Падшие

Голос Маркуса был таким, от которого сдавались даже стены. Таким, после которого люди не вступали в спор — они просто делали то, что им говорят.

Купер тяжело вздохнул. Он знал Маркуса достаточно долго, чтобы понимать: когда тот говорит таким тоном, спорить бесполезно. Он кивнул.

— Хорошо. Иди.

Маркус на мгновение задумался: как Купер вообще позволил ей быть здесь вместо того, чтобы находиться в своей комнате? Вместо того чтобы найти утешение в Остине, который сам едва держался на ногах?

Услышав глухие шаги Маркуса, Клэр и Роуз синхронно подняли на него взгляды. Он не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, и этого оказалось достаточно. Клэр тихо коснулась плеча Роуз, призывая её подняться, и та подчинилась. Она двигалась медленно, будто была не собой, а лишь тенью — опустошённой, сломанной, чужой.

Роуз провела взглядом по Маркусу. Хотела что‑то сказать: губы дрогнули, приоткрылись, но с них так и не сорвалось ни единого звука.

Маркус понимал и её боль тоже. Мэди и Лео были ей как родные дети. За всё то недолгое время, что Роуз провела на Тэте, он видел, как она относится к ним. Понимал, что она не пыталась заменить им родную мать — она просто любила их. Искренне и беззаветно. Она желала лучшего для них двоих, желала счастья этим двум невинным душам.

Клэр мягко, но уверенно взяла её под руку и вывела из палаты, оставив Маркуса наедине с его другом. С тем, кто был в том аду, и кто смог там выжить.

Айкер лежал на широкой койке, на которой ещё совсем недавно лежала Мэди. Бледный, почти прозрачный, весь в проводах и трубках, которые тянулись от его тела к машинам вокруг. Казалось, его кожа была натянута на кости настолько тонко, что ещё немного и он растворится в белом свете ламп. Лицо было почти безжизненным, восковым, лишённым всех красок. Но монитор у изголовья подавал ритмичные сигналы: биение сердца, пульс, насыщение кислородом. Жизнь. Пусть слабая и обугленная, но всё ещё жизнь.

Маркус бросил взгляд на его туго перебинтованную грудь — на белые бинты, пропитанные в нескольких местах розоватыми пятнами. Именно туда попала пуля, что ранила его и Мэди. Одна пуля. Два человека.

Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Маркус молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы эта пуля действительно лишь ранила её, а не убила. Чтобы она была жива. Где‑то там. Даже если ей больно. Даже если ей страшно. Просто пусть будет жива.

Он медленно подошёл к кровати, опасаясь спугнуть хрупкую границу между жизнью и смертью, на которой балансировал Айкер. Он не сразу сел. Просто стоял, вглядываясь в лицо друга.

— Ты, ублюдок, всегда лез в самую гущу, — наконец пробормотал он, едва заметно ухмыльнувшись. — Но чтобы так? Один. Туда. За ней. Без оружия, поддержки, без плана… Айкер, грёбаный идиот, это было бы так глупо, если б не было так, чёрт возьми, правильно.

Маркус провёл рукой по лицу, стараясь стереть усталость, злость и страх, с которыми уже невозможно было справляться иначе. Пальцы задержались на переносице, надавили, будто это могло остановить гул в голове, заглушить крик изнутри. Он вздохнул — глубоко, болезненно — и наконец опустился на край койки. Металл скрипнул под его весом, отзываясь ещё и на невидимую тяжесть, которую он принёс с собой в это белое, стерильное пространство.

Он вновь посмотрел на Айкера. На его иссохшее за считанные часы лицо, на проступившие синяки под глазами, на кожу, где каждая вена проступала словно под тончайшей плёнкой.

— Ты ведь не должен был быть там, — тихо продолжил Маркус. — Ты должен был уехать вместе с нами, но остался… Остался, чтобы помочь всем этим людям в случае, если бы мы не справились с теми полчищами, которых даже не существовало.

Он замолчал и сжал челюсти. Попытался удержать контроль, но что-то внутри него треснуло.

— И господи, если бы ты только знал, насколько я благодарен тебе за это, Айкер…

Маркус уставился в пол, не решаясь смотреть на друга. Не смея поднять глаза, потому что если он посмотрит сейчас — он развалится. Прямо здесь. Среди этих проводов, этого писка, этого стерильного белого света.

