Цигун: покой в движении и движение в покое. Том 4: Несказочная сказка

Что делать с умом?

Есть небольшая разница между эго и умом. Для человека было бы большим несчастьем быть без ума или без эго. Это означало бы спуститься по лестнице эволюции. Природе потребовались миллионы и миллионы лет, чтобы развить ум из материи и создать человека. И человек – лишь переходное существо. Человеку надо сначала перейти от эгоистичного ума к рафинированному и чистому уму и лишь затем превзойти его. Легко говорить об отказе от всякого личного интереса, но на практике обычному человеку этого практически невозможно достичь. Прежде чем полностью превзойти все это, личный интерес должен измениться, трансформироваться в более высокое и благородное дело, стать направленным на более высокие цели. Самая трудная задача и достижение для личности – стать не-личностью. Вам намного проще стать царем или президентом, нежели не-личностью. Вы не можете в одночасье отбросить свое эго. Даже само желание отказаться от эго – дело рук самого эго. Как вам отбросить его? Эго умолкает само собой, когда оно очищено, трансформировано, центрировано в Божественном. Нет другого прямого пути к тому, чтобы стать безэгостным. Есть определенные шаги или вещи, с помощью которых можно очистить и ослабить эго, такие как бескорыстное служение, совершаемое с любовью, размышления, молитва, медитация, внимательное отношение к тому, что говорят просветленные и вдохновляемые свыше мудрецы, общение с ними и так далее.

Когда я ушел с императорской службы, мне было 47 лет, я был полон сил, мой ум бурлил и искал, чем бы занять себя. Самым лучшим развлечением, которое я сумел выдумать для него (а, может, правильнее будет сказать, он сам выдумал для себя), оказались путешествия. Это было хорошо, ведь путешествия не только развлекают ум, они еще и обогащают его полезными и поучительными знаниями, ибо часто бывает так, что поведение, принятое в одной провинции, оказывается совершенно неправильным в другой. Такая «жизнь на земле» полезна для любого человека, а для такого «книжника», как я, втройне. Никакой «зауми», никакой болтовни «ни о чем», простые, понятные вещи. Так что за те тринадцать лет, что я провел в странствиях, я получил больше практических знаний о жизни, чем за три десятка лет, полностью посвященных мною изучению философии. А, общаясь с людьми, я привык принимать все народы и их обычаи такими, какие они есть. Если учесть, что изучать местный колорит я предпочитал, «общаясь» с местными женщинами, то как-то само собой получилось, что во время своих странствий я и отдыхал, и развлекался, и учился. Просто три каких-то волшебных эликсира, смешанных в одном сосуде.

Оказавшись «сам по себе» во время своих странствий, я понял весьма важную вещь. Всю свою жизнь, с самых ранних лет я жил не ради себя, не для собственного удовольствия, а для того, чтобы получать одобрение других. Сначала я старался заслужить одобрение отца, который вкладывал все силы в то, чтобы я стал настоящим философом, я очень его уважал и старался изо всех сил не разочаровать. Став старше, я делал все, что мог для того, чтобы заслужить одобрение окружающих и показать им, насколько я умен и блестяще образован. А уж когда я попал во дворец… Там я вообще должен был следить не только за каждым своим словом, но даже за интонацией, с которой это слово произносится.

Это, конечно, дало мне был весьма поучительный опыт, ибо я привык постоянно контролировать все, что говорю и делаю. Но за это я платил свою цену: мне часто, я бы даже сказал, практически постоянно, приходилось подавлять свои чувства. А это очень плохо, ведь за некоторыми чувствами (например, гневом) стоит огромная энергия и, подавляя их, я подавлял и эту энергию и даже (что еще хуже) направлял ее не вовне, а внутрь себя.

Насколько я понимаю, я не стал чрезмерно нервным и больным лишь благодаря занятиям боевым искусством, позволявшим мне «стравливать пар». Однако такая излишняя «сдержанность» не добавила спокойствия моему уму.

Сейчас я понимал это так. Всю предыдущую, «допутешественную», жизнь я учился, не вставая из-за стола и не выходя из дома. Если брать чуть шире, то в «замкнутом пространстве», ибо дворец, несмотря на свою огромность, – это очень тесное и чрезвычайно душное место. Это прекрасная школа, но недостаточная. Поэтому я перешел к «обучению в движении», состоявшему из ежедневных встреч и связанных с ними новых отношений. Такой подход позволял мне учиться беспрерывно. Все свои путешествия я рассматривал не как испытание, не как проверку, а всего лишь как учебу, средство для понимания и улучшения себя. Кроме того, оказалось, что в пути мне гораздо спокойнее, чем на одном месте. Никаких длительных отношений, никаких обязательств. А перед человеком, с которым ты завтра расстанешься, можно не выделываться, уж ему-то можно без всякого стеснения сказать все, что найдешь нужным.

