Эти чудовищные боги

Rosamund Hodge

WHAT MONSTROUS GODS

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers, and Synopsis Literary Agency

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Copyright © 2024 by Rosamund Hodge

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© Ю. Корнейчук, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Посвящается моей бабушке

Долорес Ди Рамирес

1933–2021

Художнице, домохозяйке, иконописцу и матери читателя

Боги Рунахии и их святилища

Томбриэл – король Мудрости и Ночи

Темный, безликий бог. Его голова – кольцо бледной плоти вокруг пустоты. Он царствует над Луной, звездами и ночью и владеет всей мудростью, заключенной в них. Во лбах его святых перед смертью растет и ширится дыра, наполненная пустотой. Святилище – столица Аназир.

Джуни-Акха – королева Победы и Дня

Восхитительная, грозная богиня. Из ее головы растут золотые рога, а за золотой пластиной скрывается лицо, которое никогда не видел ни один смертный. Она царствует над властью, победой и дневным светом. Из голов ее святых тоже растут рога, а костяная пластина постепенно закрывает их лица, пока они не умрут от голода.

Святилище – столица Аназир.

Нин-Анна – повелительница весны и исцеления

Богиня, похожая на яркий, нежный рассвет. Ее руки сотканы из золота, а на земле, по которой она ступает, растут цветы. Она царствует над весной, исцелением и зарождением новой жизни. Руки ее святых тоже покрыты золотом и, умирая от жгучей лихорадки, они продолжают шептать о цветах. Святилище – центр паломничества Ир-Ацаха.

Зумариэл – повелитель лета и страсти

Свирепый, тоскующий бог. Из его тела растут десять тысяч красных лент, которыми он связывает сердца людей, воспламеняя влюбленных желанием, а солдат храбростью. Он царствует над любовью, войной и жаром летнего зноя. Его святые выращивают красные ленты на своих телах и умирают, вырывая их. Святилище – университетский городок Нан-Дарах.

Ним-Уна – повелительница осени и тайн

Тихая, внимательная богиня. У нее сотня глаз, но нет рта, и ей известны все тайны, которые когда-либо кем-либо хранились. Ее святой гимн – шелест падающих листьев. Со временем на ладонях и щеках ее святых вырастают глаза. Святые чахнут, поглощенные ее тайнами. Святилище – огромный монастырь Зал-Энда.

Сарриэл – повелитель зимы и смерти.

Мрачный, неумолимый бог. У него нет языка, руки заканчиваются кровавыми обрубками, а повязка на лице закрывает кровавые впадины на месте его глаз. Он властвует над глухой зимней порой, концом и смертным часом каждого. Его святые умирают, лишившись сначала рук, затем глаз и в конце концов языка. Святилище – город-фабрика Унданна.

ДВОЕ БЕЗ СВЯТИЛИЩ ИЛИ НАЗНАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ

Им-Яра – повелительница преданности

Пылающая верностью богиня. Пламя окутывает ее руки и сердце, а глаза сотворены из огня. Ее вотчина – любая форма непорочности, верности и преданности. Призрачное пламя танцует над телами ее святых, пока они не сгорают заживо.

Мор-Ива – нож богов

Темная, кровавая богиня. Ее грудь – кровавая пропасть, а свое сердце она держит в обугленных когтистых руках. Она – Нож богов и убивает любого, кого считает недостойным. У ее святых когтистые, обугленные руки, и в их смертельный час их сердца разрываются от ее приговора.

1

Боги молчат.

Теперь боги молчат всегда, и нам в монастыре святой Эруваун об этом известно лучше, чем кому-либо другому.

Боги больше не касаются нашего мира, не создают святых, способных творить чудеса, не разговаривают с нами и, возможно, даже не слышат нас.

Но это не мешает мне отчаянно молиться про себя, пока я почти бегу, и мои ботинки скользят по булыжникам, мокрым от утреннего дождя, чтобы успевать за широкими шагами сестры Зенуван.

«О, Нин-Анна, владычица золотых рук и повелительница исцелений, – безмолвно молюсь я богине нашего монастыря. – Пожалуйста, пусть матушка Уна хоть в этом году скажет мне “да”!»

