Жить. Любить. Верить
- -
- 100%
- +
Голос был негромкий, но глубокий. Мягкий. Бархатный даже. Как старая плюшевая скатерть на придвинутом к кухонной стене круглом столе. Кажется, она была зеленая. Или синяя? Нет, все-таки зеленая. У стола имелись четыре мощных, почти как у слона, ноги, растущих из толстенного верхнего обруча, на который опиралась столешница. Примерно на середине высоты ноги еще зачем-то соединялись крестовиной, не такой мощной, как они сами, но ему хватало. Он забирался под стол и сидел там, как в палатке, в загадочном и уютном зеленоватом сумраке. Да, точно – зеленая была скатерть.
– Правильно, получается, рискнул…
Второй голос совсем не напоминал бархат. Тоже тихий, он как будто немного скрежетал. Как древние ходики, что висели над тем самым столом-палаткой. Почему-то тикали они совсем неслышно, только механизм скрежетал тихонько.
Бабушкина подруга, которой принадлежали и скатерть, и стол, и ходики над ним, совсем не возражала, что он прячется в зеленом сумраке. И когда бабушка делала ему замечание, чтобы не баловался, останавливала, объясняла без тени улыбки:
– Он не балуется. Он разведчик, в засаде сидит.
Разведчик… Засада…
Слова отзывались почему-то не плюшевым уютным теплом, а как будто болью. Опасностью.
– Да справились бы, не в первый же раз…
Бархатный голос успокаивал самим своим звучанием: тс-с-с, никакой опасности нет. И боль тоже прогонял. Да и была ли она, та боль? Вроде нет. Только пятку почесать хотелось.
Бабушкину подругу звали баба Галя. Или Валя? Или даже Ляля? А бабушку… Черт, не мог же он забыть, как звали бабушку?! Отца звали… Погоди, но как же это? Разве можно помнить круглый стол под зеленой скатертью и хриплые ходики над ним – и не помнить… никого…
Тихие голоса успокаивали. Надо начать сначала. Меня зовут…
Но вместо имени, вместо привычного звука – или хоть пылающих букв на изнанке сомкнутых век – голову заполнял теплый зеленоватый сумрак.
– Даже позывной неизвестен? – спросил вдруг тот, что скрежетал.
– Ты не помнишь, что творилось? Так-то при каждом документы, а у этого – ничего. Ну или отбросили куда-то. Но в это я не верю, перегруз не перегруз, на приеме работают четко. Сразу – на стол, бумаги – потом. А бумаг-то и нет.
– Одежду проверили? – тихо проскрежетали «ходики».
– Обижаешь. Все проверили, нет документов.
– А на месте? Ну из какого эвакогоспиталя поступил? Там, может, какие бумаги найдутся?
– Знать бы, откуда поступил. Везли-то с нескольких направлений, сам помнишь. Так что по нулям. Даже не помнят, кто его привез.
– Может…
– Да где теперь… – перебил бархатный голос. – И не лети, как на пожар…
Пожар. При чем тут пожар?
Долго-долго крокодил море синее тушил…
Море, чайки и дельфины нам показывают спины…
Дельфин!
Точно – дельфин!
Старший сержант Виктор Полуднев, позывной «Дельфин»!
А баба Галя – это вовсе не подруга бабушкина, это сама бабушка! А подругу звали баба Аля.
Но главное – он сам. Проговорил мысленно еще раз десять, не полагаясь на память, которая норовит фокусы выкидывать: Виктор Полуднев, старший сержант штурмовой батальонной группы, позывной «Дельфин».
Глупая песенка про дельфина и русалку, которую и не помнит уже никто. Мама Ольгина дочку русалкой дразнила, потому что волосы волной переливаются. А Ольга смеялась: «И ничего не русалка, у них хвост, да еще и весь в чешуе, фу, а у меня? Лучшие ноги на курсе!» Ноги… Ноги у нее – отвал башки, только глянешь – в глазах темнеет и жарко становится.
Ноги…
Борецкий тогда гадость какую-то про ноги сказал. Виктора после учебки на день домой отпустили – повезло, как мало кому. А этот приперся: одолжи, говорит, электросамокат. Смешно: богатенький, упакованный по самое не могу мальчик одалживается у Витьки, который на его фоне практически нищий. И стоит этот богатенький, и канючит. Вроде как когда-то не купил, тачка крутая, а если приспичит, вон они, самокаты, на всех углах торчат. Прокатные. Но ему прокатные не годятся, ему срочно в Верхний Ларс надо, там на машине никак не проскочишь, а на электросамокате – вполне можно. Что за Верхний Ларс, Виктор не вникал, не до того ему было, он и за новостями-то не следил, только радовался своему невероятному везению – можно с Ольгой повидаться! А на Борецкого злился: чего приперся? Времени в обрез. Тот, правда, тоже скулил, что времени в обрез и денег тоже, отец его спонсировать перестал, а ему вынь да положь самокат, без которого в Верхнем Ларсе хана.