— И в то же время, если бы ты знал, насколько я ненавижу себя. За всё. За то, что недоглядел. За то, что не понял, как близко была угроза. За то, что повёлся на всю эту ложь и оставил вас.

Он провёл рукой по лбу, пытаясь прогнать гул в висках. Но он не уходил. Только нарастал, становился громче, заглушая всё остальное.

— Я никогда не смогу простить себя за то, какую боль причинил тебе. За то, что не остановился раньше. Что не подумал. Что позволил себе быть с ней, пока ты… молча стоял в стороне.

Маркус вновь взглянул на Айкера.

— Я не виню тебя, брат. Ни за то, что не смог в одиночку остановить этих двух психопаток, ни за то, что не сберёг её — потому что ты хотя бы пытался. А я? Я только строил планы, раздавал бессмысленные приказы, пока ты был там. Пока ты держал их руками, зубами, сердцем… своей собственной жизнью. Ты всегда был лучше меня, Айкер. Но сейчас… сейчас ты должен вернуться. Потому что я не смогу найти их без тебя. Потому что, если кто и должен идти рядом, чтобы забрать их обратно, — это ты.

Он поднялся, опустив голову, но в глазах пылал холодный огонь. Тот, что горел не ради разрушения, а ради мести.

— Борись, брат. Прошу тебя. Не ради меня, а ради неё. Мэди ждёт, и… Она должна знать, что ты жив и что ты не сдался.

После этого он вышел из палаты.

***

Тэта.

Комната Маркуса была тёмной, пропитанной сигаретным дымом и усталостью. Воздух застоялся, стал тяжёлым и густым настолько, что каждый вдох требовал усилий. Он лежал на кровати в одних штанах и ботинках, не удосужившись даже стянуть их, когда рухнул сюда несколько часов назад. В одной руке — сигарета, тлеющая между пальцами. В другой — стеклянный стакан, в котором плескалось крепкое и резкое на вкус пойло.

На тумбе стояла наполовину пустая бутылка «Старого Кроу» — самогон, что гнали местные фермеры. На вкус мерзость. Жгло горло, как керосин, но работало безотказно. Рядом — пепельница, давно покрытая пылью, но сейчас полная окурков. Он вновь сжал сигарету губами — уже четвёртую за последний час. Может, пятую. Он сбился со счёта.

Горький дым тлел, разъедая лёгкие, оседая на языке солью и горечью. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем тишина. Лучше, чем мысли, которые не давали покоя.

Он сделал медленный затяжной вдох, выдохнул через нос. Воздух повис в комнате, как дым после пожара. Затем осушил стакан полностью, немного скривившись. Алкоголь обжёг горло и опустился в желудок тяжёлым камнем. Всё внутри ныло — от истощения, от этой хищной тишины, в которой каждое движение отдавалось ударом в грудную клетку.

Он чувствовал, как что‑то трещит внутри, как медленно расползается по швам. Контроль, который он так тщательно выстраивал годами, начинал давать сбои. Маркус всегда держал себя в руках. Всегда. Но сейчас этот железный хват слабел. И он не знал, сколько ещё продержится.

Он в тысячный раз пытался не думать о Мэди. Не вспоминать, как она смотрела на него ещё вчера, как держала за руку, будто боялась отпустить. Пальцы сжимались сильнее, чем обычно. Взгляд был другим — встревоженным, настороженным. Она предчувствовала что‑то плохое. Он видел это, но не придал значения.

Какой же он был идиот.

Её образ въелся в него, как этот проклятый дым в стены. Когда он впервые увидел её — грязную, испуганную, всю в крови, со взглядом, от которого хотелось отвернуться, — он подумал, что она лишь очередная из нескольких десятков таких же несчастных девушек, кого его отряд смог спасти и привести на Тэту. Просто ещё одна потерянная душа в этом умирающем мире. Ещё одно лицо в толпе беженцев, которых он видел сотнями.

Но что‑то заставило его зацепиться за неё взглядом.

Это была не только её нежная красота, скрытая слоем грязи, пота и крови. Нет. Что‑то другое. Она была не просто настороженной или смелой для того, кто вырос на руинах и чудом выжил, сбежав от ублюдков с Эпсилона. Она стояла там, в ангаре, пытаясь скрыться от его пронзительного взгляда, прижимала к себе Лео, закрывая его собой от всех этих чужих людей. И уже тогда была бойцом — выжившей, что готова была сражаться не только за себя, но и за своего особенного брата, который смотрел на Маркуса так, будто уже знал больше, чем все они вместе взятые.

