Корабль отплывает в полночь

Мы много разговаривали о нашей «работе». На самом же деле гораздо больше, чем было необходимо, мы тратили время на чтение журналов и детективных историй, на безделье и спиртное, на бесконечные интеллектуальные разговоры и споры.

Если же у нас и были какие-либо достоинства, так это верность друг другу, хотя вовсе не надо быть циником, чтобы признать, что мы отчаянно нуждались в аудитории, коей друг для друга и являлись. И все же искренность в наших отношениях была.

Короче говоря, как и большинство людей на нашей планете, где мысль еще только начинает просыпаться и осознавать свою многовековую слепоту и скованность различными путами и где только теперь люди сумели хоть краешком глаза увидеть, какое потрясающее будущее их ждет, мы были ужасно трусливы и поверхностны, тщеславны и претенциозны, ленивы и эгоистичны.

Если учесть, как глубоко завязли мы в этом болоте, влияние, которое оказала на нас Эллен, было совершенно неожиданным. Прошел только месяц со дня нашего знакомства с ней, а наше отношение к миру вдруг смягчилось, нас стали по-настоящему интересовать люди, а сами мы перестали их бояться, и к тому же мы начали заниматься настоящей творческой работой. Удивительные достоинства для никому не известной официантки?

И вовсе она не взяла нас в оборот и не показала нам пример – ничего в этом роде не было. Как раз наоборот. Мне кажется, за все время, что мы ее знали, Эллен не сказала и дюжины существенных вещей. Она скорее напоминала человека, ведущего телевизионные обсуждения литературных новинок; он никогда не высказывает своего мнения, зато очень умело заставляет других поделиться мыслями – этакая интеллектуальная повитуха.

Ну, например, Луи, Юджин и я заходили в студию к Эс, когда Эллен одевалась за ширмой или пила кофе после сеанса позирования. Мы тут же начинали что-нибудь обсуждать, а Эллен, еще одна тень в старой комнате с огромными потолками, задумчиво слушала нас. А потом начинала задавать свои необычные, почти несерьезные вопросы, каждый из которых, однако, почему-то раскрывал перед нами новые горизонты мысли. И каждый раз, когда в баре «Голубая луна», или под институтскими кленами, или, скажем, наблюдая, как плещется вода в заброшенных угольных ямах, мы заканчивали нашу дискуссию, то обязательно приходили к какому-то серьезному выводу. Прежде мы прекращали свои рассуждения, устало пожимая плечами или цинично понося мир, а то и просто напиваясь в барах, когда было совершенно непонятно, что же надо делать. Теперь же у нас почему-то всегда был план: факты надо было проверить, что-то надо было написать, обдумать или попробовать.

А кроме того – люди! Смогли бы мы так приблизиться к людям, если бы не Эллен? Без нее старина Гас так и остался бы для нас древним подслеповатым мойщиком посуды в ресторане Бенни. А благодаря Эллен он стал для нас тем, чем на самом деле и был, – романтической фигурой, человеком, избороздившим семь морей, охотившимся за золотом в Ориноко, имевшим в качестве носильщиков двадцать женщин из индейских племен – ведь мужчины были слишком ленивы и горды, чтобы наниматься в услужение. Этот человек гордо возглавлял свой отряд амазонок, осторожно неся на руках только что рожденное одной из женщин дитя, – ведь единственное, что мужчине дозволялось нести в руках без ущерба для своей репутации, – это маленький мальчик.

Даже Юджин немного смягчился в своем отношении к окружающему его миру. Я помню, когда два красавчика – водители грузовиков – попытались заигрывать с Эллен в «Голубой луне», Юджин моментально стиснул зубы, в глазах у него потемнело и он уже начал расправлять плечи, а я приготовился к скандалу. Но Эллен сказала словечко одним, другим, мягко рассмеялась и начала задавать свои вопросики. Через десять минут все успокоились, и наша четверка узнала о вещах, о которых мы раньше и представления не имели: о темных шоссе, двигателях и гордых мрачных водителях, темпераментом так похожих на Юджина. Но особенно заметно было влияние Эллен на личность каждого из нас в отдельности. Скульптуры Эс получили совсем иной размах. Она забыла про свои любимые манерные мелочи и стала использовать в работе старые разумные методы. Очень быстро у нее появился новый стиль: с одной стороны, классический, а с другой – устремленный в будущее. Сейчас Эс становится известной, и работы ее хороши, но то волшебство, которым был наполнен ее «Элленический период», безвозвратно куда-то исчезло. Это очарование еще живо в тех вещах, которые она сделала тогда, – особенно в изображениях обнаженной Эллен, в работах, пронизанных безмятежностью и целеустремленностью лучших произведений Древнего Египта. Впрочем, было в них что-то еще, что очень трудно объяснить словами. Когда у нас на глазах бесформенный комок глины, подчиняясь рукам Эс, превращался в изображение Эллен, мы чувствовали, что каким-то необъяснимым образом Эллен вдруг превращается в Эс, а Эс – в Эллен. Их отношения были такими прекрасно-уточненными, что даже Юджину не к чему было придраться и найти повод для ревности.