Нет, про мобилизацию Виктор знал, конечно, но ему, добровольцу, вся эта паника была до одного места, а Борецкий реально трясся. Хотя какая ему повестка, смешно, ей-богу! Но он реально на измене был. Виктор слушал Генкины жалобы и злился все сильнее: время стремительно утекало, и на повидаться с Ольгой оставалось все меньше и меньше.
Ну и выгнал. Не самоката было жалко – противно стало. Бьющийся в панике Борецкий, почему-то уверенный, что главное – свалить, добраться до Тбилиси… Ждут его там. Да черт бы с ним, с его страхами и жалобами, но этот слизняк украл у Виктора не меньше часа! Еще и взбесился, что самокат не получит. Чтоб тебе, сказал, как плюнул, на твоей войне ноги оторвало! Тьфу, гнида, зачем только вспомнился.
С Ольгой повидаться все-таки удалось. И даже не только повидаться. Глаза у нее были на мокром месте, но она делала вид, что все в порядке. Не хотела Виктора расстраивать. Только и сказала:
– Ты только вернись. Пожалуйста.
Вернись… Он улыбнулся. Может, после госпиталя и отпуск дадут. Наверняка дадут. Хотя бы короткий, Ольгу обнять, прижать… Ох. И назад. К ребятам. Каждый на счету. А он, оказалось, никакой не ботаник никчемный, никакая не архивная крыса, а вполне приличная боевая единица… Он так Ольге и скажет…
Из забытья его выдернула прохлада. Кто-то мягко обтирал щеки, лоб, виски.
– Пятка… правая… – прошептал он.
– Очнулся, сынок? Вот и хорошо… – голос журчал мягко, но совсем не так густо, как тот, бархатный.
Едва приоткрыв глаза, он сразу зажмурился: так больно ударил в них свет. И сказать ничего не успел, голос зажурчал еще ласковее:
– Сейчас, сейчас пригашу…Вот, давай, милый…
Глаза он приоткрывал совсем медленно, осторожно, но никакого ужасного света больше не было, вокруг клубился приятный полусумрак. Он скрадывал детали, и только лицо – круглое, милое, как у бабушки – словно висело над Виктором.
– Пятка… чешется… очень…
– Ох ты, господи, сейчас Илье Сергеичу… – и лицо исчезло.
Убежала эта ласковая, с добрыми руками и журчащим голосом.
Почему вдруг убежала? Как будто испугалась. Смешно. Виктор еще пошевелиться толком не может, кого он может напугать? Почему она испугалась? Илья Сергеич – это, наверно, один из тех голосов. Тот, который говорил «привезли – и на стол». На стол…
Когда он зажмурился из-за слишком яркого света, «бабушка» сразу свет убавила, а когда он про пятку сказал, почему-то испугалась.
– Пятка чешется очень, – снова пожаловался он, услыхав над собой тот бархатный голос, который за что-то его хвалил.
– Пятка? Это бывает… пройдет… Сейчас еще немножко обезболим, а потом и пройдет…
Кажется, тот, как его, Илья Сергеевич, ушел. Почему? Он же врач, он должен объяснить?
Он исхитрился приподнять голову. Собственное тело под простыней с этого ракурса казалось странно коротким. Он дернулся, пытаясь если не встать, то хотя бы сесть, но – не получилось.
В голове плескалась тягучая пакостная муть. Наверное, это от лекарств, которыми бархатный обещал его обезболить. Только пятка все равно чесалась. И рука болела, из нее торчала какая-то трубка. Или не из руки?
Надо встать.
Да, точно. Муть в голове – просто от долгого лежания и лекарств. Если встать, в голове прояснится.
Подушка от его усилий куда-то поехала и, кажется, свалилась на пол – черт с ней, с подушкой! И с кроватью, и с белыми стенами, и даже этого, с бархатным голосом, – к черту!
Главное – встать, с остальным он потом разберется.
Он опять дернулся, потянулся, согнулся неловко – вот, сейчас, еще немного…
Локоть прострелило острой, отвратительной болью: так бывает, когда врубишься неудачно об угол. Что-то загремело, а белый потолок уехал куда-то ввысь.