А потом — правда. О её семье. Об отце, чьё имя стало синонимом предательства. О дяде, вместе с которым она попала на Тэту. О том, что они — мишень. Не просто беглецы, а те, кого корпорация TEROS и сам Дакстон хотели видеть мёртвыми.

Приказ президента США Алана Мороса, отданный ещё за полгода до катастрофы, был чётким: уничтожить семью Миллер. Всех. Без исключений. Сэма Миллера — за предательство. Его жену и брата — за соучастие. Детей — просто потому что они были его кровью. Но они сбежали. И приказ так и остался неисполненным.

Маркус тогда понял, что не позволит корпорации добраться до них. Не из-за какой-то высокой морали — он давно забыл, что это такое. Не из-за чувства справедливости или долга перед невинными. А потому что Мэди… Она была не просто именем в списке. Не просто очередной мишенью, которую нужно было вычеркнуть. Она была живой. Слишком живой для этого мира, где всё давно прогнило.

Он долго себе не признавался. Долго делал вид, что это просто его долг — защищать. Ответственность, которую он нёс за каждого человека на Тэте. Жалость, в конце концов. Он повторял себе, что она — просто девчонка, малолетка, одна из многих, и её судьба не должна его волновать больше, чем судьба остальных.

Но каждый раз, когда она появлялась рядом, его будто било током. Её голос пробивал его броню — ту толстую, холодную оболочку. Её смех, редкий и неожиданный в этом мире, где было мало поводов для радости, заставлял его чувствовать себя человеком, а не машиной для убийств и выживания.

А тот момент, когда она попросилась в отряд… Чёрт. Он до сих пор не мог это забыть.

Маленькая, но непреклонная, в грязном рабочем костюме, с таким же чумазым лицом и руками. С взъерошенными волосами, собранными в нелепый пучок, из которого выбивались непослушные пряди. С этими зелёными глазами, которые смотрели на него с такой решимостью, что он чуть не задохнулся.

Она сказала, что не может сидеть на месте и копаться в земле. И в тот момент она была… совершенством. Не просто упрямой и маленькой занозой в заднице, которую невозможно было достать, а чем‑то бо́льшим. Чем‑то, что он не мог объяснить сам себе.

Тогда Маркус впервые почувствовал, как она забирается ему под кожу. Цепляется когтями за чёрствое сердце, которое, как он думал, давно умерло. Он позволил ей попробовать. Против здравого смысла, против правил, против своих же собственных устоев. Просто позволил, чёрт возьми.

И каждый день после этого она меняла его.

Её смелость, её отвага, её прокля́тая привычка лезть туда, где опасно, и делать всё наперекор — всё это заставляло его сердце биться чаще. Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в толпе — в столовой или на собраниях перед вылазками. Что злится, когда она необдуманно рискует собой: идёт первой туда, где нужно было идти последней, не слушает приказов и делает по‑своему.

Что улыбается, когда она, вся в грязи и поту, улыбалась ему так, будто он был не самым грозным и холодным человеком на Тэте, а просто парнем. Человеком. Кем‑то, кто мог быть не только командиром, но и чем‑то бо́льшим.

Он влюбился. Не сразу. Не с первого взгляда, как в глупых историях, которых он никогда не читал. Это было медленно, как яд, что просачивается в кровь. Он понял это, когда едва не потерял её после той бойни с пульсарами. Когда держал её тело в своих руках и молился — богам, в которых не верил, вселенной, которая давно перестала слушать. Молился, чтобы она не оставила его. Чтобы её сердце продолжало биться. Чтобы она дышала. Просто дышала.

Когда он сел в вертолёт, цепляясь за неё, как за последний оплот жизни, он уже знал: если она умрёт — умрёт что‑то и в нём.

Когда Купер сказал, что она жива, но не приходит в себя, Маркус сломал что‑то в кабинете. Он не помнил, что именно. Просто услышал звон и треск, почувствовал боль в костяшках, а потом оказался на полу с окровавленными руками и пустотой в груди, которая разрасталась с каждой секундой.