В то же самое время Луи оставил свои дурацкие философские развлечения и нашел для себя поле деятельности, к которому он стремился всю жизнь, – соединение семантики и интроспективной психологии, занимался приведением в систему хаотического внутреннего мира человека и его жизненного опыта. И хотя его нынешние рассуждения уже лишены той блестящей легкости, которая была характерна для них, когда Эллен была рядом, он все равно упрямо продолжает заниматься своими изысканиями, которые в конечном счете могут привести к возникновению большого количества новых слов не только в области психологии, но и в самом английском языке.

Юджин же тогда еще не созрел для творческой работы, но из просто одаренного студента превратился, к огромному удивлению преподавателей, в очень трудоспособного блестящего будущего ученого. И даже, несмотря на тучи, омрачающие сейчас его жизнь и репутацию, он сумел найти себе достойное занятие и принимает участие в разработке какого-то серьезного проекта в ядерной физике. Что касается меня, я действительно начал писать. Этим все сказано.

Иногда мы пытались рассуждать о том, в чем же заключается секрет влияния на нас Эллен, хотя тогда мы ни в коей мере не считали все наши достижения ее заслугой. У нас была своего рода теория о том, что Эллен являлась совершенно «естественной» личностью, «благородным дикарем» (из кухни), неким мостом в мир простой реальности. Эс как-то сказала, что вряд ли детство Эллен омрачали фрейдистские мотивы; не знаю, правда, что именно она имела в виду. Луи говорил о невероятной храбрости Эллен, а Юджин – о том, какой замечательный эффект может иметь красота.

Интересно, что в наших разговорах мы никогда не касались того странного, как бы наэлектризовавшего нас всех мгновения в первый вечер, когда мы познакомились с Эллен, того необъяснимого чувства, которое заставило нас всех оглянуться в дверях ресторана. В этом вопросе мы все хранили какое-то непонятное молчание. И ни один из нас не высказывал вслух уверенности, что все наши социальные и психоаналитические теории и гроша ломаного не стоили, когда дело касалось Эллен, и что она обладала такой силой чувства и ума (главным образом скрытой), которая делала ее совершенно не похожей ни на одного жителя нашей планеты, что она скорее походила на существо из другого, более разумного и прекрасного мира.

В этой уверенности нет ничего необычного, если уж честно. Каждый, кто влюблен, считает свою возлюбленную существом из другого мира. А теперь я, пожалуй, смогу объяснить вам секрет воздействия Эллен на меня (но не на остальных). Все было очень просто. Я любил Эллен, и я знал, что она любит меня. Вот и все.

Это случилось почти месяц спустя после нашей первой встречи. Мы организовали небольшую вечеринку у Эс. Поскольку машина была только у меня, мне поручили встретить Эллен, когда она закончит работу у Бенни. По дороге мы проезжали дом, с которым у меня были связаны неприятные воспоминания. В этом доме жила девушка, в которую я был когда-то безумно влюблен и которая меня отвергла. (Нет, чтоб быть честным до конца, это я ее отверг, хотя и очень любил, отверг из какой-то трагической трусости, и воспоминание об этом до сих пор жжет мне сердце.) Должно быть, Эллен поняла что-то по выражению моего лица, потому что мягко сказала:

– В чем дело, Ларри?

А когда я не ответил на вопрос, она спросила:

– Это связано с девушкой?

Ее сочувствие было таким искренним, что я сломался и рассказал ей эту историю, сидя в припаркованной темной машине напротив дома Эс. Я пережил все снова, весь свой позор от начала до конца. Закончив рассказывать, я поднял голову. Свет уличного фонаря создавал бледный ореол вокруг головы Эллен, а еще он падал на белый ангорский свитер. Верхняя часть ее лица была в тени, освещены были лишь губы и узкий, как у лисички, подбородок.

– Бедняжка, – сказала она, и через секунду мы уже целовались, а внутри у меня расцветало чувство бесконечного облегчения, силы и отваги.

Чуть позднее она сказала мне то, что даже в тот момент показалось мне очень разумным.

