Надежда

Глава 5: Трещина

«Интуиция — штука редкая. Моя сейчас орёт благим матом. Вопрос только: правду или панику?»

Сергей задумчиво смотрел вслед Максиму. Сославшись на «семейные обстоятельства», напарник умчался на своём видавшем виды внедорожнике с какой-то несвойственной ему поспешностью.

Сергей остался на улице, вдыхая прохладный вечерний воздух. Проспект Универсиады в этот час был особенно оживлён: сплошной поток машин, огни витрин, спешащие домой люди. Фонари ещё не зажглись, но город уже светился сам собой — неоном вывесок, дисплеями телефонов в руках прохожих, разноцветными гирляндами на летних верандах. Кто-то громко смеялся у входа в торговый центр, где-то играла уличная музыка — глупая, весёлая, совершенно не соответствовавшая его настроению. Запах бензина и жареных семечек смешался с тонким ароматом духов девушки, которая прошла мимо, даже не оглянувшись на хмурого мужчину. Сергей, засунув руки в карманы пошёл вдоль проспекта, не замечая, что движется против течения. Он крутил в голове одну мысль: что за секрет скрывает Максим?

Они проработали вместе полгода, и Сергей считал, что знает его. Мысли невольно вернулись к их первой встрече. Максим тогда вошёл в кабинет, расплывшись в ленивой улыбке, и протянул руку: «Максим. Будем работать вместе. Говорят, вы из Питера, крутой специалист. Не зазнаетесь?» Сергей усмехнулся и пожал протянутую руку. Что-то было в этом парне — открытое, живое, без казённой зашоренности.

Они сработались быстро. Сын потомственного оперативника, выросший в атмосфере полицейских будней, Максим выбрал лёгкий, смешливый фасад. Однако за этой маской скрывалась стальная ответственность, которая и подкупила Сергея. Максим оказался не только балагуром, но и чертовски проницательным оперативником. А главное — с ним было легко. Впервые за долгое время Сергей почувствовал, что может доверять напарнику полностью. И, кажется, Максим чувствовал то же самое.

Они перешли на дружеские отношения. Сергей доверял Максиму, как самому себе. И сейчас это доверие дало трещину. Но предательством тут не пахло. Скорее, какой-то личной тайной, слишком тяжёлой, чтобы делиться.

Сергей прошёлся по тротуару до небольшого супермаркета, взял кофе в автомате. Его интуиция, тот самый внутренний компас, что редко подводил, сейчас кричала. В этой таинственной истории была какая-то необъяснимая, но жесткая правда. Он и сам за последние полгода, копаясь в материалах, неоднократно натыкался на дела, которые не поддавались никакой логике. Тогда он списывал их на суеверия и тёмные времена. Но теперь, после показаний этого парня с биноклем, всё сложилось в жуткую, пусть и не до конца понятную, мозаику. А вот его напарник, обычно такой улыбчивый и жизнерадостный, сегодня вёл себя странно. Слишком категорично всё отрицал, слишком поспешно ретировался.

(2) Воспоминания Надежды. 1836 год. Раскаяние.

«Самое страшное поражение — это победа, цена которой — ты сам»

Деревня пылала. Все тринадцать изб полыхали, как гигантские факелы, подпирая клубами чёрного дыма низкое небо. Она стояла одна посреди этого ада, оцепеневшая, нечувствительная ни к жару, ни к ужасу. Крики и мольбы давно сменились зловещим гулом пламени.

На краю поля сбились в кучку немногие спасшиеся: старик с обгоревшей иконой, женщина с лицом, застывшим в немом крике, двое детей. Они молча стояли, их перепуганные взгляды бессмысленно блуждали по остаткам былой жизни, по пепелищу, где ещё час назад кипела жизнь. Они ещё не прочувствовали всей тяжести потери, но их взгляды, полные пустоты, медленно наполнялись пониманием.

