоть с головой в омут!

И неуютно стало Молчану! Ведь и без того совестился он, всю, почитай, зиму с Осьмомыслом, отстранившись от помощи жене с чадами. Понятно, что с хлопотами по уходу за малыми ее, отчасти выручали собственная мать и молчанова. А разделял ли те хлопоты он, глава семйства? Решительно отнюдь!

И выходило: ради Секретной службы и лично Путяты презрел он нужды Доброгневы! А ведь не старший родич обихаживал его и сдувал пылинки!

«Уж лучше бы она наорала на мя, высказав лишнее, а я осерчал для виду! И высказал: «Аще не в меру взбухла, пойду, назло тебе, наперекор, дабы вчинить за обиду!» А так – лишь себя винить, и нет оправданий», – подумал он в сокрушении сердца и с горечью в душе…

Меж тем, окончательно определился его маршрут до места скрытной его командировки и примерное время в пути. За четверо-пятеро дней – от зари до зари, судно, на коем отправлялся он, должно было доплыть к месту слияния Москвы с Окой, а оттуда – двигаться по Оке еще таковой же срок. Засим начинался сухой путь, еже суда везли на колесах, к верховьям реки Дон – еще четыре дня от зари до зари. А вслед – целый месяц – водным путем до устья Дона, где пересаживались на морские суда и по неширокому морю, прозываемому ромеями Меотийским озером, доходили до Тмутаракани.

В Царьград Молчан добирался по-иному. Вначале его судно плыло по Оке, бывшей тогда важной торговой магистралью, обеспечивающей движение восточного серебра на Запад, а на Восток по Оке уходили западные товары. Вслед оно спустилось по реке Итиль до места высадки на берег, откуда – по знаменитой в оном краю переволоке, посуху добирались к Дону.

Дальнейший путь был тогда схож с нынешним, хотя гораздо протяженнее. Ведь дойдя до пролива, на восточном берегу коего и пребывала городом-крепостью Тмутаракань, брали курс на Кафу и Сурож, пересекая еще одно море, называвшееся у ромеев Понтийским, а на Руси – Русским, и доходя до Синопа. А уже от того двигались вдоль малоазийских берегов до славной столицы Ромейской державы, не расположенной ноне к вятичам, ибо вступила она во враждебную к ним дружбу с Киевом, сумев вовлечь его и в единоверие, а на уровне василевса Василия и князя Владимира – даже в родство…

Завершающий инструктаж от Путяты – пред самым его убытием, начался краткой характеристикой внутриполитической обстановки в Тмутараканском княжестве – формально независимом и не имеющим с Киевским четкой границы, однако, по сути, связанным с ним, словно незримой пуповиной, длиной под пятьнадесять дней верхом с поводными подменными конями. Правил там князь Мстислав Владимирович, коему еще его современники дадут прозвище Храбрый за победу в единоборстве с касожским богатырем – князем Редедей.

– Сей Мстислав, – информировал старший родич младшего, – из многих сыновей Владимира-злодея, вероотступника. Владимир и наделил тем княжеством Мстислава, склонившегося по примеру отца к ромеям. Доблестен оный князь в бою – тут не оспорю. А не наш! Хотя и зело пригодился бы во главе войска вятичей, отказавшись от веры своей, злокозненной, и повернувшись в сторону, верную.

Одну надежду таю: аще испустит дух Владимир, а кто-нибудь упокоит в битве василевса Василия – знатного, не оспорю и тут, воителя, переменится к лучшему и Мстислав. Тогда непременно поможем ему супротив самых сильных из старших его братьев – Святополка, правящего Туровским княжеством, и Ярослава, сидящего ноне в Ростове.

Пока же остерегайся его сыскных, да и держись подальше ото всех, кто входит в княжье окружение.

Сам Мстислав – благороден; те же, пользующиеся его доверчивостью, бесчестны, продажны, вороваты и безмерно любострастны, а не удалось нам еще внедрить к ним своего человека, дабы стал вровень с ними – подразумеваю – и не лыбься при мне! – место при князе…

Индуктивным путем Путята перешел от общего к частному. Открыл, что невелика тамошняя группа внешнего сыска Секретной службы Земли вятичей из оперативников и курьеров, согласно штатному расписанию для малых княжеств на территории Руси и в анклавах, утвержденному руководством. На связи же с Молчаном будет токмо один из нее – известный ему Будимир.

«А я-то предполагал Шуя!», – вельми огорчился младший родич.

Основную часть задания предстоит выполнить именно Молчану, в чье прямое подчинение перейдут в самый канун операции два пособника из местных, не раз проверенные в деле: ромей Фрол, владелец меняльной лавки, и седельник Ждан, коего занесло в Тмутаракань аж с брегов Ильменя. А допрежь – они не будут ведать о нем, и небесполезно исподволь присмотреться к сим.