Медсестра примчалась мгновенно. Влетела в палату и тут же ринулась обратно в коридор, что-то неразборчивое крича.
Звала кого-то.
Еще через минуту на ее зов явился угрюмый седой мужик с кривым шрамом на месте левого глаза. Вдвоем они сноровисто подняли Виктора, уложили на кровать, с которой Виктор, силясь встать, рухнул…
Он не возражал, даже не спрашивал ничего.
Потому что за те краткие мгновения он увидел.
Точнее – не увидел.
Ноги.
Обе. Обе, мать их, ноги.
Глава 3
Ближний
– Погоди, я тебе ссылку кину, там все наглядно…
После яркого, пестрого буйства Дня знаний и первых звонков осень словно зависла – приступать к погодным катаклизмам или и так неплохо? Лето же, сдав, казалось бы, календарное дежурство, приняло на посошок и словно задремало. Тепло, ясно, сухо, пусть люди еще немного покайфуют.
Те, однако, природных благостей будто и не замечали. Ладно бы еще в метро, но и в парках, и на террасах еще по-летнему открытых кафе пялились в смартфоны, торопливо листая ленту, жадно изучая картинки, похожие на военные карты. Точнее, похожие на карты, как их представляет себе человек, от военного дела предельно далекий. Собственно, и рисовали их блогеры, поголовно объявившие себя военкорами, хотя к военному делу имели отношение примерно никакое.
Если бы Костя это видел и слышал, хмыкнул бы почти брезгливо: «Какое счастье, что до этой вакханалии Борис Полевой не дожил». «Повесть о настоящем человеке» не с неба ведь свалилась, Полевой всю Отечественную был как раз военкором. И Шолохов. И Александр Твардовский. И Илья Эренбург. И Симонов не в тихом кабинете выдумал «С лейкой и с блокнотом, а то и с пулеметом», строки, ставшие гимном профессии. Так и называется – «Песенка военного корреспондента».
Для блогеров же слово «военкор» было всего лишь словом, позволяющим влиться в волну хайпа – ну и подняться на ней. Выйти в топ популярности. А популярность нынче неплохо монетизируется. Как сказал как-то один из новоявленных «властителей дум», глумливо ухмыляясь в камеру: «Домик сам себя не построит». Вот и разгоняют волну, высасывая «новости» из пальца или, в крайнем случае, пользуясь услугами «агентства ОБС (одна баба сказала)». Вранье? Да ладно вам, ошиблись, но вот сегодня-то будет самая расправдашная, самая обжигающая правда – только на нашем канале, спешите!
Обывателю мало сухих сводок Министерства обороны, обывателю надо, чтоб поярче, погромче, чтоб адреналин хлестал и чувство сопричастности росло. Как же тут без карт со стрелочками? И ничего, что блогеры не только в военном деле, но и в картографии не очень понимают, и карты у них получаются кривенькие, корявенькие, масштаб – и тот как будто необязателен. Так что читатели периодически впадали в недоумение: красивые стрелки каждый день менялись, двигались вперед, а в новостях повторялись названия одних и тех же сел и городов, за которые шли бои.
Но задумываться над этим мало кто задумывался. Адреналин так здорово туманит голову, а стрелочки такие красивые, такие убедительные!
Красные – значит, наши, синие – вражеские. А синие дуги, ощетинившиеся короткими растопыренными шипами, – это вражеские укрепы. Или наши, если дуги с шипами не синие, а красные. И все понятно же! Глядит обыватель на стрелочку – и представляет танковую лаву, за которой движется пехота. А дуга восстает из экрана смартфона в виде траншеи с бруствером – длиннющей, от одного города или села до другого.
Очень наглядно. И не имеет никакого отношения к реальности.
Траншея с бруствером от города до города? Ну-ну. С точки зрения оборонительной – штука более-менее бессмысленная. Сотню лет назад, во времена Первой мировой? Да, пожалуй. Но сегодня? Ее арта размолотит вмиг, не говоря уж о танках, дронах или тем паче самолетах. Так что никакая линия укреплений не сплошная, она прерывистая – противники занимают господствующие высоты или иные важные или удобные точки, так, чтобы пространство между соседними укрепами перекрывалось их огневыми возможностями.