И внезапно ярость, спровоцированная местью, злобой и болью, схлынула. Пустые испуганные лица вернули её к реальности. Осталась бездонная пустота. Словно мутная плёнка лопнула, и мир предстал в чудовищной обжигающей ясности. И сквозь неё медленно, неотвратимо поднималось осознание. Страшное, всесокрушающее. Что она натворила?! Вместе с запахом гари и палёной плоти в ноздри ударил запах её собственной погибели.

Образ любимого вспыхнул в памяти. Ради него? Это ли месть? Это море огня и смерти — это то, чего он хотел? Пустота заполнилась леденящим ужасом. Не перед расправой — перед бездной в собственной душе. Перед чудовищем, в которое она превратилась.

Она ощутила дрожь в коленях, тошнотворный ком в горле. Тело было каменным, голос отсутствовал.

Сквозь гробовую тишину, окутавшую её душу, пробился детский крик. Надя очнулась, словно от толчка. Плач доносился из-за груды дымящихся брёвен.

Она рванулась на звук, почти не чувствуя под собой ног. На земле, успев отползти от обжигающего жара, лежала женщина. Она прижимала к груди слабо шевелящийся свёрток, её собственное тело было страшно обожжено, кожа почернела и местами слезла, обнажая живое мясо. Было видно, что она чудом выбралась через узкое окно, чтобы спасти дитя, и теперь доживала последние минуты.

Надя рухнула на колени рядом с ней. Острая, пронзительная жалость смешалась с новым витком ужаса. «Чудовище... Дьявол...» — стучало в висках. Она впилась взглядом в лицо умирающей, стараясь запечатлеть каждый след боли — чтобы помнить. Чтобы никогда не забыть.

— Пощади... — прохрипела женщина, делая слабое движение в сторону свёртка. — Умоляю, спаси.

— Спасу, — голос Нади прозвучал глухо, но твёрдо. Она взяла на руки тёплый, испачканный сажей свёрток. — Сберегу. Клянусь.

Глава 6: Семейные тайны

«Лучший способ спрятать тайну — сделать её частью интерьера»

Максим гневно сжимал руль, мчась по проспекту. Маска скептика и балагура, которую он носил дольше, чем форму оперативника, сползла, обнажив холодную ярость. В такт гулу мотора в висках стучало одно имя: Елена. Черт бы тебя побрал, Елена.

Он прекрасно знал, кого видел тот парень. Знакомый до боли, до тошноты, ужасающий портрет. И только одна особа на сотни километров вокруг могла вот так, по-дурацки, «по-Еленски», устроить бойню и упустить свидетеля. Его «кузина». Вроде и старше его на целых два столетия, а ведёт себя как избалованный, смертельно опасный ребёнок.

Как, при её-то обострённых инстинктах, она могла его упустить? Это была вопиющая небрежность. Самоуверенность и безрассудство. И больше всего его бесило, что из-за выходки Лены снова будет страдать Надежда. Их семейный ангел-хранитель. Ей и так регулярно приходилось срываться с места, менять документы, придумывать новые легенды. Каждый раз, глядя на её вечно юное, но усталое от постоянных тревог лицо, Максим сопереживал этой стойкой женщине и испытывал вину.

Мысли невольно перескочили на саму Елену. Проклятая, невыносимая, прекрасная... Несмотря на все её чудовищные недостатки, он, кажется, был чересчур ею увлечён. Она будоражила его воображение. Или это было вожделение, обострённое знанием о её природе? Это чувство всегда казалось ему извращённым. Она знала его с пелёнок, была для него вечной старшей кузиной. И хотя время почти не властно над нею, ей было под двести, а ему — двадцать пять, пропасть между ними ощущалась не в годах, а в опыте, в самой сути.

Это понимание не мешало желать её с животной силой, что злило ещё больше. Всё изменилось, когда он закончил учёбу в университете, пройдя трансформацию из неуклюжего подростка в молодого мужчину. С тех пор их отношения стали натянутыми, хотя и сохранили нежную привязанность.