Ведь я просила об этом каждый год в день своего рождения, начиная с двенадцати лет, а матушка Уна лишь качала головой и говорила, что я еще слишком молода. Но завтра мне исполнится семнадцать, и я смогу принять обеты и постриг, и она больше не заставит меня ждать.

«Пусть в этом году я отомщу за тебя и убью Рувена. Пусть в этом году я верну твоих святых и наконец покончу с чумой!»

Внезапно сестра Зенуван резко останавливается, и я врезаюсь лицом в ее спину.

– Простите, – шепчу я, восстанавливая дыхание.

– Снова грезишь наяву? – Сестра Зенуван оглядывается на меня. – Ходить и одновременно мечтать о чем-то ужасно опасно! – Ее голос серьезен, но она смягчает слова широкой улыбкой, от которой на бледных щеках появляются ямочки и обнажаются голые десна, на которых не хватает зубов.

Сестре Зенуван всего тридцать два года. Это крепкая и сильная женщина, ростом шесть футов[1], но до того, как попала в монастырь, она много лет жила на улице, где продала два своих передних зуба и потеряла еще три из-за инфекции. Она одна из немногих монахинь, которые никогда не сомневались во мне.

В прошлом году матушка Уна впервые раздумывала целый день, прежде чем отказать мне, а после я нечаянно подслушала их разговор.

– Не так уж она и молода, – сказала сестра Зенуван. – В ее возрасте я уже выпотрошила троих мужчин.

– Потому что ты якшалась с бандой воров, – ответила ей матушка Уна. – Лия мягче, чем ты была в ее возрасте, и мягче последней девушки, которая пыталась, но так и не смогла убить Рувена.

– Прости! – говорю я вслух, и сестра Зенуван щиплет меня за щеку.

– Просто оставайся начеку, пока мы не вернемся в стены монастыря.

Я чуть не смеюсь. Мы стоим на Хай-Маркет-Стрит – второй по популярности торговой улице во всем городе. Толпа, снующая вокруг нас, – это пухлые матроны, бизнесмены с мрачными лицами и тощие юные подмастерья.

К ближайшему фонарному столбу прислонился полисмен в круглой синей шляпе. Эту улицу патрулируют дважды день, защищая мирных граждан от попрошаек и карманников, но я помню, что мне сказала матушка Уна в прошлом году:

– Ты все еще такая же мечтательная и легко отвлекаешься. За пятьсот лет в этом монастыре нашлось всего семь девушек, способных войти в терновник и попытаться убить Рувена. Ни одна из них не вернулась, а ты должна быть лучше их всех.

Поэтому я послушно киваю и следую за сестрой Зенуван в лавку, где на вывеске из полированной латуни написано:

АХАРИН И СЫНОВЬЯ:

ТРАВЫ, НАСТОЙКИ И РЕДКИЕ ЭКСТРАКТЫ

Мы заходим в мой самый любимый магазин из всех, в которых мы бываем, и я жадно втягиваю воздух, наполненный пьянящей смесью запахов: трав и специй, лака и консервантов. Внутри одновременно можно почувствовать мягкий запах травяного сада и резкий запах больничной палаты. Наверное, если Рувен задумает заманить меня в ловушку и сотворит иллюзию, она будет пахнуть точно так же.

Травник, господин Ахарин, – невысокий бледный мужчина с глазами навыкате, которые скрываются за маленькими золотыми очками, сидящими на его носу. Большинство лекарств мы покупаем у него, и многим монахиням это не нравится, ведь он один из еретиков, поклоняющихся мертвому богу. В задней части его лавки бесстыдно висит распятие, вырезанное из светлого дерева и раскрашенное багровой краской. Алые ручейки крови стекают по скрюченному телу бога-еретика, а рядом с распятием висит маленькая выцветшая картина, изображающая какую-то еретичку, молодую женщину в бело-голубом одеянии.

Но мы продолжаем приходить сюда, потому что сестра Зенуван уверена, что у Ахарина самые лучшие травы в городе. И хотя мне следовало бы ненавидеть все, что связано с еретиками, я не могу не любить магазин господина Ахарина, особенно ряды блестящих баночек с травами, рога нарвалов, свисающие с потолка и диковинные экспонаты, выставленные на витрине.