Прежде я часто ловил себя на мысли, что люблю иметь больше вещей, чем мне нужно, так сказать, мне присуща некая любовь к накопительству и нежелание делиться. Как она во мне возникла, я не понимал, ибо я точно не был жадным. Кроме того я вырос в весьма состоятельной семье и никогда не знал нужды. Так что откуда у меня взялась эта черта, я не понимал. Может, в прошлой жизни я был бедняком и привычка к бедности и нужде перешла со мной в эту жизнь. Не знаю, как это было, но я прекрасно понимал, что в основе желания накапливать и сохранять лежит моя неуверенность в завтрашнем дне. Странствия почти излечили эту склонность. Каждый день я убеждался, что Небо позволяет выживать даже самым мелким животным. Если Небо заботится о них, то почему бы Ему не позаботиться и обо мне? Так что достаточно скоро я привык к тому, что есть множество вещей, без которых я прекрасно могу обойтись, и практически утратил склонность к накоплению, которая мне так не нравилась.

Вернувшись с императорской службы, я пробыл дома всего лишь три месяца. По поводу моего желания отправиться в путь отец сказал так:

– Ничего не поделаешь. Это принцип Инь-Ян, который в данном случае формулируется следующим образом: человек ищет счастья. Но в этот поиск его отправляет несчастье.

– Но какое отношение это имеет ко мне? – удивился я. – Ведь меня точно никак нельзя назвать несчастным.

– Отсутствие полного счастья – это уже в некотором роде несчастье, – ответил отец. – А полностью счастливых людей в принципе не бывает и быть не может, ибо у каждого человека всегда что-то не так. Но даже если предположить, что такой человек найдется, ну хотя бы один на всю землю, то он будет озабочен тем, как сохранить свое счастье. Ведь любой невежда понимает, что никакое счастье не может длиться вечно. Рано или поздно случается что-то, что разрушает его. Это может быть война, ураган, наводнение, внезапно наступившая бедность. Но даже если этого и не происходит, то болезней, утраты близких и старости не избежать никому. Как я понимаю, счастья ты пока не нашел и надеешься обрести его в путешествиях. Это не кажется мне правильным, ибо путешественники ничуть не более счастливые люди, чем домоседы. Они завидуют домоседам не меньше, чем те завидуют путешественникам. И это наводит на мысль, что счастье не где-то снаружи, иначе путешественники уже давно нашли бы эту чудесную землю. Скорее, я бы предположил, что оно где-то внутри тебя, ведь есть же предания о людях, обретших непоколебимое, устойчивое счастье, прожив длительное время на одном месте: в горах, в лесах, да мало ли еще где.

Хотя я тебя прекрасно понимаю, похоже, это у нас семейное. Примерно в твоем возрасте (а, может, я был чуть моложе, точно не помню) меня тоже потянуло в дорогу. Вначале это показалось мне очень правильным поступком, потому что мой ум сразу же успокоился. У меня сразу же стало меньше мыслей и постоянное «кипение и бульканье» в голове явно поутихло. Целый день я был в движении, смотрел по сторонам, встречался и говорил с разными людьми. В общем, я был переполнен впечатлениями и так уставал, что к вечеру валился с ног, засыпал где придется и без всяких сновидений. И все было чудесно до тех пор, пока я не привык и не приспособился (а это произошло достаточно быстро) к новому образу жизни. И однажды утром я вдруг понял простейшую вещь: ничто никуда не девалось, просто в те дни ум был постоянно направлен вовне и ему было, как бы сказать, не до него самого. А потом он привык, внешние впечатления уже не так отвлекали его, не так «вытягивали наружу» и он «вспомнил» про себя, точнее, про свои собственные мысли, которых, как оказалось, отнюдь не стало меньше. И когда ум обратился внутрь, там оказалось то же самое «кипение и бульканье». Может, даже его стало больше, ибо количество «непереваренных» впечатлений в те дни было просто огромным.

Ум – это прекрасная штука, без которой человек ничем не отличался бы от обезьяны, разве что он был бы самой неловкой из всех обезьян. Ум – это замечательный инструмент, позволяющий видеть все с разных сторон. Только им нужно уметь правильно пользоваться и не давать заморочить себе голову чужими словами, концепциями, идеями, обычаями и традициями.

В дни молодости мне повстречался белый человек с Запада, который рассказал мне историю о некоем Атланте, держащем на себе небо. Он даже показал мне книжку с рисунком, на котором был изображен здоровенный мужчина, держащий что-то (белый человек говорил, что это небо) на могучих плечах. При этом он всячески превозносил силу и стойкость этого самого Атланта. До этого момента у меня язык не поворачивался назвать белого человека длинноносым варваром. Ну, может, у него нос и длинноват, но для варвара он казался мне слишком образованным. Но когда я понял, как он воспринимает этого персонажа, я понял, что варвар он варвар и есть. Сказка про Атланта это нормально (у нас тоже полно подобных сказок), но ты сам решаешь, что тебе видеть в этой сказке.