И уж точно никто не ходит в атаку по всему фронту. И такие наглядные, такие убедительные стрелочки наступления – это не непрерывный поток людей и техники, это мешанина из атакующих, контратакующих, это распыленная по местности масса техники и людей, выбирающая лучший путь движения, чтобы не попасть под удар вражеской арты, не въехать на минное поле или в непролазную грязь, пересечь речушку вброд, а не там, где надо наводить мост…
Сержант Константин Найденов всего этого не видел. Ни кликбейтных заголовков, ни ярких стрелочек. Не до того ему было. Он был одной из тех точек, из которых и складываются чертовы стрелочки и сухие сводки «за истекшие сутки нашими подразделениями…». И у него, как у любой из десятков тысяч точек, была своя задача.
– Таким, как я, тут самое место, – сказал он на днях новенькому с позывным Дельфин. – У вас, ребята, есть семьи – у кого-то уже и жены, и дети, а то и внуки, у кого-то только родители. Ну или по крайней мере были, – добавил он, заметив, что Дельфин, которого звали Вик, чуть помрачнел. – А я один с самого начала. Убьют – никто и не вздрогнет. Один на белом свете, как перст.
Говорил он – неожиданно для детдомовца – на очень правильном, книжном языке. Вик, хотя и не особо жаловал модный сленг, не сказать чтобы вовсе им брезговал, слетали с его губ и «хайп», и «кринж», и прочая «жесть». А Костя изъяснялся так, словно на эту войну пришел с той, где воевали еще деды, а то и откуда подале – из лесов Восточной Пруссии или с сопок Маньчжурии. И с Виком-то, при всегдашней своей угрюмости и молчаливости, почуял родственность, едва тот объявился в располаге, – как раз на почве интереса к истории.
– У себя в школе, – Костя упорно именовал свой детдом школой, – я в библиотеке все военно-исторические книги перечитал. Потом, как Интернет провели, так в электронных просиживал, когда была возможность.
С Виком они были почти ровесники, но Костя казался куда старше. Детдомовские взрослеют рано. Да, не девяностые, когда детдома были переполнены, а по улицам бродили стайки беспризорников, занимая на ночлег заброшки и жестоко воюя с конкурентами за укрытия поприличнее. Сегодня, по сравнению с теми временами, таких почти что и нет. Однако «почти» не равно «совсем». Как ни старайся, и брошенные дети, и просто никому не нужные сироты были и будут всегда. Но оттого, что неблагополучная, как это именуют социологи, группа ныне уменьшилась кратно, даже на порядки, приближаясь к «проценту погрешности», от этого никак не легче. Хотя бы потому, что детдом – не семья. Не то чтобы в Костином детдоме царили какие-то прямо волчьи порядки, чтобы кто-то кого-то строил и гнобил – не больше, чем в любой обычной школе. И заботились, и даже ласковое слово, случалось, перепадало. И семьи попадаются такие, что в детдоме безопаснее. И все же, все же, все же…
Крепкий от природы, типичный уралец, сделавший уроки физкультуры второй, кроме военно-исторических книг, отдушиной, он и дрался неплохо – как почти любой детдомовец. Армия была выбором без выбора: рыба ведь не выбирала жить в воде. В учебке он почувствовал себя именно что рыбой, наконец попавшей в воду.
– Как у Давыдова – я рожден для службы царской, – сообщил он Вику. И даже улыбнулся, хотя вообще улыбался не чаще, чем солдаты в почетном карауле.
«Ты не отвлекайся на красивые сравнения и прочие воспоминания, ты карабкайся давай, – одернул он сам себя. – И гляди внимательней!»
Пригорков в донецкой степи столько, что именами наградили далеко не каждый, на картах многие обозначены лишь цифрами. Этот, к примеру – сто четыре и два – значит, над окрестностью он возвышается на сто четыре с копейками метра. Самое то для наблюдения.
Хотя разглядывать пока особенно нечего. Пригорок как пригорок, как будто и не война вокруг. Слева, справа, спереди, позади. Грохочут пушки, только и того, что дым багровый кругами не всходит к небесам. По левому флангу, забирая сильно к западу, чтобы обойти вражеский укреп, наступает родная Костина батальонно-тактическая группа. Через полчаса она уткнется в другой укреп и займет позиции за небольшой лесополосой. Сержанту Найденову о том пока неведомо.
По правому флангу соседняя БТГ, пытаясь обогнуть все тот же укреп уже с востока, уже вошла в небольшое сельцо – и ввязалась в бой с занимающим его батальоном теробороны. Оттуда доносится беспорядочная стрельба…
А здесь – тишь, гладь да божья благодать, даже птахи какие-то курлычут в небе. На юг небось собираются. Пусть летят – подальше от войны, целее будут. Даст бог, когда вернутся, стрелять уже перестанут.