На этот раз в лавке появилось кое-что новенькое: стеклянная витрина, в которой хозяин разместил двух мертвых скорпионов. Один из них – белый, как кость, а другой – черный, как сажа. Их тела словно застыли в танце. Поднятые хвосты направлены друг на друга в молчаливой угрозе, и дрожь пробегает по моей спине, когда я смотрю на их суставы и изящные клешни. Раньше я видела скорпионов только на картинках в книгах, и, поскольку в жизни они оказались такими же чудовищными, как на рисунках, – по моей коже бегут мурашки. Но я нахожу их странно красивыми.

Внезапно на мое плечо ложится чья-то рука, и я подпрыгиваю от испуга. Но это всего лишь сестра Зенуван.

– Хочешь завести пару питомцев? – спрашивает она.

– Нет, – протестую я, и мое лицо пылает от смущения при воспоминании обо всех существах, от тараканов до котят, которых я когда-либо пыталась приютить.

– Я просто дразню тебя, – тихо смеется сестра Зенуван. – Знаю, что ты это переросла. – Она поднимает корзинку, чтобы показать набранные баночки с травами. – Мы закончили, – говорит она, и я молча выхожу за ней на улицу.

Обычно, когда я выхожу в город с одной из монахинь, мы заходим в полдюжины магазинов, и моя работа заключается в том, чтобы отнести все покупки в монастырь. Но на этот раз нас послали только за травами, которые сестра Зенуван любит носить сама.

Я пошла с ней только потому, что мы собрались навестить нескольких пациентов, которых недавно выписали из нашей больницы. У нас с собой сумка, полная медикаментов, маленьких пакетов с овсом, беконом и засахаренными орешками, которые мы дарим покинувшим наш монастырь людям.

Наш монастырь построен в честь Нин-Анны. Богини весны, новой жизни и исцеления. Мы не только ухаживаем за всеми больными и ранеными, которые попадают в наш госпиталь, но и навещаем их после того, как они покидают его, пока не убедимся, что они полностью исцелились и начали новую жизнь. Это одна из тех вещей, которыми я горжусь больше всего. Мы заботимся о людях не из-за любви к деньгам или долгу, а потому что любим исцелять. Потому что мы исправляем ситуацию.

Вот почему, сколько бы раз я ни терялась в фантазиях вместо того, чтобы заниматься уборкой, или ни дремала во время молитв, мое место все равно в этом монастыре.

Потому что я собираюсь все исправить.

Я так занята мыслями об этом, что матушка Уна разочарованно покачала бы головой, ведь я не обращаю внимания, куда ведет нас сестра Зенуван, пока мы не оказываемся на большой площади перед королевским дворцом.

Я попадаю сюда уже не в первый раз. Все в городе Аназир рано или поздно оказываются на этой площади, превратившейся наполовину в рынок, наполовину в праздничную ярмарку с лотками, торгующими пирогами с мясом, сушеными фруктами и маленькими бумажными макетами того, как, предположительно, когда-то выглядел дворец. Самого дворца никто не видел уже пятьсот лет. В дальнем конце площади за массивной оградой из кованого железа возвышается стена терновника. Огромная, постоянно движущаяся масса колючих темных лоз высотой с фабрику с дымовыми трубами, которая полностью скрывает королевский дворец.

Когда терновник только появился, сотни людей пытались найти путь сквозь его терни, чтобы освободить королевскую семью, но ни один из них не вернулся. В наши дни никто не верит, что есть возможность снять проклятие Рувена, поэтому парламент построил железную ограду, чтобы больше никто не погиб при попытке. Надежда жива лишь в сердцах монахинь монастыря, и только я могу доказать их правоту.

– Сюрприз! – говорит сестра Зенуван, улыбаясь мне.

На одно дикое, полное надежды мгновение я думаю, что, возможно, пришло мое время… возможно, прямо сейчас я отправлюсь туда, что сестра Зенуван решила ослушаться матушку Уну, ведь она верит в меня, как никто другой…

– Я подумала, что ты захочешь еще раз посмотреть в один из телескопов? – говорит она. – В честь твоего дня рождения.

Это единственное, чего я должна была ожидать, но внутри меня зарождается странное чувство обиды и разочарования.

