- -
- 100%
- +
В них ещё жива отвага их дедов, которые сражались с нацистами, их отцов, гонявших «духов» в Афгане, но эта отвага теперь служит нашему общему врагу. Иногда, перед смертью, они понимают, что натворили, и в такие минуты я жалею, что не священник, хотя есть ли в мире священник, способный отпустить грехи Иуды и Каина?
И всё-таки враг сумел отравить их души своим ядом, научить их своей подлости. Когда мы только начали СВО, наши противники, бросив хорошо оборудованные позиции, отступили в города. Зачем? Для того чтобы использовать мирных жителей как живой щит. Они и сейчас при первом удобном случае прячутся за спинами горожан, но теперь мы научились бороться с этим. Ну, то есть не совсем так – учимся и сейчас, учимся на ходу, но теперь у нас есть профессиональные «чистильщики», асы штурма, которые умеют воевать в жилой застройке так, чтобы жертв среди гражданского населения было как можно меньше.
Я – один из таких профессионалов. Нас здесь много – людей со сломанными судьбами, тех, по кому стальным катком прошли девяностые с их беспределом, чья судьба была сломана, как молодая берёзка, воспетым немецкой группой «Scorpions» ветром перемен. Наша жизнь и так уже искалечена, потому смерть не кажется нам такой уж страшной. Реальность бывает пострашнее смерти…
– О чём задумался, Саня? – Вик всегда подходит неслышно, за что получил своё прозвище, ставшее теперь позывным, – «Тень». Фамилию свою он не говорит, мы даже не знаем, Виктор он или Викентий какой-нибудь. Кадровики-то знают, но нам не говорят, а мы не спрашиваем. Он – Тень. Чаще всего, иногда – Вик. Знаю ещё, что сидел он по «мокрому», что неудивительно – стрелок он от Бога, потому и работает у нас снайпером. Как правило, выслушав приказ по группе, Вик исчезает – вот он был, а вот его и след простыл; в эфире его тоже не слышно, а он слышит всех, и пули из его винтовки не ведают промаха.
Нас вообще называют «скорой помощью» за то, что вызывают мою группу тогда, когда ситуация становится патовой. А иногда нам дают индивидуальные задания – тоже не из простых. Вот как сегодня.
– Высотку видишь? – отвечаю я, указывая в сторону здания к северо-западу. Высоткой здание можно назвать только по местным меркам – вряд ли в нём было больше шестнадцати этажей, а сейчас и того меньше. Торчит этот огрызок на краю квартала, застроенного хрущобами разной степени повреждённости, но отделён от него широким проспектом, отрезком уходящего за город шоссе. Кажется, что этот гигант отбежал от своих более медлительных и меньших по размеру соплеменников и застыл в окружении дворов и домиков частного сектора, будто ожидая, когда остальные подтянутся следом, а те не спешат.
– Давно её приметил, – кивает Вик, потирая неровно растущую бороду, которую он никак не может расчесать как следует. Он моложе меня лет на десять, выходит, его молодость пришлась как раз на девяностые. – Забраться бы туда – можно было бы весь квартал к востоку под обстрелом держать. Будь у меня напарник…
Вик постоянно ноет про напарника, хотя я не понимаю, зачем он ему: Вик и так везде успевает. Помнится, мы с группой Бертика и Костяного в депо под плотный огонь попали – шесть пулемётов, кинжальный огонь; залегли, у нас уже двое погибли, и так вышло, что мы втроем – я, Бертик и Костяной – чуть ли не одновременно Вику наводку дали на те пулемёты. Эх, жаль, я тогда время не засёк, но могу поклясться – он все шесть огневых точек за полминуты заставил замолчать. Конечно, так везёт не всегда. Всё-таки СВД уступает по дальнобойности более современным образцам оружия, и нашего, и западного, так что многое и от позиции зависит. Где Вик в тот раз окопался, понятия не имею, но пришёл он весь перемазанный углём, словно печи в аду растапливал в ожидании тех, кого потом сам же и отправил в адскую котельную в качестве топлива.
– А если там сейчас снайпер сидит, откуда бы ты его взял?
– Праздные вопросы задаёшь, товарищ командир, – отвечает Вик, доставая из куртки пачку сигарет – «в поле» он курит золотую «Яву», четыре дюйма. Одну сигарету протягивает мне, другую закуривает сам. – Видишь, как они предполье зачистили, целый квартал частников, почитай, с землёй сровняли…
Он замолкает, и я жду, но он отвечает в своём фирменном стиле:
– Так что, откуда я буду прикрывать вас во время атаки, вы никогда не узнаете. Есть там два-три местечка, где можно основную позицию сделать и запасную накатать. А что, пойдем на эту высотку?