Тогда он впервые за долгое время позволил себе быть слабым. Не перед ней и не перед кем-то ещё, а перед самим собой. Он сидел на холодном полу среди осколков и крови, и понимал, что больше не может притворяться. Не может делать вид, что она для него — просто ещё одна жизнь под его защитой.

Она была всем.

Маркус потёр лицо ладонью, оставляя на щеке серую полоску от пепла. Какой идиот. Он, блядь, командир. Должен держать себя в руках. Должен думать о том, как найти и спасти Мэди и Лео. Должен планировать, анализировать, действовать. Думать о бункере, о людях, о распределении патрулей. Но не сидеть в собственной норе, как побитый пёс, и вспоминать, как её руки дрожали, когда она пыталась подняться в первый раз после комы.

Он не знал, что было хуже: то, как она хрипела, не в силах сказать ни слова… или то, как несмотря на это, она пыталась улыбнуться, когда впервые увидела его, после того, как очнулась. Эта улыбка — слабая, кривая, болезненная, но настоящая. Она смотрела на него так, будто он был единственным, кто имел значение в тот момент. И это сломало его окончательно.

В то же время он старался не вспоминать о Ва́лери — снова, снова и снова. Пытался не сравнивать, не проводить параллели, не думать о том, что история повторяется. Что он снова любит, снова привязывается, снова делает себя уязвимым. И снова теряет.

Маркус закрыл глаза. Попытался не вспоминать, но память не слушалась. Она возвращала его туда — в тот прокля́тый день пять лет назад, когда он держал её тело и не мог ничего сделать. Когда кровь текла сквозь пальцы, а её глаза медленно гасли. Когда она шептала что‑то, чего он не расслышал. И больше никогда не услышит.

Он поклялся себе тогда, что больше никогда не позволит себе любить. Что закроется. Что построит стену такой высоты, что никто не сможет через неё перелезть.

Но Мэди перелезла — без усилий, без борьбы. Просто была собой. И этого оказалось достаточно.

И именно в этот момент раздался стук в дверь — два раза, коротко и неровно. Без ожидания разрешения, щелчок и она открылась.

На пороге стоял Тео. Усталый, взъерошенный, с залёгшими под глазами синяками — тёмными, глубокими, такими, что казалось, он не спал несколько суток подряд. Рядом с ним замер Аппа, который тут же проскользнул внутрь и подошёл к кровати, ткнувшись холодным носом в руку Маркуса, что с силой сжимала пустой стакан.

— Надеюсь, ты не голый, — бросил Тео с привычной полуулыбкой, которая не доходила до глаз.

Маркус скосил на него взгляд из‑под бровей. Только сигарета едва качнулась между губами, оставляя в воздухе след серого, едкого дыма. Он не ответил сразу — просто смотрел, оценивал и пытался понять, зачем Тео пришёл и сколько времени у него есть, чтобы выгнать его отсюда.

— Как видишь, — хрипло отозвался он наконец и перевёл взгляд на Аппу, чья морда теперь лежала на его колене. Пёс дышал медленно и тяжело, будто чувствовал каждую царапину в душе Маркуса, каждую рану, которую нельзя было увидеть, только почувствовать.

Тео шагнул внутрь, захлопнув за собой дверь. Щелчок замка отозвался в тишине как выстрел.

— Здесь так воняет, что у меня уже начали слезиться глаза, — сказал он, оглядывая комнату: пепельницу, заваленную окурками; пустые стаканы; бутылку на тумбе; дым, висящий в воздухе плотной завесой. — Ты что, пытаешься задымить самого себя до смерти? Или просто решил сэкономить на кремации?

— Не твоё дело, — буркнул Маркус, выдохнув очередное облако дыма и уронив голову обратно на подушку. — Если ты пришёл поныть, то делай это в другом месте. Если хочешь бухнуть — пей.

Он бросил слабый жест в сторону открытой бутылки и закрыл глаза.

Тео подошёл к тумбе, взял бутылку «Старого Кроу» и покрутил в руке.

— Кто бы знал, что ты спустя пять лет снова будешь курить и пить эту дрянь, — он глянул на этикетку и скривился. — Это же топливо, а не алкоголь. Ты серьёзно?

— Оно работает, — отозвался Маркус, не открывая глаз. — Это всё, чего мне сейчас хочется.