Впервые сестра Зенуван привела меня к телескопам на мой двенадцатый день рождения, но ведь сейчас я стала старше. Неужели она этого не видит? Мне все равно удается улыбнуться и сказать:

– Спасибо.

Мы подходим к маленькой будочке на краю площади, где сестра Зенуван платит две монеты за то, чтобы я посмотрела на дворец в миниатюрный телескоп. Иногда заросли терновника немного приоткрываются, и люди могут увидеть часть арки или дворцового окна, но сегодня я вижу только то, что увидела в прошлый раз: темные лозы, обвивающие дворец, словно рой муравьев на кусочке гниющего фрукта. На какой-то кошмарный миг я представляю, что именно так и обстоят дела. Что у дверей дворца гниющей кучей свалены тела семи девушек, прошедших к нему до меня, мертвые и обглоданные насекомыми. Но я прогоняю эту мысль и отступаю от телескопа.

Я больше не ребенок. Я вправляла сломанные кости, сшивала разорванную плоть и помогала отпиливать пораженные гангреной конечности. Что бы ни ждало меня у Рувена в его терновнике, я этого не боюсь и сегодня же вечером поговорю с матушкой Уной.

Мы продолжаем наш путь. Но добравшись до первого дома из нашего списка, видим, что у него уже собралась целая толпа. Проталкиваясь вперед, я слышу ропот среди толпы.

– Чума, смерть.

Люди отступают от нас, едва заметив белую вуаль на лице сестры Зенуван, но судя по выражению их лиц, скорее от страха заразиться, чем из уважения.

Когда мы доходим до веревочного барьера, который полисмены установили поперек улицы, мой желудок скручивает ледяной ужас. Над открытой дверью дома, который мы собирались посетить и куда каменщик вернулся домой после того, как его сломанная нога почти зажила, висит красный флаг чумы.

Есть только одна болезнь, которую мы не лечим в больнице. Красная чума – равно смерть. Закон нам этого не позволит, так же как, думаю, и матушка Уна. Все, кто заражаются этой болезнью, умирают, и почти все, кто пытается позаботиться об инфицированных, – тоже заражаются. Единственное, что можно сделать, – это запереть пораженные болезнью семьи в их домах, пока чума не покончит с ними.

С этой семьей уже покончено.

Полисмен стоит у двери и наблюдает за тем, как двое собирателей трупов выносят из дома завернутые в простыни тела и кладут их в свою тележку.

– Подожди здесь, – говорит сестра Зенуван и проскакивает под веревкой, чтобы поговорить с полисменом.

Я сжимаю ручку своей корзины, чувствуя, как в моей груди плещется холодный океан горя. Чудес больше не происходит. Все в монастыре знают об этом, а я знаю это лучше, чем кто-либо еще.

Мне было одиннадцать, когда отец вернулся домой после долгого рабочего дня на фабрике, дрожа от лихорадки. Мама сказала, что это небольшая простуда, и он поправится через день-другой отдыха. Но на следующее утро его начало рвать кровью, а я уже была достаточно взрослая, чтобы понимать, что это значит. Мама попыталась позвать на помощь, но ее оттащили полисмены, которые прибили к нашей двери деревянные планки.

– Четырнадцать дней, – сказала мне мама, стоящая у подножия узкой лестницы с блестящими от слез глазами. – Столько длится карантин, Лия. Пусть Колон будет внизу с тобой. Ни за что не поднимайтесь наверх!

Затем она исчезла на лестнице, поднявшись, чтобы ухаживать за папой, и живой я ее больше не видела. Когда я, наконец, пять дней спустя осмелилась прокрасться наверх по лестнице, они оба были уже мертвы. Мои мама и папа свернулись калачиком на своей узкой кровати, а вокруг них блестели лужи свернувшейся крови. Моему младшему брату Колону было всего пять. Он не понимал, что происходит, а я не могла решиться рассказать ему о том, что видела. Я думала, что у меня еще будет время объяснить ему позже, но на десятый день его глаза начали кровоточить, и в отличие от него я знала, что это значит.

Я не отпускала его с рук, даже когда его рвало кровью на мою юбку, пока он не умер. После я унесла его наверх, чтобы он нашел покой рядом с папой и мамой, а затем вымылась, как смогла, и села, прислонившись спиной к входной двери, ожидая, что и я вскоре заболею и умру. Но когда истекло четырнадцать дней и полисмены выломали дверь, я все еще была жива и никогда не узнаю почему.

