Война глазами детей

Ульянке на вид лет восемь, вряд ли больше. Худенькая, и росточком совсем невысока. Трогательные крупные веснушки щедро рассыпаны по всему лицу. Волосы светлые-светлые, какие бывают только у детей, – цвета сливочного масла. И глаза тоже светлые, голубые, как незабудки. Вот только совсем не детские они, эти глаза, а… Даже не знаю, с чем сравнить. Как на иконах у Богоматери.

– Сильно по вашему селу нацики били? – спрашиваю.

– Ну… так, – девочка пожимает плечами и объясняет со знанием дела:

– Чем тяжелым – редко, все больше минометами. Ну и танки да БМП иногда подъезжали пострелять. Хотя чего говорить, вы ж сами все видите. Крайние хаты уже и не починишь, заново отстраивать только. И ферму разбили, и МТС. Она старая уже была, но работала, а эти…

Остановившись возле обросшего по весне «лесовика», Ульянка трогает пушистых котиков и, кажется, не замечает, что улыбается. Осторожно отламывает несколько веточек – ну да, как же в Вербное воскресенье без вербы? И гладит корявый ствол словно благодарит.

– Ее еще в шестнадцатом срубило. Осколком. Она же верба, не дуб, много ли ей надо? Осколок от мины был, от стодвадцатимиллиметровой. Но ничего! Видите – уже обросла, вон сколько новых побегов. Лет через десять-пятнадцать опять будет высокая да кудрявая. И вон, видите, по берегу новая поросль идет? Это от ее корней. Так что ничего у них не получится. Так и бабуля говорит. А уж она-то знает!

Ульянка вдруг опять улыбается – теперь широко, вольно, радостно. И я даже спросить ничего не успеваю – тряхнув головой, девочка, все так же улыбаясь, продолжает:

– Эта верба – она же не просто так. Она после той войны тоже из пенька выросла. Ту, что до нее была, тоже осколком срубило. Бабуля это хорошо помнит.

– А у тебя… – мне хочется спросить, есть ли у Ульянки кто-то, кроме бабушки. Но страшно сделать больно, напомнив о потерях.

Но Ульянка понимает и без слов и заверяет в ответ:

– Та ни! Вы не думайте! Папка нациков бьет, он в ополчении уже давно, а мама в госпитале. То есть, служит в госпитале, она старшая санитарка! – в голосе девочки звучит гордость. – А я с бабулей. Она старенькая, ей трудно…

– Но многие уехали, – тут же опасно!

– Я с бабулей, – упрямо повторяет Ульянка. – Она сказала, всю жизнь тут прожила, ни одна фашистская гадина ее из дома не выгонит. Вообще-то она мне не бабушка, а прабабушка. Но я ее просто бабулей называю. Ее тоже Ульяной зовут. Сейчас она старенькая уже, но раньше учительницей была, поверите ли – целых пятьдесят три года в школе проработала! Все наше село у нее училось. Я, когда вырасту, тоже обязательно учительницей стану, как бабуля. Мы с ней похожи ужас как. Вот я сейчас вам кое-чего расскажу про нее, хотите?

Я, разумеется, соглашаюсь, и девочка начинает:

– Когда та война началась, бабуля вроде меня была. Нет, даже меньше, лет пять ей было. А тут – немцы. Пришли, позанимали дома, что получше. Бабулин дом был маленький, к ним никто не поселился. Только они ж, немцы, по дворам ходили, отбирали все – и еду, и просто так, что понравится. Потом-то даже дети, как их завидят, сразу прятались, мало ли чего этим фашистам в башку взбредет. А сперва… У бабулиной семьи погреб был, не в доме, а рядом. Так один туда залез и давай варенье прямо из банки трескать. И еще бутылка у него с собой была – ну уж точно не с водой. Понимаете?

Я киваю.

– А бабушка маленькая была, но бойкая, – продолжает Ульянка. – Подошла она к погребу и говорит этому фашисту: «Дядя, а чего это вы наше варенье без спросу едите?»

Я осознаю, что, раз родилась Ульянка, значит, уцелела тогда ее прабабушка. Но все равно по спине бежит холодок. Мне, взрослому, страшно от этой картинки: пятилетняя девочка и здоровенный немец, к тому же изрядно накачанный шнапсом. Ульянка рассказывает, а я словно наяву вижу все произошедшее много лет назад, – перед глазами точно эпизод из фильма.