Я киваю, выпуская дым через ноздри. Не знаю, почему другие крутят носом от «Явы», как по мне – вполне приличные сигареты, я почти всю жизнь курил намного хуже. У нас вообще снабжение – дай Боже, и оружие, и экипировка, всё, вплоть до сигарет. Мне есть с чем сравнивать…
– А смысл? – интересуется Вик. – Ну, возьмём мы её, а потом их артиллерия нас там и накроет. Им же пофиг на мирных, не то что нам…
– Думаешь, там гражданские остались? – спрашиваю я, хотя знаю наверняка – да, кто-то остался.
Вик кивает:
– Под домом подвал, там коммуникации, бойлер, всё такое. Наверняка туда согнали всех, кого получилось. Так на кой ляд нам эта высотка?
– У них там корректировщики сидят, – говорю я. – По нашим флангам бьют, у смежников проблемы. Высоты у города они заняли, а как вперёд начинают идти, тут их бандеровская артиллерия и накрывает…
– Та… – начинает он и замолкает, – ну да. Надо высотку зачистить и мирных вывести, пока они не очухались. Как в кино, но это ни хрена не кино.
Вик затягивается сигаретой и, прищурившись, смотрит на злополучную многоэтажку, похожую на гнилой зуб какого-то доисторического чудовища.
– Маневрировать придётся. Если я с одного фланга бить начну, они сразу поймут, откуда будет атака, – говорит он, сбивая пепел. Сигарету Вик держит по-нашему, большим и указательным пальцем, так, что ладонь образует как бы покрытие – удобно и в дождь, и огонёк не заметен. Привычка из зоны, понятно, – курить так, чтоб «вертухай» не заметил. Сам так дымлю. – Тут наши у гаражного кооператива бандер накрыли – долго понять не могли, где они, половину гаражей перемололи, пока не зажали их в центре. Штука в том, что те между гаражами, между смотровыми ямами, потерну пустили и по ней туда-сюда шлялись.
– Хочешь по канализации с фланга на фланг перепрыгивать? – догадываюсь я.
– Ага, – говорит он, зевая, – если получится. Сам знаешь, по трубам с веслом[3] скакать – так себе удовольствие, у нас тут не Париж, где в канализации текут реки с набережными, но всё одно, чай, не впервой.
– Я тебе карту на планшет сброшу, – говорю я ему. – Вообще, карта довольно неточная. Ходят слухи, что тут внизу целый подземный город накопали на случай ядерной войны, но инфы по нём нет, сам понимаешь.
– Тогда я пошёл готовиться, – улыбается он в прокуренную бороду. – Выйду в два тридцать, будет у меня люфт в полтора часа. Заставлю придурков подёргаться.
Я не говорил ему, во сколько выходит вся группа, но ему это и не нужно. Наше время – четыре часа ночи, самое начало «часа волка», часа депрессии, когда у самых бдительных сторожей глаза слипаются, если они не на таблетках. Бандеровцы, конечно, своих наркотой закармливают мама не горюй, но на каждого часового наркоту каждую ночь отпускать – не напасёшься. Хотя, говорят, их тыловики даже дурь ухитряются налево пускать, ну, прапор он и в Америке прапор.
А Вика уже и след простыл. Я стою у парапета крыши, скрытый от любопытных наблюдателей каким-то выступом руста, докуриваю бесконечно длинную «Яву» и думаю.
Думаю о Вике. Повадки выдают человека. Сразу было видно, что СВД ему не в диковинку. Служил снайпером во Вторую чеченскую? Или даже в Первую? Кто знает… но потом я однажды заметил, как он, лёжа на позиции (в обороне, вестимо, во время штурмовых операций я, как уже говорил, вообще понятия не имею, где он находится), сделал выстрел и машинально протёр замызганным куском фланельки приклад и цевьё. Потом спохватился, осмотрелся и, не заметив меня, смущённо спрятал фланельку в карман.
И я подумал, уж не с «Белого лебедя» ли прибыл к нам Вик? Потихоньку прислушивался к тем разговорам, что вели ребята в часы досуга. Пермский край был ему знаком, а ещё однажды он как-то намекнул, что даже смерть лучше одиночки, если знаешь, что никто никогда тебя не навестит. По какому поводу Вик так разоткровенничался, я уже не помню, да и не важно.