Вершинка пригорочка оказывается как будто покореженной: рытвины, впадины, трещины – не то от обстрелов, не то природа так распорядилась. Вот и ладушки, вот и хорошо, есть где заныкаться, а то ведь не ровен час заметит кто снизу…
Ох, и правильно же он сюда забрался! Метрах в двухстах к востоку – еще высотка, за ней и сельцо виднеется, дымом затянутое. Дым – серый, желтый, коричневый, всякий – там и сям озаряется вспышками, всполохами, искрами. Бой там, в деревушечке с милым названием Панасова Пасика.
А вот на соседней высотке никакого дыма, никаких всполохов. Тишина. Но такая – настороженная. Потому что не просто высотка – огневая позиция ЗУ–23, с другого места не разглядишь, спрятались, а Косте хорошо видно. Не наша позиция, бандеровская. Что они здесь охраняют? Ага, вот и объект – в распадке между высотами бронегруппа. Не «Мертвая голова», конечно, ни по качеству вооружения, ни по количеству. Костя отмечает три старых Т–55 и столько же БМП–1: вместо ПТУР с нежным именем «Малютка» на башнях – по паре пулеметов за американскими щитами. Плюс пяток ган-траков, грузовиков с импровизированной броней, вооруженных по принципу «кто первый встал, тот лучше всех оделся». На бортах – сине-желтые отметины, но в целом техника не размалеванная, значит, регуляры, а не гопота из нацбатов или вуйки из тербатов.
Вроде и смешно, на первый взгляд – три старичка-танка, которые старше родителей того же Вика-Дельфина, три БМП – их ровесницы, да пятерка шушпанцеров, чем попало ощетинившихся. Над такими любят потешаться в Сети… вот только возьми ты такого сетевого вояку да поставь его в поле на пути такого вот «армадила» – вместо смеху обделается и заикаться начнет. Если выживет, конечно.
Потому что на вид-то техника неказистая, да стрелять и ездить вполне способная, так что смеяться над этим скоплением совсем не хочется.
Одно хорошо – машины стоят «холодные», значит, вот прям сейчас никуда не ринутся. Просто прячутся или ждут чего-то? Прятаться тут бессмысленно – значит, ждут. И чего же они ждут?
Да ясен-красен, ждут, что мы к этой самой Панасовой Пасике подкрепление бросим. Логично ждут. Оно, конечно, наши основные силы заняты попыткой обойти нациковский укреп, однако соседям нельзя же не помочь. А как помочь? Да с тыла на эту Пасику зайти.
Костя крутит головой. Рота ли пойдет на подмогу или как, но точно без тяжелой техники, на бэтээрах. Потому он и тут – разведать, как и что, чиста ли дорожка. Вот и разведал. Вот они, фраера, стоят в засаде, нарисовались, хрен сотрешь. И налетят наши прямо на них.
Потому что – и это хуже всего – уже выдвинулись. Наши-то.
Завернуть их еще можно – затем его на разведку и отправили, да только если подмогу завернуть, без поддержки останутся те, кто сейчас там, где дым и сполохи, кто выкуривает злых шершней с пасеки деда Панаса.
Кажется, был на той еще Украине такой телеведущий, вечернюю сказку вел. Вроде нашей «Спокойной ночи, малыши!». Интересно, у них сейчас на телевидении есть какая-то вечерняя сказка?
Лезут же в голову такие дурацкие мысли…
Ладно, пока пусть лезут. Усмехаясь мрачновато, Костя спускается ниже, к зарослям ивняка. Негустые заросли, даже, прямо сказать, редкие, но все ж не голый склон. Должно быть, тут где-то ручеек бежит. Или просто колодец-копанка. Что-то влажное, в общем. Холмы часто «набирают воду», прямо как верблюжьи горбы. Но и это тоже – так, мысли попутные, ни о чем.
Неважно, откуда тут взялся ивняк, главное, под его прикрытием можно поближе подобраться. С полсотни метров до вражеской засады осталось. Ближе не стоит, заметят – и накроется разведка медным тазом. Ничего, мы и отсюда неплохо все разглядим. Не только машины, но и солдат, меж ними расположившихся. Солнышко железки греет, внутри и упаришься, и задохнешься, вот и сидят снаружи. Но далеко от брони не отходят. Как только будет приказ – мигом технику оседлают, и вперед. А пока ловят минуты отдыха. Камуфляж на них не такой затасканый, как у прочих всучек, и вообще, похоже, натовская «цифра», однако по виду – точно не новобранцы. Обстрелянные, умелые. Видать, только с переформирования. Это плохо. И обученные, и отдохнувшие, не вымотанные. Один в сторонку отошел, зеркальце блестит – губы, что ли, красит? Тьфу… а, нет – бреется по сухарю, без пены.