У неё никогда не было постоянного спутника — слишком велик был риск, что в минуту слабости голод возьмёт верх и уничтожит того, кто окажется рядом. Кроме того, она для этого была слишком ветрена. Поклонников она дразнила, но редко подпускала близко. Она флиртовала, сводила с ума, но редко доводила до постели — а если и доводила, то исчезала до рассвета, оставляя после себя лишь томную пустоту и чувство несбывшегося. А голод предпочитала утолять среди тех, чья жизнь, по её мнению, ничего не стоила. Это было её правилом, её единственной защитой от самой себя. Он старался об этом не думать.

Спустя тридцать минут он резко свернул с трассы, подъезжая к большому старому, но уютному дому, спрятанному в зелёной зоне по Матюшкинскому тракту. Место выбрала Надежда — такое чистое, светлое... Дом был двухэтажным, из светлого дерева, с большими окнами и ухоженным палисадником перед входом. Внутри царил продуманный до мелочей уют — в этом чувствовалась рука Надежды, которая профессионально занималась дизайном интерьера. Просторная гостиная встречала высокими потолками и массивным камином из тёмного камня, в котором мирно потрескивали дрова. Вдоль стен тянулись дубовые стеллажи, заставленные книгами — от старых изданий в кожаных переплётах до современных новинок. Два глубоких кресла с высокими спинками, обитые бархатом цвета воронова крыла, стояли по бокам от камина, приглашая к долгим беседам. Тяжёлые портьеры на окнах приглушали свет, создавая ощущение надёжного убежища от внешнего мира.

Здесь, рядом с Надеждой и Еленой, жили и его родители. Отец Максима, потомственный оперативник, как и все мужчины в их роду, был слишком привязан к Наде. Она его почти воспитала. Так было всегда. С тех пор как двести лет назад Надежда, тогда ещё молодая женщина, усыновила мальчика-сироту, чью мать она сама... погубила. Странно, что жгучая ненависть обернулась безудержной любовью к этому ребёнку. С тех пор все потомки того мальчика по мужской линии жили под её опекой. Она страдала, теряя своих «сыновей» и «внуков», пусть они и прожили долгую жизнь. Однажды она даже пыталась уйти, не чувствовать больше этой боли, но не смогла. Они были её семьёй. Её якорем.

Сам Максим снимал квартиру в Казани, рядом с работой в Приволжском районе. Но настоящий дом был здесь.

Он влетел в гостиную. Едва заметив его, рука Надежды, гладившая чёрную кошку, на мгновение застыла в воздухе. Воздух, ещё секунду назад наполненный привычным уютом, вдруг стал густым и колючим.

— Где она? — выдохнул Максим, сбрасывая куртку.

— Наверху, — спокойно ответила Надежда, и её взгляд сразу стал тревожным. — Что случилось, Макс?

— Случилось то, что наша милая Елена устроила цирк, и в него попал один безбилетник! — Он едва сдерживал ярость, выкладывая всё: дикий рассказ свидетеля, свою версию, свою злость на её небрежность. — Он был на крыше, Надя. С биноклем. Видел её… И теперь мой начальник, Сергей, можно сказать, верит ему на слово! Он уже копает в архивах и нашёл какие-то старые показания.

Лицо Надежды побелело, как мел.

— Что он нашёл? — её голос прозвучал едва слышно.

— Пока лишь расплывчатые детали. Но он засомневался, что это просто маньяк или зверь, как думали раньше. А это уже проблема.

В этот момент на лестнице появилась сама виновница переполоха. Её чёрные, как смоль, волосы были растрёпаны, а в глазах светилось дерзкое любопытство.

— Ой, кто это тут так шумит? Максик, а я тебя ждала. Соскучилась.

— Замолчи! — рявкнул он, подступая к ней. — Ты понимаешь, что натворила? — Он с силой сжал кулаки. — Артистка! Это дело попало в наш отдел! Сергей по-настоящему заинтересовался.

Елена лишь усмехнулась, скользнув взглядом по его напряжённому лицу.