Это не было чудом. Боги теперь никого не исцеляют, их святилища погружены в сон, а новые больше не создаются. Матушка Уна достаточно ясно объяснила мне это, как только я попала в монастырь, чтобы я поняла, что происходит, даже сквозь пелену собственного горя.

Я так погружена в свои воспоминания, что не замечаю возвращения сестры Зенуван, пока она не оказывается рядом.

– Кто-нибудь выжил? – тихо спрашиваю я.

Фраза «как я» повисает не высказанной.

– Нет, – отвечает она, мрачно качая головой.

Не говоря больше ни слова, она разворачивается и направляется прочь от дома каменщика, и мне приходится перейти на бег, чтобы догнать ее. Большинство монахинь сказали бы мне хоть какую-нибудь банальность, но сестра Зенуван понимает горе лучше большинства, и это одна из тех вещей, которые мне в ней нравятся.

В нашем списке еще пять человек, которых мы должны навестить, и, к счастью, все они идут на поправку и рады видеть нас. Я улыбаюсь им в ответ, но внутри меня океан горя постепенно превращается в бурю ярости. Если бы я отправилась убивать Рувена неделю назад – эта семья могла бы выжить.

Пока мы идем обратно в монастырь, я придумываю в голове аргумент за аргументом, потому что должна убедить матушку Уну отпустить меня. Но в итоге мне даже не приходится ничего говорить.

Как только мы возвращаемся, матушка Уна находит меня и осматривает с головы до ног.

– Умойся и приготовься к молитве, дитя мое. Завтра ты отправишься во дворец.

2

Вот история, которую я узнала от монахинь.

Рунахия когда-то была самой благословенной страной в мире, ибо только здесь все восемь богов проявляли себя и им по праву поклонялись. Мудрый Томбриэл, победоносная Джуни-Акха, нежная Нин-Анна, страстный Зумариэл, молчаливая Ним-Уна, неумолимый Сарриэл, преданная Им-Яра и кровавая Мор-Ива. Их святилища были открытыми дверьми в божественное царство. Через них боги могли слышать молитвы верующих и выбирали святых из тех, кто приходил им помолиться. Они наделяли их силой творить чудеса, но и это еще не все. С древних времен боги так любили королей и королев Рунахии, что преподнесли им поистине Королевский дар. Они могли проходить через святилища в божественное царство и выживали, даже представ перед богами в их истинном облике. Короли и королевы использовали этот дар, чтобы заключать договоры с богами на обладание божественной силой, более могущественной, чем у святых. Поэтому ни одна чума не могла коснуться Рунахии. Святые с легкостью исцеляли больных, а чужеземный флот не мог высаживаться на ее берегах, потому что королевская семья была способна вызвать бурю и шторм, чтобы уничтожить их. Такова история благословенного золотого века нашего королевства. Но даже в Рунахии были те, кто поддался соблазну иноземных ересей. Таких, как культ Магистериума. Отвергнув восемь богов, они стали поклоняться только трупу мертвого, искалеченного ложного бога и мечтали когда-нибудь подчинить своей воли всю Рунахию.

И вот пятьсот лет назад, одним летним днем к королевскому двору явился незнакомец в темном плаще. Когда он вошел во дворец, вокруг его ног клубились тени, и, стоя перед королевским троном, он объявил, что он слуга Магистериума по имени Рувен и пришел свергнуть королевскую власть и положить конец эпохи святых. Он хвастался, что может сделать это у всех на глазах, используя такое мощное колдовство, что никто из королевской семьи не сможет его остановить. Королева ответила, что он может попробовать, и все придворные рассмеялись вместе с ней. Никто из них не испытывал страха, потому что древнее благословение богов гарантировало королевской семье полную безопасность в их дворце. Но подняв руки, Рувен призвал нечистые силы и, когда они ответили, с их помощью напустил на дворец чары, погрузив весь двор в вечный сон. Он пощадил лишь одного человека – несовершеннолетнюю герцогиню, которой было приказано рассказать жителям обо всем, что произошло. Рувен заявил, что дворец теперь навеки принадлежит ему, заставил богов замолчать и заявил, что отныне больше никогда не будет создано ни одного святого. Он обрушил на святилище тот же сон, который поглотил дворец, разорвав связь между человеческим и божественным мирами. Разрушить его чары мог лишь тот, кто обладал королевским даром, но Рувен уже подчинил своей власти весь королевский двор. Когда герцогиня убегала из дворца, за ее спиной росли темные заросли терновника, которые отгородили дворец от королевской столицы.