Тео хмыкнул и всё же налил себе в пустой стакан этой дряни — на пару пальцев, не больше. Отхлебнул и скривился, как будто проглотил ржавый гвоздь.

— Слово «работает» тут сильно переоценено, — прохрипел он, откашлявшись. — Это сжигает всё внутри. Как будто ты глотаешь собственное отчаяние в жидкой форме.

— Значит, идеально под ситуацию, — устало сказал Маркус.

Тео не ответил. Просто стоял, держа стакан в руке и глядя на друга: на его закрытые глаза, на напряжённые скулы, на пальцы, сжимающие сигарету так сильно, что она почти сломалась. Он видел Маркуса в разных состояниях: видел его злым, холодным, беспощадным. Но таким — сломленным и опустошённым — он видел его только один раз. Пять лет назад.

Аппа переместился ближе, улёгся вдоль кровати, уткнувшись носом в ботинок Маркуса. Пёс тихо вздохнул, закрыл глаза. Его присутствие было единственным, что не давило.

Тео сел в кресло, закинул одну ногу на другую и уставился на сигарету в руке Маркуса.

— Я думал, ты бросил курить после того, как отпустил… Валери, — тихо сказал он.

Маркус прищурился, смотря в потолок.

— После её смерти я клялся, что никогда больше не полюблю, чтобы не позволить этой… долбанной дряни вновь вырвать кусок из моей души.

Он скривился при упоминании Амелии. Её имя жгло язык и оставляло привкус желчи во рту.

Тео молчал. Только тихо постукивал пальцем по стеклу, считая удары — за каждый год, за каждую потерю, за каждую клятву, которую Маркус дал себе и нарушил.

Маркус докурил до фильтра, затушил сигарету в пепельницу с такой силой, что окурок сломался пополам, и наконец сел на край кровати, вглядываясь в уставшие глаза друга.

— Знаешь, что самое дерьмовое, Тео? — спросил он сухим, будто выжженным изнутри голосом. — Я даже не заметил, когда нарушил это обещание. Всё началось с её взглядов. Потом — с глупых, по‑детски наивных вопросов, с её улыбки… С того, как она умела быть невыносимой.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, потёр глаза, будто пытался стереть образы, которые не давали покоя.

— Прокля́тое упрямство и бесконечные попытки доказать всем, что она не ребёнок, которого нужно беречь. Но, по правде говоря, она была именно такой — одной из тех детей, которых я поклялся защищать от этой системы, от корпорации, от всего этого мира.

Он усмехнулся. Коротко и без веселья.

— А потом я просто… перестал бояться. Или начал бояться по‑другому. Я не знаю.

Маркус замолчал, уставившись в пустоту перед собой, словно там, в тусклом свете лампы, висели обрывки его воспоминаний: лица, голоса, моменты, которые он пытался забыть, но которые возвращались снова и снова.

Тео не торопил. Он знал, что такие паузы — это не просто тишина, а момент, когда его друг собирал себя по кусочкам, чтобы не развалиться окончательно. Аппа, лёжа у ног Маркуса, издал тихий скулёж, будто тоже чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее с каждым вдохом.

Тео откинулся в кресле, сделал ещё один глоток мерзкого пойла и поморщился. Он смотрел на Маркуса — на его сгорбленные плечи, на шрамы, которые проступали через множество татуировок на коже, как карта всех его битв, на руки, которые убивали, защищали, держали тех, кого он любил, и на глаза, в которых тлела смесь ярости и отчаяния.

Таким Маркуса он видел после того, как тот потерял Валери. Тогда тоже была боль, была пустота, желание уничтожить всё вокруг, лишь бы не чувствовать этого разрывающего изнутри жара. Но сейчас… сейчас было что‑то ещё. Как будто Маркус не просто потерял кого‑то, а потерял часть самого себя, без которой не знал даже, как дышать.

— Ты не перестал бояться, — наконец сказал Тео, глядя куда‑то в сторону. — Ты просто… научился жить с этим страхом. Держал его рядом все эти годы. Лишь для того, чтобы защитить всех этих людей. И знаешь, что самое поганое? — он повернул голову к Маркусу и посмотрел прямо в глаза. — Это не делает тебя слабее, брат. Это делает тебя человеком. А ты, мать твою, так долго притворялся, что ты — просто чёртова хладнокровная машина, что забыл, каково это — чувствовать. По-настоящему чувствовать.