— Успокойся. Один очевидец — не проблема. Ты же наш главный оперативник, всё утрясёшь.

Надежда подошла к ним, и в её движении была невероятная сила, заставляющая смолкнуть обоих.

— Хватит. — Она не повышала голос, но в нём словно звенела сталь. — Елена, твоя безответственность переходит все границы. Максим прав. Мы все в опасности, пока жив этот свидетель. Игрушки закончились. Максим, я сама навещу его.

Максима почти сразу же отпустила ярость, сменившись облегчением. Надежда стирала память и не таким — найдёт способ и на этот раз. Правда, он знал, как она не любила «эту свою работу». Слишком тонко, слишком близко к краю. Легко ошибиться, и нанести человеку непоправимый вред.

Максим нервно переминался с ноги на ногу, избегая её взгляда.

— Надя… С ним… не всё так просто.

Она недоумённо пожала плечами и кивнула, побуждая его продолжать.

— Он… задаёт правильные вопросы. Слишком правильные. Он склонен верить тому парню. И он умён, Надя. Интуиция у него звериная. Его не проведёшь.

Тишина стала звонкой. Надежда невольно прижала пальцы к губам. Даже Елена перестала мурлыкать, её кошачья расслабленность сменилась звериной собранностью.

— Мне едва удалось сохранить невозмутимое лицо. Уж очень он проницателен, буквально читает между строк.

— Откуда он такой? — спросила Надя, теребя своё ожерелье.

— Из Питера. Перевёлся сюда полгода назад, сразу после гибели отца. — Максим понизил голос. — Представляешь, сердце было вырвано. Дело до сих пор не раскрыто. Понимаешь теперь, Сергей лично заинтересован в этом деле — он ищет убийцу.

— Ясно. — Надежда отстранённо провела ладонью по пледу. — Проблема на горизонте. И каков он, этот охотник за правдой?

— Лучший из людей, что я встречал. И мне не хотелось бы стать его врагом. — В голосе Максима прозвучало неожиданное уважение, смешанное со страхом.

— Нам нужно лучше понять, что им движет. Только личное или он действительно такой профессионал. — Надежда подошла к окну, глядя в чёрное стекло. — Нам бы приблизить его, — тихо сказала она. — Расположить к себе.

С дивана донеслось ленивое, мурлыкающее:

— А может, и ему память стереть? Раз он такая угроза.

— Ну не ему же, — голос Максима прозвучал резко, и он тут же взял себя в руки.

— Ой? — Елена приподняла бровь, и в уголках её губ заплясали игривые чертики. — Неужто у нашего Максика появилась слабость? И каков он, твой принципиальный следователь? Красивый?

Максим сжал кулаки. Елена тем временем плавно поднялась с дивана и, словно невзначай, оказалась у двери, томно облокотившись на косяк. Её губы тронула ядовито-сладкая улыбка.

— Ой, Максик, у тебя что, глаз дёргается? Ревнуешь? — она сделала преувеличенно невинное лицо. — Не надо. Ты же знаешь, ты у меня единственный… ну, по крайней мере, сегодня. И вообще, я тебе такой подарок на юбилей приготовила, что все твои коллеги будут плакать от зависти.

Она весело подмигнула ему. Максим фыркнул с презрением, которое тут же сменилось досадой.

Вдруг Надежда оторвалась от окна. В её позе появилась внезапная решимость.

— Юбилей. Идеально.

— Ты хочешь… устроить праздник? Здесь? — Максим с недоумением посмотрел на неё.

— Именно так. И ты пригласишь его. Своего принципиального шефа. — Она повернулась к ним, и в её изумрудных глазах заплясали холодные искорки. — Если нельзя остановить любопытство, его нужно возглавить. Лучший способ спрятать тайну — это сделать её частью интерьера. Пусть придёт и убедится, что мы — просто чудаковатая, но абсолютно нормальная семья. Так мы узнаем о нём больше, чем он о нас.

