Когда Луну убирают в карман

Ветер, который доносит разговоры из кафе, случайный сквозняк, который срывает со стола салфетку, и она накрывает чашку чая у девушки за соседним столиком.

Знаете, сейчас случается как раз волшебство, сейчас Книга начинает свою собственную жизнь, я просто проводник информации, которую она хочет тебе донести. Ха! Готов спорить, вы сейчас подумали: «Он безвольная личность, подчиняется Книге!» «Есть кто-то, кто все и за всех решает, а этот только ручкой по бумаге водит!» А вот и нет, а вот и не угадали! Я пишу только о том, чему допускаю случиться, согласно моему скромному сценарию.

Нет, ты просто не представляешь, в каких местах и на каких салфетках пишется и собирается эта книга. Она передвигается со мной буквально по всей Галактике. И когда меня посетит вдохновение, я не знаю. Я могу устроиться на неназванной звезде и быстро черкнуть заметку на полях своего ежедневника, а могу забежать в придорожное кафе и, сидя за столиком у окна (у окна – это обязательное условие), выводить на салфетке фразы, картинки – образы моих приключений. Представляешь, в кафе я тоже захаживаю. Или в дороге: в поездах отлично пишется, трамваи подходят, а вот автобусы не совсем мое, в них атмосфера не та.

Из чашки поднимается пар, он окутывает меня ароматом корицы и мы с вами уносимся в мои рукописи. Я приглашаю тебя с собой, мой дорогой Читатель.

Нет, вы представляете, я подавился кофе! Кто-то торопит меня, ох давай говорит заканчивай свою болтовню. Смайлики в книге жаль не ставят, я бы поставил. Все-все, не задерживаю твое внимание на моей персоне.

Еще тридцать секунд и я исчезну. И ведь что обидно, когда с героем книги происходит что-то грустное или плохое — автор так же спокойно продолжает описывать происходящее ни в коей мере не вмешиваясь в процесс.

* * *

«Опять я задумалась и вымокла. Сколько хоть времени прошло. Не так уж и много. Мне бы укрыться, передохнуть. На автобус все равно опоздала, следующий будет еще нескоро». Она посмотрела по сторонам и обнаружила милое кафе, где можно высушить плащ и согреться чаем.

Кафе. Вечер. Немного людей за столиками. Изящные пальцы сжимают кружку с горячим чаем уютно устроившегося на коленях. Тонкий кашемировый шарф, кутающий ее плечи, рассыпался складками по креслу. Взгляд карих глаз направлен в окно. Миллиса — так зовут нашу неуловимую бегунью, отчетливо услышала в голове, как шины автомобиля проехали по мелкому гравию и вместе с картинкой звук исчез из головы.

«Знаете, что самое противное? Когда сама себе противна. Из-за всего. Из-за любого действия, звука, движения — бесит буквально все и ты это ненавидишь всем своим существом. Когда кажется, вот сейчас проведешь рукой, скинешь все и отпустит, пройдет. А ни фига. Еще хуже становится. Пока не проплачешься, пока не наревешься до икоты. И сидишь ты такая обессиленная и в голове пустота и хорошо так, потому что никак. Тебе в данный момент никак. Ни плохо ни хорошо. И непонятно для чего я тащу на себе всех соседей, подруг, друзей подруг и иже с ними. Не знаю, наверное потому, что так привыкла и нет возможности остановиться, подумать и принять наконец решение».

«Кажется, это было чуть ли не в прошлой жизни, — так начинается наверное половина книг и историй. В прошлой жизни я читала книги, шелестя страницами», — размышляла Миллиса.

«Да, полное ощущение нереальности и иллюзии, казалось бы обыденная вещь, книга. Но как мало времени для того, чтобы ее прочесть, вникнуть, понять, пережить прочитанное.

Как это завораживающе окунаться в события.

Как редко мы себе позволяем быть собой. Хочу «пирожное, мороженое» и прочие маленькие радости.

Так вот, я хочу просто поваляться с утра с книжкой, почитать, никуда не спешить…

Это было действительно давно, когда я была молодая, умела удивляться, верила в волшебство и любила жизнь. Могла себе позволить не спать часов до трёх ночи, а может и всю ночь, и упоенно читать: плакать, смеяться, улыбаться и просто влюбляться в персонажей.

Почему я не позволяла себе желать, желать того, что нравится мне, а не подруге, а не маме или папе… продолжать можно долго. Желания возникали, но я сразу же их душила.

А сейчас? Что изменилось？

Ничего. Я так та же маленькая девочка, просто немного повзрослела, у меня есть много-много хочу и очень-очень хочется их реализовывать, хотя бы самые маленькие, самые простенькие.

Надо же с чего-то начинать. Почему, например, нельзя уволиться из этой жизни и устроиться на другую, поработать там, вдруг понравится. Там найти свою цель, идти к ней и радоваться.

Я совершенно разучилась радоваться, только дети иногда напоминают об этом, своими открытыми улыбками и заразительным смехом. И тогда ты забываешься, слетаешь с «грустных катушек» и хохочешь вместе с ними, а потом наступает тишина. И вот она бывает разная: задумчивая, та что будет с тобой всегда и к ней можно обратиться за советом, с ней можно поболтать и помолчать, и она всегда будет «за тебя». Обжигающая, чуть ли не звенящая, с ней лучше тихонько посидеть и переждать, не тревожить ее своими мыслями, а вдруг она взорвется и разметает всё в округе.

Любящая тишина очень редкая, это буквально эксклюзив, и её выдают самым самым, вот ради такой тишины и стоит смеяться и дурачиться».