Многие из нас хлебнули этого, многие, но не все. Я и сам здесь оказался прямиком из-за колючей проволоки. Так уж вышло – «крытка» за мной полжизни гонялась, думал было, что ушёл я от неё, а поди ж ты, догнала. Хотя досидел я своё, почитай, до звонка, чуть больше полугода оставалось, но…
От нас никто ничего не скрывал. Нанимали нас сюда не поварами. В ЧВК «Вагнер» на воле очередь добровольцев стоит. Условия здесь отличные, деньги платят – будь здоров, а охочих повоевать всегда найдётся. Идут ребята головастые – специалисты по связи, по РЭБ; идут пилоты, многие из которых сбивали самолёты противника чуть ли не во Вьетнаме (комэск наших «грачей» недаром носит позывной Ли Сицын). Нам прямо сказали: «Братва, мы берём вас на убой. Три из четырёх, что вы до конца контракта не доживёте. Зато умрёте как люди, а не как быдло под шконкой».
Зэк ведь тоже зэку рознь. Есть фраера расписные, для кого тюрьма – мать родная; им такие расклады не нужны, они не верят, не боятся, не просят. А есть те, кто на нары приплыл хоть за дело, да не по совести. Не все из них, конечно, нанимаются – некоторые предпочитают досидеть да живыми остаться. А у других жжёт внутри, поскольку тюрьма им совсем чужая и весь блатной мир, в котором тебя либо ломают, либо ты сам начинаешь ломать, для них как ад при жизни. Вот я из таких.
Контракт я сразу подписал, и его моментально одобрили. И на то есть свои причины. Служил я в Афгане, а после этого участвовал в проекте, отдалённо напоминающем нынешние ЧВК, только тогда и слова такого ещё не было. Сам пошёл, и, что меня даже самого удивило, оба моих сокамерника тоже. Ильича уже нет – почти сразу нарвался на пулемёт во время атаки, а Борзой со мной. Интересный парень – ему сейчас тридцать два, а волю он последний раз видел двадцать семь лет назад – с малолетки переведён на общий. Хотя не так, два раза выходил, да недолго ему воля улыбалась. Первый раз полтора месяца погулял, второй – вообще десять дней.
Почему? Думаете, он зверь какой? Да нет. Просто воля для него – как для меня, скажем, Луна. Попади я на Луну, я бы тоже не знал, что делать, что можно, что нет. Парень привык жить по понятиям, а его, едва срок вышел, за шкирятник и на улицу, в казённом шмоте за пять сотенных рублей. Крутись, как хочешь, живи, как знаешь, а как крутиться, если ты один на белом свете, как перст?
Вот и влетел Борзой по полной. Первый раз – на стреме стоял, хотя какой там гоп-стоп? Дело было в пятницу; шёл парнишка по улице, голодный, без гроша, а тут навстречу тело пьяное из дорогого кабака выходит. Миша ему… он по паспорту Борзов Михаил Сергеевич, если что, говорит культурно: одолжи, земляк, рублей сто (тогда сотка ещё деньгами была), а тот его оттолкнул, да так, что Борзой на землю присел. Вот дебил! Он хоть бы на татухи Мишкины посмотрел, у того ж вся биография выбита: на пальцах – перстень с черно-белой пиковой мастью, разбитой линией по диагонали, восемнадцать лет встретил за решёткой; «черный квадрат» – отсидел от звонка до звонка; собор с тремя куполами – три ходки… ну, то есть этого у него ещё тогда не было, потом появился. Дальше «север» – знак заполярных ИТУ, олень с солнышком… мало этого – кинжал, пробивший погон, насильственное преступление против сотрудника полиции.
Если не знать историю Борзого, бог весть что нафантазировать можно. А дело самое простое – мать пацана вышла замуж за участкового; вышла «с прицепом», третьим браком, с двумя детьми на руках – Мишкой и его старшей сестрой. Мишка раз домой со школы вернулся, слышит, а из родительской спальни шум какой-то раздаётся… неправильный. Он туда, а там отчим с сестрой его Наташкой, девчонка вырывается, а этот гад за волосы её держит и ширинку расстёгивает на брюках. Ну, Борзой отвёртку схватил и выродку промеж лопаток засадил, да как-то не особо удачно – убить не убил, а ниже пояса парализовало. Мишка и сам испугался, на улицу выскочил, весь в крови… короче, отправил его отчим на малолетку, а сестра всё равно через год с небольшим с собой покончила.