Довели, наконец, до Молчана и о том, что являлось базовым компонентом «жидкого огня», предназначенным к хищению. Вещество сие называлось «нефть».

Намечалось: тайно проникнуть, преодолев полдня неспешного конного хода от Тмутаракани, на один из охраняемых складов, куда доставлялось оное с объектов добычи для подготовки к отправке морем в Царьград. И скрытно спереть пять запечатанных амфор при содействии пособников и Будимира-куратора! О деталях же будет уведомлен по прибытии…

– Перехожу к Будимиру. Он встретит тя в Тмутаракани под личиной Евпатия, начальствующего над двоими стражниками на главном тамошнем торге. – молвил, заключаясь, Путята. – Из тех, лучших в отряде скорого реагирования нашей службы, коих, опричь тебя, выбирал я на охоту за Булгаком, лишь Шуй и он выбились для выездов в иные земли; Невзор с Первушей уж упокоились при исполнении, а Берендей натаскивает новичков в том отряде.

Не налюбуюсь Шуем! Хорош он на любом задании, не отлынивая от самых трудных. Выучил уже два иных языка, ноне и за ромейский взялся. Ладит и с начальствующими, и с подчиненными. Никогда не зарывается. Не то Будимир! Слишком честолюбив и во всем вожделеет первенства – причем, любой ценой! Да и завистлив без меры! Уговорив курьера, а допускаю, что и подкупив, изловчился передать сюда хулу на своего начальствующего в Тмутаракани, явно стремясь занять его место. Взъярившись тогда на сего доносчика, хотел я его отозвать, однако заменить некем! Да и не придерешься к нему по службе: ловок, изворотлив, смел, втирается в любое доверие. А девиц и женок, представляющих оперативный интерес, обольщает едва ль не резвее, чем иной умнет с десяток блинов.

Мой тебе совет, аки младшему родичу и дорогому мне человеку: поддерживая с ним на задании ровные отношения, а у него можно и поучиться с пользой, подчиняясь ему по службе, ведь в старшинстве он, уважая и его бесспорные умения, держись от него подальше в своих досугах! Не открывайся пред ним, лукавым, вне службы, не подставляйся по простоте! Держи от него дистанцию! Иначе – не пожалеть бы тебе…

XI

– А раздобрел ты со времен Тмутаракани, раздался, – задушевно заметил Молчан, прикончив очередной кусок, отрезанный от предложенной ему к вареному меду бараньей ляжки.

– Да и ты, зрю, отнюдь не исхудал, – явил благодушие и хозяин.

Слегка смягчившись от первого ковша, оба потеплели от второго, а еще боле – от третьего. Ведь о многом вспомнилось им в паузах! И прониклись друг к другу еще боле, нежели в дни обоюдных тмутараканских подвигов.

Хозяин, лелея надежду, что гость и в самом деле размяк, захмелев, предложил осушить по четвертому разу, дабы не расслабляться!

Гость, с нетерпением ожидая, что хозяин, окончательно перебрав, свалится под стол, незамедлительно выразил солидарность с оной инициативой. И огласил, тостуя, ведь три предыдущих тоста – выслушивал:

– За тя, Будимир, пошел бы даже на трех оголодавших медведей с одним токмо кистенем, а памятуя, сколь искусно таился ты в личине старшего стражника Евпатия, в одиночку осушил оный бочонок!

Пью, весь в надежде, что люб тебе, ты же мне – и того пуще!

– Люб! Да еще сколь! – заверил тостуемый, отпив лишь наполовину.

И приметив то, Молчан осознал, что долго придется дожидаться ему, пока сей на свалится на половицы, и не факт, что свалится ноне вообще.

«Аще таковое, пора закругляться. Не до утра же лясы точить! Пора и выведать, зачем я понадобился внешнему сыску», – мигом рассудил он.

Однако дальнейший ход его мыслей прервался откровением хозяина:

– Безраздельно доверяя тебе, открою: давно уж не Будимир я – иным прозванием наречен. Однако, до поры, сие – служебная тайна, уж не серчай!

– Не серчаю, хотя и скорблю. Ведь привык к твоему прежнему именованию, – зримо огорчился гость. И вдруг, резко и без подводок, перевел беседу в совсем иной регистр:

– Безраздельно доверяя в ответ, открою и я: пора уж мне возвращаться на торг. Ненадежен там пригляд за моим товаром. Опасаюсь воров-ловкачей!

Стало быть, пора и о деле. Так что ж тебе от меня надобно?

– Не мне, а нашей службе, – сразу посерьезнел и былой Будимир, – надобно твое убытие в знакомый тебе Сувар. Объявишь ближним, что отъезжаешь на дальние торги. Дело срочное. А ненадолго! Встретишься там в караван-сарае с неким человеком для передачи секретного известия.