«Странно», — подумалось ей. В груди что-то сжалось, дыхание перехватило и все застыло.

«Странно, — снова подумала она. — Такое уже было когда-то давно, очень давно. Как будто я сидела за рулем в автомобиле, левый локоть свешивается в водительское окно, правая рука на руле. И передо мной дорога, она бесконечная, открытая. А кругом лавандовые поля, кругом свобода и много воздуха, пронизанного приключениями. Действительно странно, потому что машину я водить не умею, откуда бы это. Но так реалистично, как гравий проминается под шинами автомобиля.

А что было потом? Потом была Жизнь. Сейчас конечно тоже жизнь, но она именно такая маленькая, обычная, серенькая».

Миллиса смотрела в окно. Там шли люди, ехали машины, все как всегда.

«Ведь каждый, кто проходит сейчас там за окнами кафе, у него тоже есть жизнь. И каждый ее живет и думает по-разному. Странно… Думать жизнь. Это же смешно, хотя, если подумать, то это очень грустно, жизнь надо не думать, а жить ее. А может быть тому человеку страшно или больно жить и поэтому он ее Думает».

Сердце забилось, замерло, сжалось. Звук возник снова. Этот звук, шуршание гравия. Потом картинка. Все это пронеслось в голове со страшной скоростью и исчезло.

— Хорошо. Что дальше? А дальше по плану пирожное!

Громкое детское «нееееть» от дальнего столика вывело ее из собственных размышлений. Она почувствовала озноб.

Оглядевшись, девушка увидела, что в другом конце кафе, мама что-то уверенно объясняла своей дочери, а та ни в какую не хотела ее слушать или хоть как-то внимать ее доводам.

«Кажется должна быть здесь, — Миллиса взяла сумку и начала судорожно что-то в ней искать. — Я же на прошлой неделе брала с собой и не выложила до сих пор. С Тёмой же играли, вот!» Коробка пластилина торжественно была выужена из недр сумки, иногда работа няней выручает.

Миллиса с коробкой пластилина направилась к тому столику, откуда виднелась детская головка. Девочка лет четырех все еще капризничала и морщила свой чудный носик на любые предложения успокоиться от ее мамы.

Девушка устроилась тут же неподалеку, чтобы ее могли увидеть мокрые детские глазки. Миллиса открыла коробку и начала быстро отрывать кусочки от разных брусков и быстро лепить разных примитивных животных и выставлять их тут же на столике. Малышка внезапно успокоилась, заинтересованно устремила взгляд в сторону фигурок, слезла с кресла и, держа маму за руку, присела рядом. Девушка придвинула ей коробку с пластилином.

Маленькие пальчики взяли голубой. Пластилин был мягкий и податливый, он послушно изгибался в маленьких детских ладошках. Серые огромные глаза внимательно следили, как из ловких пальцев взрослой тети получаются такие звери!? В ладошке все еще был мягкий бесформенный кусочек. Девочка очень открыто и заинтересованно заглядывала в глаза Миллисе, но когда та улыбалась ей в ответ, малышка отводила взгляд в сторону.

— Смотри, у меня облако, протягивая на ладони разноцветный шарик сказала девушка.

– Не бывает таких обьяков, — смешно жестикулируя парировала малышка.

— Для меня сейчас облака такого цвета. Я их так чувствую. Хочешь слепить то, что чувствуешь?

Малышка пронзительно посмотрела в глаза наставнице и, высунув язычок, стала ваять свой маленький шедевр.

— Шмотли! — через некоторое время восторженно воскликнула девчушка. На маленькой ладошке лежал бело-голубой комочек, напоминающий шарик, — это Жемля! — И пауза. Малышка смотрела неотрывно на девушку как на эксперта, ожидая реакции. Реакция должна была быть правильная.

— Это потрясающе! Ты так чувствуешь нашу планету?

— Дя! — гордо подняв голубое творение вверх, сказала она. Ее глаза были полны чувством завершенности.

Она зажала свой шарик в ладонь, повернулась к маме.

— Ня, — искренне заглядывая в глаза своему главному человеку в жизни, проговорила мудрая душа.

Опешив, мама взяла крохотный кусочек пластилина и, спрятав в своей руке, прижала к груди. Потом она подняла глаза к дочери, раскрыла руки для объятий, приглашая ее в них. Та с радостью прильнула к маме, обняла ее за шею липкими ручками и что-то зашептала на ухо.

Мама зарылась лицом в мягкие кудри дочери. Волосы щекотали нос, щеку, нежный запах ромашкового шампуня заставлял сильнее чувствовать нежность, любовь, бесконечность объятий, момент единения и прижимать это маленькое чудо к себе.

«Какая ерунда, это пятно на новом платье», – подумала мама. Слезы катились по ее щекам. Она подняла глаза на Миллису, кивнула ей в знак признательности.

«Вот сейчас у них Жизнь и они ее живут! — подумала Миллиса и, тихо собравшись, удалилась. — Люблю, когда вот так».

«Мне действительно пора», — думая так, она вышла из кафе.

«Где здесь была автобусная остановка. Еще успеваю. Или может взять такси? Лучше автобус». — Мысли бежали, спотыкались, толкали друг друга.

В следующее мгновение Миллисе показалось, что она в кого-то врезалась, потому что увидела фигуру, заслонившую собой все, потом толчок в руку и грудь, а потом никого. Вообще никого, ни дождя, ни людей, и…

— Постойте, улица не моя, — Миллиса огляделась еще раз. — Да, все правильно — не моя.