Так закончился золотой век Рунахии. Святые, способные творить чудеса исцеления, исчезли, и жители города стали заражаться болезнями. Берега королевства, больше не защищенные магией королей и королев, стали приманивать жадные взгляды других стран. Поначалу жители Рунахии не забывали ни своих богов, ни свою любимую королевскую семью. Ни в первые годы после колдовства Рувена, когда красная смерть убила треть населения королевства, ни в последующее горькое столетие, когда они боролись за свободу против земоринских захватчиков. Они не теряли надежды, потому что время от времени рождались дети совершенно обычной крови, но наделенные королевским даром. Достигнув определенного возраста, этот юноша или девушка отправлялись в заросли терновника и пытались проникнуть во дворец, чтобы победить Рувена и разрушить чары. Но никому этого сделать так и не удалось. Никто так и не вернулся.

Шли века. Королевство снова становилось сильным и славным. Парламент заключал договоры и строил флот, способный победить любого врага прежде, чем они достигнут наших берегов, и история Рунахии забылась. Святые места превратились в центры паломничества и простые туристические достопримечательности. Все меньше и меньше людей стали посвящать свою жизнь служению богам. Вместо того чтобы вспомнить, что когда-то Рунахия была более благословлена ими, чем остальные земли, люди гнались за модой и технологиями Земора, народа-атеиста, который отрекся ото всех богов.

Лишь монахини одного монастыря надеялись, что все еще можно исправить. Каждый раз, когда они находили девочку, родившуюся с королевским даром, они воспитывали ее, обучали и отправляли в тернии шиповника, чтобы та убила Рувена. Ни одна из семи девушек, отправившихся туда, не вернулась. Восьмая девушка – это я.

Свой семнадцатый день рождения я провожу, стоя на коленях в монастырской часовне и молясь от рассвета до заката. Боги могут молчать, но это не значит, что мы должны перестать их чтить. В нашем монастыре мы помним об этом, даже если все остальные забыли. Когда я приступила к своему бдению, в бледные и холодные утреннее часы, этих мыслей было достаточно, чтобы заставить мое сердце биться чаще.

Последние ноты хвалебных песнопений, которые я только что пела вместе с монахинями, все еще звучат у меня в ушах, но теперь в часовне царит почти мертвая тишина. Послеполуденный солнечный свет, горячий и тяжелый, падает на мои волосы и плечи через одно из окон. Я голодна и устала. Мое сердцебиение замедляется, и я устало поднимаю глаза на картину, висящую над алтарем. На ней изображена Нин-Анна, богиня весны, исцеления и нашего монастыря. Моя богиня. Она выглядит как молодая женщина едва ли старше меня. Ее теплая смуглая кожа раскраснелась, будто она только что танцевала, а ее черные как смоль волосы развеваются, словно подхваченные ветром. Она стоит на лесной поляне, держа в своих золотых руках букет цветов, и такие же цветы распускаются в траве у ее ног. Ее глаза, глядящие на меня с картины, отливают мерцающим золотом.

Я помню, как впервые увидела эти глаза – все еще оцепеневшая от горя. Мне кажется, что мои руки все еще чувствуют тяжесть сотрясаемого лихорадкой тела Колона и я все еще слышу стоны от мучительной рвоты своей матери. Меня только что привезли в монастырь, несколько монахинь суетятся вокруг меня, носясь с кружками чая и шепча слова утешения, но ничто из этого не кажется мне реальным. Ничто, кроме красной смерти. Потом матушка Уна отводит меня в часовню, и я смотрю в золотые глаза Нин-Анны своим левым карим глазом и правым золотым. Из-за того, что мои глаза разного цвета, другие дети нередко называли меня проклятой, а мама хмурилась, беспокоясь. Только отец говорил мне, что это знак удачи, и я всегда ему верила.