Глава 7: Новая миссия

«Я не просилась в их войну. Но если они так хотят в неё лезть — пусть делают это под моим присмотром»

Шок — штука коварная. Сначала он притупляет чувства, потом парализует, а под конец, словно ядовитый сорняк, прорывается наружу неудержимой болтливостью. Тот самый парень с биноклем, Артём, не стал исключением. В участке его предупреждали, просили молчать, но леденящий душу ужас искал выхода — и находил его в пьяных шепотках в барах, в истеричных исповедях случайным попутчикам. Этого оказалось достаточно.

Уже на следующее утро одна из жёлтых газетёнок, кормящихся дешёвыми сенсациями, вышла с кричащим на всю полосу заголовком: «СЕРДЦЕЕДКА В НОЧНОМ ГОРОДЕ? Очевидец утверждает, что стал свидетелем ритуального убийства!» Текст пестрел восклицательными знаками, неуместными эпитетами и туманными, но зловещими намёками на «специальный, засекреченный отдел полиции».

Вера сидела в своей съёмной квартире в уральском городке, когда наткнулась на эту заметку в интернете. Пальцы её внезапно похолодели. Казань. Существа, чей след она знала как свои пять пальцев, никогда не охотились в крупных городах. Леса, глухая провинциальная глушь — да. Но не мегаполис. Их древние инстинкты избегали толпы. Что-то сломалось.

Она откинулась на спинку стула, и перед глазами сам собой всплыл другой случай. Месяц назад она патрулировала старый заброшенный карьер за городом, когда уловила знакомую вонь тварей Скверны. Прибавив скорости, выскочила на поляну и застала жуткую картину: обнажённая женщина нечеловеческой красоты с мертвенно-бледной кожей уже заманила в свои сети пожилого мужчину. Он, словно загипнотизированный, тянул к ней руки, не замечая, как за спиной красавицы начинают проступать чёрные вены и удлиняться когти. Вера успела в последний миг. Меч Стража вспорол тишину, и тварь обратилась в прах, так и не успев насладиться трапезой. Мужчина, которым оказался полковник МВД из Уфы Иван Михайлович, пришёл в себя быстро. Пришлось убеждать его, что всё померещилось после удара головой. Он был безмерно благодарен и, уезжая, сунул ей визитку: «Если что, Вера... обращайся. Я в долгу не останусь».

Вера тогда лишь вежливо кивнула, но визитку не выбросила. И сейчас, глядя на монитор, она вдруг поняла: это не просто случайность. Её взгляд скользнул по фразе о «специальном отделе». Волна страха накрыла её с головой. Люди. Обычные люди с их кожаными кобурами, стандартными пистолетами и криминалистическими протоколами всерьёз вознамерились охотиться на одного из них. Это было самоубийством. Они просто не представляли, с чем связываются. Недооценивали немыслимую скорость, звериную силу и первобытную ярость — против этого любая пуля окажется бесполезной. Они обрекали себя на мучительную и бессмысленную смерть.

Эта мысль сверлила голову весь день. К вечеру решение было принято. Оставаться в стороне больше нельзя. Она должна возглавить это безумие, чтобы его остановить. Или, по крайней мере, направить в менее разрушительное русло. У неё есть козырь — рекомендация человека, которому доверяют в МВД.

Вера смотрела на карту. Расстояние не было огромным, но менялась сама суть охоты. Город — это лабиринт, где любая ошибка стоила раскрытия. Но ехать было нужно. Её миссия не знала границ.

Она собралась быстро — благо аскетичный образ жизни этому способствовал. Единственная ценность — старый, истрёпанный дневник, привычка с детства. Перед отъездом она в последний раз обошла свои уральские угодья — леса, которые почти очистила за годы.

«Новый Страж придёт на уже убранную территорию», — с горькой иронией подумала она.