Я вижу похожую на Ульянку белобрысенькую конопатую девчонку, стоящую, возмущенно уперев руки в боки, перед открытой дверью погреба. Вижу перемазанного вареньем уже изрядно поддатого бугая в нацистской форме. Он немного понимает и говорит по-русски, и потому ржёт: «Йест диз эст фё зольдатен ауф вермахт. Ферштейн, кинд? Во ист дайн фатер, отец?»

Малышка слышит слово «отец» и гордо заявляет: «А мой папка бьет фашистов!»

Немца от этих слов аж корежит всего, прям как черта от святой воды. Он роняет ополовиненную банку, шарит по поясу, ища кобуру, и рычит: «Ферфлюхтен кляйне хунд! Р-русиш-ш ш-швайне!»

То, что ее обозвали русской свиньей, девочка, конечно, не понимает, но сразу догадывается, что страшный, орущий жутким голосом дядька, хочет ее убить. Она пугается, бросается прочь. Фашист бежит за ней, стреляет, толком не целясь, но спотыкается и падает. Девочка со страху тоже падает и замирает, как мертвая. Понявшись, немец подходит, пинает ее ногой, решает, что застрелил «русиш швайне», и уходит со двора. А из избы выбегает мать, хватает ребенка и поскорее утаскивает в дом.

– Мама-то бабулина так напужалась, что спрятала бабулю и всем соседям сказала: Улюшку, мол, немец убил, – заканчивает свою историю Ульянка. – Так и стереглись, пока фашисты из деревни не ушли. А бабуля, как первый раз из дому нос высунула, сразу увидала, что на вербе-то убитой крохотный отросточек появился…

Я тоже глажу вербу, уже дважды убитую – и дважды воскресшую. И, когда мы уже идем к Ульянкиной хате, где ждет Ульяна-старшая – прабабушка – оглядываюсь. Пышная серебристая шевелюра лесовика чуть колеблется в такт наплывающему издали перезвону.

Вербное воскресение.

Уля тоже оглядывается, улыбаясь слегка. И продолжает рассказывать:

– Когда опять фашисты пришли – не тогда, а сейчас уже, – наше село в «серой» зоне оказалось. А я в соседнее бегала, к тете Вале. Она в Горловку ездила, полсела ей заказывали. Много-то не привезешь, но лекарства-то нужны – без них бабуле никуда. Старенькая она уже…

– И ты не боялась? Под обстрелами-то?

– Ну, как вам сказать… Стереглась, конечно, не ровен час под снаряд попадешь. Но быстро как-то… привыкла. Надо – собралась и пошла. Соседи говорили, что нацики в «серую» зону зашли, как раз в тетивалино село. Но я их сначала не видала, забрала все – и домой. Смотрю – идут двое. Знаков на них никаких, а нацики ведь вечно всякой пакостью себя украшают, свастиками там, молниями, черепами. А эти – нет. Еще и переговариваются по-русски. Ну я и подумала, что это наши.

Один мне: «Местная?»

«Не, – отвечаю, – из соседнего села, бабуля у меня там старенькая». Вот, знаете, я ж правда и подумать не подумала, что они… – Ульянка брезгливо морщится, встряхивает головой, словно отбрасывая что-то, и продолжает:

– А тот и спрашивает: «А родители где?» Ну я ему и сказала все, как есть: «Мама в госпитале работает, папка фашистов бьет».

Божечки, вы бы только видели, как его перекосило! Вот было лицо человеческое и вдруг – харя непоймикакая, вот как в церквах ад рисуют. Там у чертей рожи жуткие, и у него такая вдруг стала. Глаза чуть не на лоб выскочили, перекривился весь, ощерился, как собака: «Ах ты сучка сепарская!»

– Ой, простите, – Ульянка заливается краской. – Я ж вообще-то никогда не ругаюсь. Но это он меня так обозвал. И еще много как, и того похуже. А я, пока он ругался, подхватилась – и бежать! Ног не чую, бегу, а сама молюсь: «Только не споткнуться, только бы не споткнуться!» А он… Он мне вслед стрелять начал. Слава Богу, не очередью, одиночными. Очередью он бы меня точно убил, а так обошлось. Я ведь петляла – ну чисто заяц. Добежала до околицы нашей, а там впадинка, в ней ривчак, ну, ручеек, под дорогу для него труба уложена. Я вниз чуть не кубарем скатилась – и в эту трубу. Трубы-то с дороги и не видать, все вербой заросло, густенько так. Вот упихалась я в эту трубу и сижу тихохонько-тихохонько. Слышу сверху голоса: это они, ну, нацики, подошли и гутарят чего-то. Мне не слыхать, но, наверное, дивились, куда я подевалась. Потом пальнули пару раз по зарослям, да и ушли вроде, голосов стало не слышно…