– Пусть все останется между нами, Ларри, – сказала она. – Давай никому ничего не скажем. Ни полслова, ни намека, ладно? – Она помолчала, а потом добавила немного грустно: – Боюсь, что им это не понравится. Надеюсь, когда-нибудь потом, но не сейчас.

Я знал, что она имеет в виду. Юджин, и Луи, и даже Эс были самыми обычными людьми и совершенно неразумными в проявлении своей ревности. Известие о том, что у нас с Эллен роман, бросило бы тень на нашу почти детскую дружбу. (Причем отношения Юджина и Эс нисколько не вредили нашей дружбе. Эс была довольно-таки сдержанной и неуклюжей девушкой, и мы с Луи редко завидовали бедному, вечно недовольному жизнью Юджину.)

Поэтому, когда мы с Эллен влетели в квартиру Эс и услышали, как все поносят Бенни за то, что он заставляет Эллен так много работать, мы радостно согласились с ними, обозвав его небритой бессердечной скотиной, и через некоторое время наша вечеринка была уже в полном разгаре, мы все смеялись и что-то горячо обсуждали. И никто не мог догадаться, что в отношениях нашей четверки появилось нечто новое и весьма приятное.

После этого вечера моя жизнь совершенно изменилась. У меня была девушка. Эллен была для меня (почему бы не произнести вслух банальность, если это правда) богиней, но еще и искренней почитательницей, она была моей рабыней и госпожой, моим вдохновением и утешением, моим спасительным убежищем – о, я мог бы написать целые трактаты о том, чем Эллен была для меня. Наверное, я буду всю жизнь посвящать ей свои книги.

Я мог бы заполнить целые страницы описанием одного лишь мгновения, проведенного с Эллен. Я мог бы умереть, предаваясь горестным воспоминаниям о наших чувствах. Луч солнца, запутавшийся в ее волосах. Стук ее каблучков по асфальту. И свет, которым она наполняла мою убогую комнату. Неземное выражение ее лица во сне.

И еще я понимал, что любовь Эллен оказывает огромное влияние на мой ум. Мои мысли как бы освободились от своих пут и устремились в огромный космос. Вот я рядом с Эллен, наши руки едва касаются в темноте, а лунный свет, пробивающийся сквозь пыльное окно, чуть серебрит ее волосы. И вдруг мое сознание уносится куда-то в необъятную высь, мечется, как насекомое с радужными крылышками, и передо мной открываются миллионы сияющих миров. Я преодолевал вдруг все страшные неприступные преграды, существовавшие в сознании человека с пещерных времен.

А иногда вселенная превращалась в сказочную паутину, которую плетет Время. Я, конечно же, не мог всего этого видеть, никто не смог бы увидеть и миллионной доли, будь у него в запасе даже целая вечность, – но каким-то образом я пережил самые невероятные ощущения в своей жизни, воспоминание о которых останется со мной навсегда.

Время от времени холодная красота этих мгновений становилась невыносимой, и меня вдруг пронизывал необъяснимый ужас. Тогда окружающая меня реальность превращалась в кошмар, и я бы нисколько не удивился, если б глаза Эллен вдруг засветились потусторонним светом, или ее волосы ожили и зашевелились наподобие змей, или если бы ее руки стали извиваться в неестественном танце, а прекрасная кожа ее лица вдруг исчезла, превратившись в нечто невозможно и необъяснимо отвратительное.

Потом это мгновенно проходило, и мои ощущения снова наполнялись очарованием, тем более сильным, чем страшнее был пережитый только что ужас.

Сознание мое снова дремлет, но я еще помню вкус внутренней свободы, которую дала мне любовь Эллен.

У вас может сложиться впечатление, что мы с Эллен проводили ужасно много времени наедине. Вовсе нет (как мы могли?) – мы же были членами нашей Компании. Но мы встречались достаточно часто. Эллен умела очень здорово все устроить. Ни у кого не возникало ни малейшего подозрения на наш счет.

Видит бог, мне никогда не хотелось признаться и рассказать Компании о нашей любви. Но я всегда вовремя вспоминал о предупреждении Эллен и понимал, что она совершенно права.

Давайте посмотрим правде в глаза. Мы все страшные собственники, к тому же страдающие огромным тщеславием. Как отдельные личности, мы нуждаемся во внимании. Мы делаем все, чтобы нами восхищались. Мы умираем или, наоборот, победоносно процветаем в зависимости от того, обожают нас или мы просто вызываем симпатию. Мы слишком многого требуем от тех, кого любим. Мы хотим, чтобы они всегда тешили наше самолюбие.

Примечания