Кто бы мог подумать

Оба от души рассмеялись.

– А как насчёт твоей семьи, Марибэ? Ты из самого Бильбао или из провинции?

– Я из Бильбао, столицы Бискайи – страны Басков. Я из басков в восьмом поколении, чем очень горжусь. А ты знаешь, что значит быть баском?

– Думаю, что да, – ответил Аркадий. – Я помню, что в Аргентине символом устойчивости была голова баска в берете, по которой били молотком, но она и не думала поддаваться.

Они снова расхохотались.

– Конечно, здесь речь идёт о «твердолобости», об упрямстве, – добавила Марибэ, смеясь. Аркадий кивнул.

– Пожалуйста, расскажи мне о себе, о своём народе, о своей семье. Кого ты оставила на своей родине, Марибэ?

– Всю свою семью. Мой отец умер, когда мне было всего четырнадцать лет. Но на родине у меня остались мать, три сестры и два брата. Я самая младшая.

– Ты самая младшая, а я самый старший. У меня есть брат и сестра. Они здесь, в Одессе. Мои родители работают в другом детском доме.

– Значит, они тоже говорят по-испански?

– Конечно. Мой отец врач, а мать бухгалтер.

– Да, это замечательно – быть с семьёй, – сказала Марибэ. – Мне очень повезло с моей. Знаешь, семья моего отца была довольно состоятельной. Но отец ушёл из жизни молодым. Ему посмертно полагалась часть семейных денег и имущества. Однако остальные братья взяли всё в свои руки и не очень-то стремились помочь моей матери, которая осталась с шестью детьми на руках и без средств. Так наша семья опустилась по социальной лестнице до уровня кустарей и рабочих. Нам пришлось жить очень скромно. Было не до оперы. Я даже не смогла стать врачом, как хотела. Я – простая медсестра.

– Так это же замечательно. Я очень уважаю твою профессию. Я вижу, что сёстры милосердия обычно обладают решительным характером наряду с человечностью и душевностью. Ведь вам достаётся самое сложное из профессии медика.

– Спасибо. Но мне также нравится искусство, нравится петь. И я с удовольствием познакомлюсь с оперой и с твоей тётей.

В другой раз они снова разговорились о своих семьях.

– Помню, нам с братом Рафой, так как мы были самыми младшими, мама запрещала возвращаться домой с танцев позднее девяти вечера. Если мы опаздывали, нас оставляли без ужина. Я не возражала, а вот мой брат очень переживал. На следующий день он просыпался голодным, как лев. Покончив с завтраком, он всё равно следовал на кухню с большим куском хлеба. Пока мама не замечала, он макал хлеб в масло на пустой сковороде и собирал по кругу всё оставшееся, подшучивая: «Лучше дать круг здесь, чем по Гран-Виа». Это главная улица Мадрида, – рассказывала Марибэ.

Аркадий украдкой взглянул на преобразившееся лицо девушки. Он заметил, что, хотя на её губах сияла искренняя улыбка, глаза отражали плохо скрываемую грусть. Сделав паузу, она продолжила почти шёпотом:

– На моей родине произошло и продолжает происходить много ужасных вещей. Например, тот страшный день в Гернике…

Голос девушки, казалось, совсем угас. Тогда Аркадий осторожно подбодрил ее:

– Расскажи мне, Марибэ, расскажи об этом. В официальной информации не было подробностей.

После некоторого молчания девушка начала:

– Я не видела этого своими глазами. Я была в Бильбао, когда это случилось. Я узнала об этом со слов моего брата Рафы, который находился совсем рядом с Герникой, в доме своего друга. Дом как бы нависал над городом в лесистой части горы. Они оба видели всё сверху. 26 апреля – день чёрный, как совесть нацистов. Но сомневаюсь, что у них вообще что-то от совести осталось. Друзьям чудом удалось выбраться из этого ада. Мой брат рассказал мне обо всём.

Марибэ сделала небольшую паузу.