Маркус хмыкнул и потянулся за очередной сигаретой, но остановился на полпути. Пальцы замерли над пачкой, а потом медленно сжались в кулак. Он не хотел слышать этого. Не хотел, чтобы Тео копался в его душе, как в старом ящике с инструментами. Но Тео, как всегда, не умел вовремя заткнуться.

— Мэди… Она не просто ребёнок, Маркус, — продолжил он, игнорируя тяжёлый взгляд друга. — Она — женщина, которую ты любишь. Она — как ты: такая же упрямая, такая же… сломанная, но всё ещё живая. И ты это увидел.

Он сделал паузу, вдохнул, выдохнул.

— Не потому что она дочь какого-то военного. И не потому, что она стала мишенью и ми́ссией корпорации из-за отца. А потому что она напомнила тебе, что этот мир ещё не совсем мёртв. Что в нём ещё есть, ради чего сто́ит драться. Что где-то под всей этой кровью, болью и смертью всё ещё существует жизнь. Настоящая. Та, за которую можно умереть и не пожалеть. И сейчас…

Тео запнулся, подбирая слова.

— Сейчас ты сидишь тут, заливаешь себя этим дерьмом и куришь, будто это поможет. Но оно не поможет. Ты знаешь это лучше меня. Знаешь, что это только убивает тебя медленнее. Растягивает агонию, но не решает ничего.

Маркус медленно поднял голову. Его глаза были тёмными, как вечернее небо перед бурей.

— И что ты предлагаешь, Тео? — низким, почти рычащим голосом спросил он. — Собрать всех, кто может держать оружие, и ломануться на Эпсилон? Вломиться в бункер Дакстона без плана, без разведки, без единого шанса? Или, может, ты хочешь, чтобы я сел за этот грёбаный стол и начал писать стихи о том, как мне хреново?

Он вновь горько усмехнулся.

— Я не знаю, где они. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, как их найти. И это… Это разрывает меня на части.

Тео выдержал этот взгляд, этот голос и эти слова. Он не вздрогнул, не ушёл в сторону. Просто сидел и смотрел прямо на Маркуса, как будто его глаза были зеркалом, в котором тот впервые мог увидеть себя настоящего: не командира, не лидера, не хладнокровную машину, которой он притворялся все эти годы, а мужчину, которого сейчас выжигала собственная беспомощность перед обстоятельствами.

— Я не прошу тебя писать стихи, — спокойно сказал Тео. — И уж точно не предлагаю устроить героическую мясорубку. Ты не идиот, Маркус. И я тоже. Мы оба знаем, что если полезем туда сейчас, наобум, то не только не спасём их, но и положим ещё десятки, если не сотни тел в гроб. Наших.

Он поставил стакан на край тумбы — стекло глухо ударилось о дерево.

— Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты, чёрт побери. Потому что ты не просто бездушный мужик с сигаретой и стаканом какой‑то херни. Ты тот, кто вытащил нас с Эпсилона. Кто спас тысячи жизней на Тэте и держал её на плаву все эти годы. Кто собрал по кускам всё, что осталось от нас, и сделал из этого нечто сто́ящее.

Тео говорил спокойно, без пафоса, без лишнего нажима и без привычных для него шуток, но каждое слово било точно — как пуля в цель. Он смотрел в лицо Маркусу и видел в нём не только выжженную боль, но и силу, которую тот сам в себе всегда признавал.

— Ты всегда был той самой чёртовой скалой, на которой мы строили всё это. И я видел, да боже… все видели, как ты держался, даже когда разваливался весь мир вокруг. Но сейчас…

Тео тяжело выдохнул, опустил взгляд на стакан в руке, а потом снова посмотрел на Маркуса.

— Сейчас ты должен держать в руках не нас, а себя. Потому что если ты треснешь — всё остальное тоже пойдёт по швам. И ты это знаешь. Лучше всех знаешь.

Маркус молча провёл ладонью по затылку, а затем по лицу — грубо, с нажимом, будто пытался стереть не пот, а саму усталость, въевшуюся в кости. Его глаза всё ещё были тяжёлыми, полными той боли, что не давала дышать, но где‑то в глубине появилось нечто другое. Тот самый стальной отблеск, с которым он когда‑то пришёл на руины Тэты, волоча за собой раненых.