- -
- 100%
- +
И тихий, фоновый гул машин, который она всегда чувствовала кожей, внезапно обрёл голос.
Раньше это было смутное знание – давление здесь, слабая вибрация там. Теперь мир механизмов раскрылся перед ней во всей сложной, захватывающей дух ясности. Она не просто чувствовала стальной люк за спиной – она ощущала напряжение в его петлях, микроскопический износ каждой шестерни в запорном механизме, упругую податливость сплава. Трубопроводы на стенах перестали быть просто украшением. По ним пульсировала не просто жидкость – она видела давление в каждой точке, понимала гидравлическую логику всей системы, могла мысленно проследить путь каждой капли от насоса до бокала.
Центром этого нового мира стала барная стойка. За сложной панелью из меди и латуни для неё не было секретов. Она чувствовала, как натягивается трос при движении рычага, как клапан выпускает ровно три унции жидкости, как термостат отстукивает свои градусы. Каждый механизм пел ей свою песню – песню трения, усилия, безупречной точности. Это была не магия в привычном смысле. Это была совершенная ясность. Краткое, головокружительное состояние, когда законы физики и инженерии становились для неё не абстракцией, а прямым, осязаемым знанием – чем-то более реальным, чем собственное тело.
Алетейя перевела взгляд на Патрицию. Оживлённое выражение ее лица сменилось тихой, сосредоточенной задумчивостью. Она, конечно, чувствовала что-то своё – не механизмы, а какие-то иные, известные только алхимикам тайны. Выпив свои порции, Пат кивнула бармену, заказывая пару коктейлей. Первая, острая волна восприятия отступила, став приглушённым, но насыщенным фоном. На смену ей пришло долгожданное расслабление, согревающая тело глубокая теплота.
Пат что-то оживлённо рассказывала, но Алетейя слушала вполуха. Острый дискомфорт смягчился, растворившись в приятной истоме, но чувство чужеродности этого места не исчезло. Уйти и обидеть Патрицию она по-прежнему не решалась. Поэтому Алетейя просто позволила взгляду потеряться где-то в пространстве, скользя по бликам на гранёных бокалах и этикеткам красивых, пыльных бутылок, выстроившихся на полке за стойкой.
Вдруг Патриция резко встала, слегка пошатываясь и едва не задев соседний стул.
– Мне срочно нужно в лабораторию! – объявила она с непоколебимой, хоть и заплетающейся, серьёзностью.
– Зачем? В такой час? – Алетейя смотрела на Патрицию с нарастающим недоумением.
– У меня там… секретная разработка, – наклонившись к её уху, прошептала Пат, и Алетейю обдало тяжёлым, сладковатым дыханием, перебитым ароматом коктейлей. Пока она разглядывала бутылки, Патриция успела опустошить не одну рюмку.
– Ты оставила секретную разработку прямо в лаборатории? – в голосе Алетейи прозвучало искреннее изумление. Это было верхом непрактичности. Для таких вещей существовали личные сейфы с биошифрами, а не открытые рабочие столы.
Пат лишь пьяно и таинственно улыбнулась, её глаза блеснули озорной искоркой.
– Она… от похмелья. Только тшш! – Она театрально поднесла палец к губам, и её «тшш» вышло громким и не слишком убедительным.
Алетейя не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок. Конечно. Что ещё, как не эликсир от похмелья, могло быть у Пат секретной разработкой?
– Ну что ж, – с лёгким вздохом, но уже с улыбкой в голосе сказала Алетейя, поднимаясь. – Раз так, поехали.
Даже глубокой ночью здание Учёного бюро не было пустым. Оно жило тихим, упорядоченным биением: в окнах то там, то здесь горел приглушённый свет, отмечая бдения учёных, поглощённых своими формулами и чертежами. Взгляд Алетейи сам собой поднялся вверх, скользнул по тёмным фасадам и замер на тринадцатом этаже. В одном из окон, том самом, мерцала тусклая, но чёткая точка света.
Неужели Старейшина ещё работает?
Мысль показалась невероятной. Старейшина – её тётя – свято чтила распорядок, предпочитая ясный дневной свет искусственному освещению и никогда не задерживаясь после заката. Беспокойство, холодное и тягучее, ёкнуло под рёбрами.
Рядом Патриция, пошатываясь, с силой потянула на себя массивную дверную ручку, стараясь удержать равновесие.
– Ты идёшь?
– Да, – отозвалась Алетейя, отрывая взгляд от загадочного окна.
Они вошли в прохладный, пропахший озоном и старыми книгами вестибюль. Но тревога не отпускала.
– Пат, ты сама доберёшься до лаборатории? – спросила Алетейя, окидывая подругу оценивающим взглядом.
– Да ты что! Я свежа, как роза, – заявила Пат и тут же выдала звонкую икоту, полностью разрушив эффект.
Алетейя нахмурилась. Бросить Патрицию одну в таком состоянии было не лучшей идеей, но и игнорировать странный свет в кабинете Старейшины она не могла. Та была не просто главой бюро, а её семьёй. И если что-то заставило ту нарушить собственные правила – это не сулило ничего хорошего.
– Хорошо, – решила она, голос стал твёрже. – Тогда встретимся в моём кабинете. Жди меня там.
– А ты куда? – Пат прищурилась.
– Схожу к Старейшине. Мне показалось, я видела у неё свет.
Пат только кивнула, уже погружённая в собственную миссию, и, покачиваясь, зашагала в сторону длинного коридора, ведущего в крыло алхимиков. Алетейя же повернула к лестнице, её шаги по мраморному полу отдавались чёткими, тревожными щелчками.