Столь важно для нас то задание, что отправишься с пушниной и воском из наших запасов: что ни продашь, твой доход! Еще и дирхемы получишь на дорогу. Того, как тебя отправляли в Царьград, исполнившись ложной скупости, точно не повторится! Обещаю!

Не можем возложить сие на своих доверенных людей в Булгаре. Понеже с недавней поры точно ведаем: все они выявлены булгарским сыском. Поводов для их задержания нет, да и не резон ноне булгарам обострять с нами, однако надзор отныне – самый строгий. Не оторваться! А ведь от Булгара до Сувара – всего два дня пути, и негде схорониться от надзирающих!

Ты же для них – сторонний купец, ведь не был примечен, еже бывал в Булгарии ране. Будешь осторожен в меру, вряд ли встретишь помехи.

Вслед – свободен ты, аки вольная птица! А захочешь, и повстречаешься пред отплытием с давней своей знакомой в Биляре – едва ли она тебя забыла.

– Знакомая? Кто сия? – изобразил недоумение Молчан.

– Экий ты ветреный! – невежливо ухмыльнулся Будимир. – Уже и Гульфию свою не помнишь?

Справлялся я недавно у некоего знающего, что означает имя ее. «Похожая на цветок».

А то, что имя Чичак означает «цветок», сам ведаю еще с той поры, еже встретились мы с тобой в Тмутаракани. Крути ни крути, а получается: ходок ты у нас по цветкам!

И не понравилась оная подколка лучшему охотнику всей округи! Ибо не запамятовал, что Будимир мылился приладиться к Чичак в потенциальный урон личным интересам Молчана и за его спиной – сама Чичак и сказывала!

Да и елико раз убеждался он в Тмутаракани, что справедливыми были предостережения Путяты о завистнике том, норовящим огреть сзади!

А разве мог сей вызнать про Гульфию иначе, чем от своих начальствующих. Ведь не было его в тогда в Булгарии! А возможно, никогда и не оказывался в ней. Однако ведает…

Знамо, натаскали его. И зело заинтересованы они!

«Буду ожидать подвоха! – прикинул Молчан. – А ежели не прервется о женском, изображу обиду и найду, что ответить».

Впрочем, Будимир тут же прервался. И продолжил баять по делу.

– А выполнишь, о чем тебя просим, получишь награду, безмерную!

– Какую ж награду-то? – не удержался спросить Молчан, сильно подозревая, что его дурят.

– Откроем тебе, куда похититтели вывезли твою тмутараканскую подружку с дщерью от тя.

Аще ж выполнишь еще одно задание, поможем и вызволить …

– Что за дщерь? Почто кривду несешь?! – попытался возмутиться Молчан во весь голос, да горло перехватило, и получилось чуть ли не шепотом. Ведь вспомнил слова от Чичак, прощальные, что боле всего на свете мечтала бы родить от него…

– Не кривда, а точно твоя! Сам зрел ее запрошлым летом. С тобой сличая, опознаешь за пять шагов! И голубоглаза, и нос с горбинкой малой, и ресницы пушистые, и заливистый смех точь-в-точь…

Во девичестве красавицей станет! Чуток смугловата, правда, да се уж в мать, от коей и ямочка на подбородке, и исссиня-черные брови. И славно оное! Ведь окажись бела ликом да власами русой, будто ты, покойный муж Чичак мог и усомниться в отцовстве. А он до самой своей кончины уверен был, да и собственных детей у него не случилось…

Предполагаю, что цвет ея глаз Чичак объяснила ему тем, что таковые же и у матери ее Сигалит – доводилось мне и ту видеть.

К тому ж, и по срокам сходится. Ведь убывал ты оттуда в предзимье – вскоре, как он вернулся от мадьяров. А появилась на свет в середине лета. Вот и посчитай!

Наш полномочный в Тмутаракани еще тогда уведомил Путяту. И не преминул упомянуть по моему совету, что по настоянию матери ее назвали Ясной. Никогда не слыхивал такового имени, а предполагаю: не хазарское оно…

Зато Молчан слыхивал! Ведь матушка его Бояна, в кою не пошел он сдержанностью в чувствах и прилюдных речах, обмолвилась как-то, что родись у нее второй дщерь, еже еще надеялись они с Добромиром на оное счастье, назвали бы ее Ясной, ведь красиво то имя, а в городище их ни одной Ясны не было, да и в округе всей.

И мельком упомянул он о сем, незнамо зачем, когда единою Чечак спросила, есть ли у него братья и сестры. Получается: запомнила!

– И Путята ведал о том?

– Еще бы ему не ведать, аще он и направлял все дела наши, восточнее и южнее Земли вятичей!

И Киев под ним ходил, и Царьград, и Тмутаракань, и не токмо они, а и те места, где не довелось побывать тебе. Многое ему подчинялось! А допрежь отметился и в иных пределах. И заслужил он пред нашей службой, превыше всех прочих…

Истинно велик был твой родич! Таковых и не встретишь ноне!