Мне, например, показалось, что Атлант – это никакой не герой, о котором это варвар говорил с придыханием. Это несчастный голый человек, который не имеет возможности нормально поесть из-за того, что у него заняты руки, которыми он поддерживает небо. Да что там поесть, он не может даже отойти, чтобы по-человечески справить нужду, ведь стоит ему сделать шаг в сторону, как небо тут же обрушится.

После этой истории я понял, что варвар отличатся от «не-варвара» не цветом кожи и не «длинноносостью», а тем, что не умеет пользоваться своим умом.

Для того, кто умеет им пользоваться, ум – это полезнейшая вещь, благодаря которой человек стал человеком и обрел власть над всеми остальными животными. Ум – это лучший помощник человека, но случается так, что помощник становится настолько силен, что непонятно, кто кем командует: человек своим мыслями или мысли человеком.

Мысль мне представляется подобной большому воздушному шару, привязанному к веревке, которую ты держишь в руке. Шар этот совершенно тебе неподвластен. Пока погода безветренна, шар тебе совершенно не помеха, он спокойно висит в воздухе и никак тебя не беспокоит. Он настолько безобиден, что ты забываешь о нем. Но стоит подуть сильному порывистому ветру, как этот шар приходит в движение, он тащит тебя, куда захочет, он треплет тебя, как осенний ветер треплет последние оставшиеся листья. И ты тут же теряешь физическое и душевное равновесие и свободу: куда этот шар (твоя собственная мысль) тебя потянет, туда ты и пойдешь. Даже если не хочешь.

Получается, что даже если какая-то мысль в определенный момент незаметна, она все равно таит в себе потенциальную опасность, ибо в любое мгновение может прийти в движение и принести тебе беспокойство. И заметь: мыслей у тебя множество, так что шаров на веревочках у тебя у руке тоже множество и каждый их них тянет и дергает тебя в свою сторону и в свое время. И получается, что ты никогда не пребываешь в покое, ибо в каждую минуту какой-то шар куда-то волочит тебя.

– Это неизбежно? – спросил я.

– Для большинства людей, к сожалению, да – со вздохом ответил отец.

– А какое-то средство есть?

– Разумеется. Но сделать это столь же сложно, сколь прост рецепт. Дело в очень важной детали. Веревка, к которой привязан шар, зажата у тебя в руке. И шар властен над тобой лишь до тех пор, пока ты держишься за эту веревку.

Так что тебе даже ничего не нужно делать. Стоит тебе отпустить веревку, как шар просто улетит. Но люди не просто держатся за свои мысли, они буквально вцепляются в них: руками, ногами, зубами. А как они держатся за свои воспоминания, за свое прошлое! Ты спросишь: почему так? А потому, что это их воспоминания, это их прошлое.

Так что единственно, как можно на самом деле избавиться от своих мыслей, – это отпустить их, просто перестать давать им власть над тобой, удерживая их. Даже делать ничего не нужно: отпусти и спокойно и безучастно наблюдай за тем, как они улетают.

Наставление для тебя по этому поводу простое: внешние впечатления (в твоем случае путешествия) никак не меняют и не успокаивают ум. Они лишь развлекают его и на время отвлекают от постоянного потока мыслей.

Впрочем, никто не может тебе запретить отправиться, куда хочешь. Если и не станешь более счастливым, то жизнь точно начнешь понимать намного лучше.

Чтобы путешествовать, нужен некоторый ресурс. Ресурс этот, по моему мнению, состоит из четырех основных частей: желание, крепкое здоровье, свободное время и деньги.

Ну, желание у меня есть, и чем дальше, тем больше мне нравится бродячая жизнь. Тем более, что я не просто стараюсь увидеть побольше красоты (хотя и это, разумеется, тоже), но и понять, на что я потратил все свои сознательные годы. Возможно, я не лучший философ в империи (хотя многие люди говорят именно так, и я рад это слышать, хотя вслух и отрицаю это), но точно далеко не худший. Ведь человек с таким именем, как у меня, просто обязан быть большим умником. Дело в том, что еще до моего рождения отец выбрал для меня путь философа и подходящее к этому пути имя «Вейж», означающее «большой мудрец».