Переезд был делом техники. Съёмная квартира на окраине Казани — рядом старые, покосившиеся деревянные домики, давно забытые хозяевами. Первые дни ушли на разведку. И тут её ждал сюрприз. Леса вокруг города были... пустынными. Слишком чистыми. Она чувствовала лишь слабые, старые следы, обрывающиеся на полпути. Кто-то работал здесь до неё. Кто-то очень эффективный. Эта мысль вызвала не облегчение, а тревогу. Кто он? Другой Страж? Значит, территория занята? Тогда почему произошло убийство?

Вера привыкла к ритму города, но не к этой неестественной чистоте лесной части. Она продолжала обходить зелёные зоны, в том числе и по Матюшкинскому тракту, и каждый раз тишина встречала её как упрёк. Эта загадка взволновала её почти так же сильно, как и городская охота.

(3) Воспоминания Веры. 1812 год. Лесная дорога.

«Грань между жертвой и охотником — лишь вопрос обстоятельств. Сегодня я стала и тем, и другим»

Пыль из-под колёс телег медленно оседала на придорожную траву, делая её серой и безжизненной. Обоз — жалкая горстка повозок, нагруженных самым ценным, что успели схватить в панике бегства, — полз по разбитой дороге, то и дело увязая в колеях. Воздух был густым и сладковатым от страха, витавшего над людьми. Вера крепко прижимала к себе младшую сестру Любу и старалась не смотреть на зарева, рдевшие на горизонте, откуда они бежали. Шёл 1812 год. Великая армия Наполеона наступала, и их маленький обоз с двумя наёмными стражниками отчаянно пытался уйти от войны. Но война настигла их там, где не ждали, — на глухой лесной дороге.

Шайка мародёров — оборванных, озверевших от безнаказанности, падких на лёгкую добычу. С дюжину против двух стражников и нескольких перепуганных до полусмерти слуг. Исход был предрешён.

Сначала раздался сухой щелчок тетивы. Стрелы просвистели, как осы, и оба стражника рухнули наземь, не успев издать ни звука. А затем мир взорвался. Паника: душераздирающие крики возниц, истеричное ржание лошадей, дикие выкрики.

Отец Веры, человек книжный, не приспособленный к бою, с нелепой решимостью схватил тяжёлое охотничье ружьё. Выстрел грохнул, как гром среди ясного неба, но лишь на миг ошеломил нападавших. Ответный удар топора был молниеносным. Вера увидела, как прямая спина отца странно согнулась, и он, не издав ни звука, осел у колеса. Следом раздался крик матери — нечеловеческий, разрывающий душу. Она бросилась к нему и получила прикладом по виску. Её тело обмякло рядом, и наступила тишина — страшнее любых криков.

Вера застыла. Паралич сковал её, сдавил горло тугим обручем. Она видела всё, но не могла пошевелиться. Мир сузился до окровавленной земли у колеса их повозки, до тошнотворного запаха крови, который въедался в одежду, в лёгкие. В ушах стоял высокий, неумолчный звон.

Этот звон нарушил хриплый смех. Один из мародёров, бородатый детина с пустыми, безумными глазами, уже влез на их телегу. Он с грохотом отшвырнул драгоценный инкрустированный сундук с фамильным серебром и грубо схватил Любу.

— Мамочка! — цепляясь за сестру, девочка забилась в истерике.

Инстинкт оказался сильнее паралича. Вера рванулась вперёд, пытаясь оттолкнуть огромную лапищу, сжимавшую тонкую руку сестры. Она ударила, больно угодив ботинком в нос негодяю.

— Ах ты, сучка дворянская! — зарычал он, и в его глазах мелькнула свирепая жажда расправы.

В этот миг другой бандит схватил Веру за волосы и с силой стащил с телеги. Она отчаянно царапалась и кусалась, но грубый удар пришёлся по лицу. В глазах потемнело, мир поплыл.

В этой черноте что-то надломилось. Ледяной ужас, сковывавший её, треснул, как тонкое стекло. И из трещины хлынула первобытная, тёмная, всепоглощающая ярость. Она захлестнула Веру с такой силой, что перехватило дыхание. По жилам будто побежала смола — горячая, тягучая, обжигающая. Пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони до крови.