Так вот, в тот раз Мишка и не хотел ничего, но, когда упал на землю, разозлился, вскочил, схватил «лебедя» за шкирку да головой об лобовое стекло машины, стоявшей у тротуара. Да не учёл, что всё под камерой произошло. Привет, вторая ходка.
А с третьей вообще странно получилось: опять чужой город, опять в кармане казённые копейки, попытка найти жильё хоть на первое время – и в каком-то занюханном хостеле что-то в Мишке не понравилось какому-то гостю с жарких югов. А Борзой уже второй раз отсидел, и злости в нём только прибавилось. Расшиб гастарбайтеру голову о радиатор отопления, ТТП с отягчающими…
Слыхал я, братцы, такую «философию»: дескать, есть в человеке «противоправное начало», ген преступника, что ли. Мол, если за «колючкой» очутился, то, выходит, от роду меченый, нормальный бы так не поступил, чтобы на статью нарваться. Ох, не хочется ругаться матом, а как тут без мата скажешь? Как по мне, надо таких философов… не буду говорить, что с ними делать, но что-то очень нехорошее.
Я уж не говорю, что многих, на самом деле очень многих за решетку отправляют в результате судебной ошибки. Был у меня такой знакомый, Афанасий. Не кличка, а имя, даром что молодой, чуть за возраст Христа. Посадили за убийство жены из ревности. Там из улик-то было: у парня алиби не оказалось, и других кандидатов не нарисовалось. Он клялся-божился, что жену любил, что даже не подозревал за ней такого, да и простил бы… Нет, дали восьмёрку, а прокурор вообще дюжину просил. Семь лет парень честно оттянул. Он за собой-то так-то не особо следил, да блатные его жалели. Убивался, видать, по жене своей непутёвой.
Потом пришли на зону новенькие, стали травить всех уже без предела. Потом их, конечно, на место поставили, но лихорадило зону с месяц. И где-то в самом начале нарвался Афанасий на такого беспредельщика желторотого, метр с кепкой чистой наглости. Схватил и об стену головой, да малость не рассчитал, пациент после ЧМТ идиотом сделался. Ну, суд накинул Афанасию ещё шесть лет. Он чего-то забуянил – его в ШИЗО. Он из ШИЗО вышел совсем каким-то потерянным, а через неделю раздобыл где-то стекло да по венам. Хватились – а он холодный уже.
И всё бы ничего, ну, свёл урка счёты с жизнью, мало ли, совесть замучила – так буквально чуть ли не на следующий день приходит в ИТУ бумага: «В результате следственных мероприятий по делу гражданина такого-то установлено, что в году две тысячи непутёвом указанный гражданин порешил гражданку такую-то (то бишь жену Афанасия), с которой состоял в интимной связи. В связи с этим бла-бла-бла…» Выходит, что Афанасий-то наш семь с хвостиком отсидел за того парня! Ну, тому упырю, что жену Афанасия порешил, по совокупности пожизненное дали, да вот в чём заковыка – Афанасию-то от этого что? Он, когда это дело выяснилось, уже второй день в морге местном прохлаждался.
А сколько всего таких Афанасиев на нарах числится – кто знает? Но я даже не о них. Я о таких, как Борзой. Типа с «геном преступника». Скажите мне, как на духу, если бы вашу сестру насиловали у вас на глазах, что бы сделали вы? В сторонке стояли? Вежливо попросили выродка в погонах оставить девочку в покое?
Да даже не в этом дело – многие из нас выросли как бурьян при дороге. А с волками жить – по-волчьи выть. Это уж я в своей жизни хорошо выучил. Всю жизнь вою…
Глава 2. Преисподняя
Бианка не знала, сколько дней она провела в этом подвале. Отследить здесь время не представлялось возможным, хотя тех, кого сюда загнали, в общем, даже не обыскивали. У многих остались с собой мобильные телефоны, но возможности их зарядить не было; наручные часы у Бианки отняли ещё на блокпосту, а те, что были у других узников, оказались бесполезны – они встали из-за подвальной сырости, поскольку все являлись дешёвыми подделками: что ещё может купить себе житель захолустного городка самой бедной страны Европы. Тем не менее люди, в основном пожилые, продолжали носить бесполезные часы и время от времени бросали на них рассеянный взгляд.
Бианка старалась подмечать всё, все мелочи. Кто как одет, кто как садится, встаёт, что кто говорит. Это могло спасти рассудок в условиях невольного заточения. По сути, думала Бианка, она оказалась в концентрационном лагере, небольшом, но самом настоящем.