Но после десятков лет обучения и раздумий большой мудрец Вейж не слишком уверен, что философия, которую он искренне считал основой всех наук, такая уж рабочая штука. И чем дальше, тем это впечатление становится все устойчивее. И я боюсь, что скоро оно вообще превратится в твердую уверенность. В общем, наступил момент, когда мне стало казаться, что с помощью книг мне уже ничего не изменить в своем понимании. Так что я езжу, смотрю по сторонам, говорю с самыми разными людьми, думаю обо всем. Иногда даже о философии…

При этом ни одной книги в моем багаже нет. Впрочем, есть одна, та, которую я начинал писать в молодости. Это книга по философии и про философию. Но сейчас я, увы, не уверен, что смогу (и захочу) ее закончить. Ибо я уже плохо понимаю, что это такое и, главное, зачем оно нужно. И чем дальше, тем меньше мне это понятно. Одна (причем весьма призрачная) надежда на то, что отказ от философии книжной и переход к философии земной поможет мне понять что-то. Хотя…

Крепкое здоровье… Ну, это такая эфемерная штука, вот оно есть, а вот его нет. Но я философ и ко всему отношусь философски: пока есть и ладно. А там видно будет. Мне всего шестьдесят, а моему отцу уже хорошо за девяносто и он все время рвется куда-нибудь со мной поехать. Ему все равно, куда ехать и он бы точно поехал, да мать не пускает. Дед тоже прожил под сотню, а прадед так и вообще жил в трех веках. Когда он умер, ему было чуть больше 102 лет, причем, он так «удачно» родился, что первый год своей жизни прожил в одном столетии, сто лет – во втором, и последний год жизни – в третьем. В общем, если нам что-то передается от предков, то я тоже мог бы прожить еще немалую жизнь. Хотя я прекрасно понимаю, что вовремя умереть не менее важно, чем вовремя родиться. А, может, даже важнее.

Свободное время у меня есть, ибо с тех пор, как покинул императорский дворец (а было это ни много ни мало тринадцать лет назад) я на государственной службе не состою и волен делать все, что вздумается.

Деньги тоже не проблема. Покойный император был щедрым человеком, и жалованья, заплаченного им, мне хватит еще лет на сто безбедной, я бы даже сказал, «небезроскошной» жизни. Про семейное состояние и говорить нечего. Деньги я не зря поставил на последнее, (лучше, наверно, сказать, на завершающее) место. Они некоторым образом связывают путешествие и здоровье. Если у человека железное здоровье и много сил, то он может путешествовать пешком, тащить на себе мешок со всем необходимым, есть что попало и спать, где придется. Кстати, раньше я именно так и делал. Я старался путешествовать летом, и тогда постелью мне служило брошенное на землю покрывало, на котором я расстилал тряпье, которое доставал из заплечного мешка. Это сооружение я гордо называл ложем. А что, я философ, и я точно знаю, что от названия зависит очень многое. Ведь в человеческой культуре очень многое, если вообще не все, основывается на словах.

С едой тоже проблем не было, я даже научился ловить рыбу без всяких приспособлений, голыми руками. Главное тут было сделать так, чтобы рыба не поняла, что ее ловят, такой неспешный «философский» способ ловли. Мягко и незаметно подводи рыбине руку под брюхо, а там хватай ее за жабры покрепче и бросай на берег подальше.

Человеку постарше так путешествовать уже не по силам и да и «не по чину». Ему нужен некоторый комфорт: ему нужно «на чем ехать», ему нужен чистый постоялый двор с мягкой постелью и хорошей едой. А некоторый комфорт требует некоторых денег. Так что деньги, некоторым образом, восполняют некоторый недостаток здоровья. Они вообще много чего заменяют. Я бы даже сказал, что в этом материальном мире они заменяют все. Ну, или почти все.

Это мое путешествие ничем не отличалось от прочих. Ехал я не торопясь: лето длинное, спешить мне некуда, никакой цели у меня нет. Было, правда одно условие, которое я поставил себе сам. Ехать только туда, где я еще не был. Ну, это было не трудно. Для этого хватало ума моего осла. Тот явно считал себя главнее меня и ему очень нравилось, когда я отпускал поводья и позволял ему ехать, куда ему хотелось. Поводья я брал в руки только тогда, когда он пытался забраться в какую-то глушь. Но это случалось нечасто, ибо осел был практичным животным и совершенно не стремился в глухие места, где он, несмотря на всю свою важность, вполне мог стать пищей какого-то необразованного дикого зверя. Ему нравились только широкие дороги, где так много замечательных домов, в которых ему всегда подавали лучшее сено и чистую воду. И, надо отдать ему должное, постоялые дворы он выбирал безошибочно. Не было такого, чтобы в заведении, у которого он останавливался, было грязно или подавали невкусную еду. Глядя на это, я не раз задавался вопросом: почему простой осел знает все, что ему нужно, а я – нет? Почему он более спокоен и намного чаще бывает счастлив, чем я? Может, мне надо было сразу учиться у него, а не у мудрецов, которых я искал по всей стране?!