Не о том ты, Костя, думаешь.
Разведку провел, дальше что?
Можно, конечно, двинуть назад и из безопасного места своим дать координаты. Но назад – это вверх по той же круче, что сюда спускался, потом дальше, в смысле назад, еще назад… или обойти холм по склону, но что так, что эдак – сколько времени это займет? А вдруг эти улизнуть успеют? Да то бы еще полбеды, а вот если они по нашим ударят? И ведь ударят, для того тут и засели. БТР для танка не противник, а мишень…
Думал он совсем недолго. Секунд несколько. Не о чем думать-то было. Без вариантов.
Засек личные координаты и вызвал своих:
– Сосна, я Дедуля, как слышно? – говорил он тихо, хотя те, внизу, вряд ли могли его услышать.
– Дедуля, я Сосна, – отозвалась рация. – Слышим вас хорошо, сообщите…
Продиктовав координаты, он добавил:
– В полусотне метров от меня к северо-северо-востоку – бронегруппа чертей. Одиннадцать голов с танками и БМП. Пока не на парах, но бить надо сразу, как поняли?
– Вас понял, – отвечал женский голос. Костя знал эту девочку, даже имя знал, простое и нынче редкое – Маша. И глаза что-то между серым и синим. В формальном «вас понял» звучала тревога.
Нет, она не сказала ему, что надо отходить. И он не ответил, что отойти не успеет. А, черт! Те, внизу, зашевелились, побросали свои дела и начали карабкаться на броню.
– Быстрее, – поторопил он. – Они начинают греть моторы. Бейте их!
Секундное промедление… рывок из-за прикрывающего куста… и стремительный бег вниз в сторону по склону.
Заметили. От неожиданности замешкались – на секунду, на две.
Пулемет застрекотал почти сразу. Еще через несколько секунд Костю «ловили» уже двое, стрекоча дуэтом. Ч-черт! Руку обожгло болью – пустое, бежать не мешает…
Оглушительный свист… и мгновенная, тоже оглушительная, ослепительная, беспощадная тьма…
* * *…сгоревшие, искореженные остовы бронетехники справа и слева… обгоревшие трупы бандеровцев… опущенные к земле стволы танков…
Сон? Съемки военного фильма?
И когда успела наступить ночь? Нет-нет, это не с глазами плохо и не контузия, это именно ночь, вон и звезды видны и луны кусочек, и облачко белое, очень заметное на почти черном небе.
Голова соображала не то чтобы плохо, она словно разучилась это делать. Наблюдательность – в учебке говорили, что он прирожденный разведчик, – никуда не делась, а вот собирать из разрозненных кусочков целостную картинку мозг как будто разучился. Но цепкий глаз – уже немало. Плюс звериные инстинкты – тоже из серии «прирожденный разведчик». Плюс намертво вбитые навыки. Так что пробирался Костя со всей осторожностью. Засаду размолотили знатно, но мало ли. Лучше перебдеть, чем не дойти. Пусть и не очень ясно, куда, собственно, он идет.
Плечо онемело, лицо и руки жгло, словно он в костер сунулся. И не только лицо и руки. И камуфляж уже не так чтобы камуфляж, драные почерневшие ошметки.
Чем наши накрыли бронегруппу? Явно не артой. Может, Тосочка поработала? Тоже вряд ли, после Тосочки от него самого только угольки бы остались, наверно, все-таки что-то обычное, фугасно-зажигательное.
Обрывки мыслей трепыхались, бессвязные и почерневшие, как остатки того, что несколько часов назад было хоть и потертым, но крепким и надежным камуфляжем. Боль – и от ожогов, и от простреленного плеча – тоже уплыла куда-то, отодвинулась. Осталось одно: брести, как черное привидение, неведомо куда. Опущенные стволы разбитых танков скрестились неким знаком: стой, дальше нельзя. Но больше идти было некуда, позади все полыхало, балка, где укропы прятали свою бронегруппу, превратилась в местный филиал геенны огненной.
Костя не знал, куда продвигается, – в принципе, он вообще не в состоянии был понять, что делает и зачем. Шел, припадая на правую ногу, куда глаза глядят.