В тюрьмы людей отправляли по приговору суда, и у каждого осуждённого была какая-то вина, не важно, объективная или нет. В концентрационный лагерь людей сгоняют ни за что. Просто чтобы под ногами не путались. И заботятся о них постольку-поскольку. Как говорил один из их охранников – сдохнут, да и ляд бы с ними, меньше кормить придётся.
Кормили очень скудно. Выдавали по полбуханки хлеба, иногда кашу или похлёбку, которые Бианка быстро съедала, чтобы не чувствовать вкуса, не думать, из чего это приготовлено. Вода в подвале была своя – ржавый кран на одной из труб; если повернуть вентиль, потечёт тонкая струйка живительной влаги с привкусом ржавчины. О том, чтобы помыться, речи, конечно, не шло, но узники сделали у крана загородку и там по очереди проводили самые нехитрые гигиенические процедуры. Бианка какое-то время страдала из-за невозможности помыть голову. Потом как-то привыкла, но иногда у неё появлялось странное состояние полусна-полубреда, в котором виделась белоснежная ванна её квартиры, наполненная прозрачно-голубой водой до краёв…
Для естественных потребностей существовало страшноватое место в одном из отходивших от большого подвала коридоров – круглая дыра в полу; дно колодца терялось в кромешной тьме. Держаться можно было только за стены и всё время, необходимое для того, чтобы избавиться от остатков скудного питания, следить, чтобы нога не соскользнула в ничем не огороженную дырку.
Народу в подвале было много – человек пятьдесят. Большинство сидело группками на трубах, завернувшись в какое-то тряпьё. Некоторые бесцельно бродили по щиколотку в грязной воде, выбираясь на трубы лишь для того, чтобы поспать. Бианка относилась к таким бродягам, на месте ей не сиделось, хотя она и заметила, что «шатуны» умирают чаще.
Умереть девушка не боялась. Однажды Бианка подумала, что, если ад действительно существует, он похож на этот подвал, наполненный абсолютной безнадёжностью и трагическим ощущением собственной бесполезности.
Однажды Бианка спросила у Марфы, которая была с ней в подвале, но сидела на трубах вместе со своей свахой, худощавой женщиной с крупными чертами лица и удивительным именем Соломия, и её внучкой, худенькой двенадцатилетней девочкой: зачем их всех здесь держат?
– Неужели те, – Бианка указала пальцем наверх, подразумевая солдат, перехвативших их недалеко от дома Соломии и загнавших в этот подвал, – думают, что они – преступники?
– Та пёс его знает, что они там думают себе, – отмахнулась Марфа, а Соломия, обсасывающая беззубым ртом сухую хлебную корку, добавила:
– Мы для них вообще не люди. А держат они нас тут для того, чтобы наши по дому не стреляли…
– А наши – это кто? – уточнила Бианка.
– Наши – это наши, – отрезала Соломия. – Бандеровцы – вот не наши.
– А чего «наши» будут стрелять по этому дому? – подозрительно прищурилась Бианка.
Соломия посмотрела на неё с каким-то сочувствием, как на слабоумного ребёнка:
– Эта новостройка в Артёмовске – одно из самых высоких зданий. Ясен день, бандеры на неё своих наблюдателей засунули, корректировщиков. Тут все окрестности с верхотуры як на долони, сразу видно, куда наши идут, пали – не хочу. А наши ответки не дадут, пока знают, что мирные в подвале прячутся.
– Почему? – Бианка всё ещё не могла понять. Россия вторглась на Украину – почему же русские войска не уничтожают объекты, даже если там есть мирное местное население?
– Ты, девочка, шо, з Европы приехала? – спросила Соломия. И поправилась: – Ну да… я не знаю, може, у вас там нормально по мирным людям лупить, а мы по-другому воспитанные. Война – это дело солдат, а не гражданских. Враг – тот, кто в чужой форме. Да и потом – тут же по обе стороны фронта одни и те же люди! А родычив сколько – у нас вот родня не только в Донецке, мой двоюродный брат аж в Салерхад забрался, дороги там строит. Был простым монтажником, за три года бригадиром стал. Звал нас до себе, да мы не поехали.
Многого, многого Бианка не понимала. Или не знала; все-таки сильно сказывалось то, что русский не был для нее родным языком.