– Мой брат и его друг Чечу остались в доме одни. Кажется, они только что закончили есть и вышли из кухни, чтобы понаблюдать за происходящим на городской площади. Надо ли говорить, как здорово смотреть на праздник сверху! Было воскресенье, людей полным-полно. Из окна дома мужчины внизу в своих чёрных беретах походили на булавки, воткнутые в землю. По словам брата, женщин было больше, чем мужчин. В основном это были жительницы пригородных деревень. Они шли с ярмарки со своими детьми – маленьких несли на руках, а старших вели рядом с собой. Где-то можно было увидеть, как люди ели, где-то – как танцевали. Везде слышались шутки и смех. Это был популярный фестиваль, как и многие другие, с музыкой и весельем. Я тоже раньше видела много таких праздников.

На лице Марибэ появилась лёгкая улыбка, но тут же исчезла. Она продолжала:

– Мало кто обратил внимание на одинокий самолёт, вдруг появившийся из-за гор. Он дал нескольких витков над городом и исчез в чистом небе. Мой брат видел его, но это не насторожило. Внезапно они услышали шум уже нескольких приближающихся самолётов. Вскоре они увидели рой самолетов, их было десять или больше. Рафа сказал, что это были немецкие «Мессершмитты». Сначала они низко пролетели над гулявшими. Многие подняли головы и равнодушно посмотрели на них. Другие продолжали следить за самолётами. Кто знает, что подумали тогда люди. Рафа, например, подумал, что это мог быть военный манёвр, попытка запугивания или какая-то другая причина. То, что произошло потом, нельзя было предугадать.

Девушка снова передохнула и продолжала:

– С ужасным рёвом, который инстинктивно заставлял закрыть уши, самолёты в мгновение ока перестроились и один за другим стали входить в пике. Внизу толпа выглядела испуганной. Мой брат говорил, что дети плакали, а женщины в смятении бежали, ища укрытия. Но в Гернике не было ни убежищ, ни противовоздушной обороны. Случилось то, чего никто не ожидал, о чём никто не мог даже подумать. Истребители начали стрелять в беззащитных людей. Представь себе. Люди бегут, а самолёты их преследуют. Женщин, детей, стариков… Всех без исключения. Мой брат сверху видел, как толпа стремительно редеет, а на землю оседают неподвижные фигуры. Казалось, что выживших уже не оставалось. Всё, что было слышно, так это адский рёв самолётов и не смолкающие очереди пулемётов. А наверху они вдвоём – мой брат и его друг Чечу, в обнимку плакали от страха и негодования.

Но тут новый низкий гул разорвал атмосферу. Это были бомбардировщики. Внизу уже никто никуда не бежал и даже не шевелился. А самолёты начали сбрасывать на центр города бомбы и зажигательные снаряды. В одно мгновение день сменился ночью, дым и огонь заполонили всё вокруг. Запах гари дошёл наверх, где, охваченные ужасом, стояли мой брат и Чечу. Оказалось потом, что это была атака примерно сорока самолётов немецкого легиона «Кондор». И продолжилась она около четырёх часов. Потом писали об этом как о первом нацистском эксперименте «тотальной войны». Он оставил почти две тысячи убитыми и около тысячи ранеными, а также разрушил почти все здания города. Представь себе, убито было три тысячи из семи тысяч человек, которые жили в Гернике до этой безумной бойни. А ещё через три дня город перешёл в руки фашистов, которые пытались обвинить во всем республиканцев. Они утверждали, что республиканцы подстроили всё так, чтобы сохранить за собой город. Бессовестные псы… Ты не можешь себе представить, как мне больно об этом вспоминать. Совершена была неслыханная подлость и бесчеловечность – первый случай применения авиации против невоенной цели, против беззащитных гражданских лиц. А знаешь, Герника ведь была не просто деревней, нет! Это был стратегический город в национальном и культурном смысле, город – символ баскской нации, где на протяжении веков стояло наше «дерево Герники», корни которого уходят в девятый век! Оно даже изображено на гербе провинции Бискайи. Это дерево символизирует права народа, справедливость и прогресс на основе мудрости и единства. В Гернике Франко совершил «крестовый поход» против самоопределения баскского народа, против свободы и прогресса людей по всей Испании.

Примечания