Например, здесь, в подвале, впервые услышала она незнакомые слова «бандеры, бандеровцы». Впервые за последние дни или недели в ней проснулось журналистское любопытство, интерес к чему-то, кроме примитивных чувств – голода, холода, отчаяния. Радуясь этой вновь вспыхнувшей искре жизни, девушка спросила:
– Что это значит – бандеровцы? Кто это?
– Та чего там, – проворчал в глубине подвала кто-то из мужчин. – Бандеры, они и есть бандеры.
Отозвался другой голос, женский, с чуть заметной хрипотцой:
– Украинские националисты.
– Те, кто воюет с такими, как мы, – хмыкнул первый мужчина и выругался.
– А почему? Откуда такое слово? – полюбопытствовала Бианка.
Снова заговорила женщина; интонации ее и четкость речи невольно напомнили девушке университетских преподавателей. Бианке даже показалось, что женщина поправила очки на переносице:
– После Второй мировой войны так называли последователей Степана Бандеры, одного из лидеров украинского националистического движения. Потом это стало общим названием всех националистов, независимо от их национальности и отношения к самому Бандере. Сейчас же…
– Бандиты, в общем, – перебил третий голос и рявкнул со злостью: – Заткнулись бы вы! И так тошно…
Марфа, сидевшая рядом, тронула Бианку за рукав:
– Не зли людей, дочка. Им и так тяжко.
Бианка вздохнула и послушно умолкла.
Здесь услышала она впервые и то, как называют их охранников и тех, кто наверху, нацистами, нациками. Знавшая это слово только из курса истории, девушка не понимала вначале почему. Потом… потом поняла.
Еще Бианка заметила, что основными темами разговоров в подвале было обсуждение родни и воспоминания о мирной жизни. О войне не говорили совсем, о том, в каком они находятся положении и кто в этом виноват – тем более. Тех, что снаружи, как будто вообще не существовало.
Бианка пыталась было «качать права», как здесь говорили. Вызвала одного из верхних и сказала, что она журналистка из Венгрии. Охранник, пожилой дядька с длинными усами, худой, как щепка, покивал, потом позвал другого:
– Тхiр, йди-но сюди![4]
Подошёл другой, действительно чем-то похожий на хорька. Мелкие черты лица, плеч как будто вовсе нет. По возрасту, судя по морщинам, лет за пятьдесят.
– Не розумiю, шо вона гуторить[5], – сказал тощий.
– Чого треба, панянко?[6] – поинтересовался «хорёк». Бианка повторила ещё раз. – I шо менi з цим робити?[7]
– Как что? – удивилась Бианка. – Свяжитесь с посольством…
В ответ оба «козака» самым неприличным образом заржали, а потом хореобразный объяснил Бианке, что ему проще докричаться до сатаны с рогами, чем связаться с каким угодно посольством. Ради американца, канадца или «жида» (очевидно, имелся в виду гражданин Израиля) он, возможно, и трепыхнулся бы. А Венгрия даже не Франция какая-нибудь. После этого хорёк посоветовал Бианке «сидiти у пiдмурку i не нудiти» – «сидеть в подвале и не ныть». Вот пришлют подкрепление, отбросят «москалей» – тогда, мол, и подумаем.
Иногда Бианка слышала разговоры «охранников» – говорили они на галицком диалекте, но его девушка понимала даже лучше, чем украинский и русский. Те чаще всего обсуждали несколько тем: то, что их бросили здесь гнить, то, что всего мало боеприпасов, еды… и не пограбишь никого, всё уже растащили. Обсуждали свои перспективы: молодые верили, что в войну вот-вот вступит НАТО и «дасть москалям перцю». Кто постарше о руководстве Украины и натовских «союзниках» отзывались нелестно:
– Хотели бы помочь, помогли бы. Кишка тонка у них с Россией бодаться. Вон в Мариуполе генерала и адмирала прос… али под «Азовсталью». Они на своих плевали, станут ли за наших бодаться?
– Русские же бодаются за своих сепаров! – возражали молодые оптимисты.
– Так-то русские, – отвечали им пожилые скептики.
Бианку поражало, что многие из «украинцев» говорили между собой на чистом русском или на суржике, где русских слов было больше, чем украинских. Поражало обилие мата. Поражало то, что иногда боевики обсуждали между собой военные преступления так, будто в этом не было вообще ничего предосудительного. Грабёж, мародёрство, пытки и убийство пленных, казалось, вообще не воспринимались ими как что-то запретное! Мало-помалу Бианка начала понимать, за что местные между собой сравнивают ВСУ с нацистами.