Она поднималась на тринадцатый этаж с леденящей осторожностью, задерживая дыхание на каждой ступени, будто её выдох мог спугнуть тишину. После утреннего разговора слушать новую порцию нравоучений не хотелось категорически, однако тягучее, навязчивое волнение не оставляло её. «Я просто тихо проверю, что всё в порядке. И уйду», – пообещала она себе, пытаясь заглушить внутренний голос, требовавший развернуться и уйти. Дверь в кабинет Старейшины была плотно закрыта, но из-под неё – тонкая, ядовитая щель света резала полумрак коридора.
Алетейя замерла, прижавшись спиной к холодной стене. Нужно отпереть. Бесшумно.
Сердце глухо колотилось в висках. Она обратилась внутрь себя, к той силе, что горела в жилах после Ночи Чаш – ясной, отточенной и непривычно острой. Сейчас это была не просто сила – это был инструмент. Она ощутила, как её воля, упругая и невесомая, потянулась к запорному механизму. Внутри замка, как в её собственных пальцах, она почувствовала лабиринт штифтов, пружин, выступов. Мысль скользнула между ними, мягко надавила в нужных точках. Раздался тихий, влажный щелчок – не громче падения капли.
Дверь отъехала на пару сантиметров.
И мир Алетейи сжался в ледяной ком.
В кабинете, освещённом единственной настольной лампой, Старейшина стояла не одна. Рядом с ней, сливаясь с тенями, замер чужой силуэт. И в полутьме горели его глаза. Целиком. Без белка, без зрачка – два совершенных, светящихся изумруда, в которых пульсировала чужая воля.
Ментальное воздействие.
Удар осознания был физическим – её желудок ушёл в пятки, по спине пробежала сухая, колючая дрожь. Не может быть. Это знание вдавилось в сознание, как раскалённый гвоздь. Ментальное воздействие не действует на Гемоморфов. Не может!
И в этот миг, как в страшном эхо, глаза Старейшины – её тёти, столпа разума и воли – откликнулись. Непроизвольно, в знак абсолютного подчинения, они вспыхнули в ответ. Краткой, зловещей вспышкой того же ядовито-изумрудного света. Всего на миг, на одно мерцание.
Или показалось?
Показалось. Должно было показаться.
Алетейя судорожно, со всей силы протёрла глаза костяшками пальцев, пытаясь стереть кошмар. Когда она вновь открыла их, в щели была лишь привычная полутьма и силуэты. Словно паралича, её охватила одна инстинктивная команда: Назад. Медленно, не отрывая взгляда от двери, едва ощущая под ногами пол, она начала пятиться. Каждый шаг отдавался в тишине громовым раскатом, но она уже не могла остановиться.
Дверь кабинета распахнулась – и из проёма, будто вытолкнутый самой тенью, стремительно вышел мужчина. Алетейя не успела среагировать, не успела даже понять, что происходит. Её сознание, всё ещё цеплявшееся за увиденные изумрудные вспышки, просто отказалось обрабатывать новую угрозу.
Рука в кожаной перчатке с хрустом сомкнулась на её горле и пригвоздила к стене. Воздух вырвался из лёгких с тихим, беззвучным хрипом.
В глазах заплясали тёмные пятна. Сквозь них, сквозь туман в сознании, до неё начали пробиваться детали. Сначала – запах. Навязчивый, душный, сладковатый: мелисса и горький цитрус. Потом – тепло, исходящее от его тела, прижавшего её к холодной стене. И наконец – голос. Бархатный, низкий, намеренно спокойный, звучащий прямо около её уха:
– Что ты тут делаешь?
У Алетейи начисто перехватило дыхание. Она узнала его. Тот самый мужчина из кабинета, которого утром она видела лишь мельком. Теперь его пальцы врезались в её горло, и с каждым мгновением хватка сжималась всё туже, выжимая не воздух – а сам ответ.
Нужно бежать. Сейчас же.
Слегка разведя руки в стороны, она прислушалась сквозь собственный страх. Где-то в стенах мерно гудели паровые трубы, накачивая здание энергией. Алетейя отбросила все мысли и позволила своей внутренней силе – той самой, что разгорелась после Ночи Чаш, – хлынуть наружу единым, неконтролируемым импульсом.
Чистая, почти невыносимая энергия пронзила каждую клетку. Ноги подкосились, мир поплыл, потеряв чёткость. А в следующее мгновение воздух, который был заточён в трубе за стеной, с оглушительным шипением вырвался наружу, материализовавшись в плотную, белую, слепящую стену пара.
Едва удерживаясь на ногах, Алетейя рванула вниз по лестнице. Мельчайшие капли конденсата покрывали её лицо, ресницы, она смахивала их на бегу, не останавливаясь. Уши ловили каждый звук в надежде не услышать за собой шагов.
Тишина.
Она ворвалась в вестибюль, где Пат, всё ещё пошатываясь, опиралась о стену. Увидев мокрую, бледную, с безумными глазами подругу, Пат уже открыла рот, чтобы что-то спросить. Но Алетейя резко подняла руку, сжимая пальцы в немой, властной команде: Молчи.
Пат замерла, недоумение в её взгляде сменилось настороженностью. Без лишних слов она покорно побежала за Алетейей.
Глава 7. Патриция
Весь путь до дома Патриция молчала, сжимая в кармане дрожащими пальцами платок. Её взгляд не отрывался от Алетейи – от той странной, лихорадочной дрожи, что пробегала по её плечам, от мокрой юбки, бесформенно облепившей ноги, от глаз, в которых поселился настоящий, животный ужас. Этот страх был заразителен. Пат чувствовала, как по её собственной спине ползёт холодок, хотя на улице было душно.
В прихожей Алетейя выпалила служанке приказ о замках так резко, что та попятилась. Пальцы, вцепившиеся в рукав Пат, были ледяными и сильными – её буквально протащили через порог спальни. Алетейя не села, а рухнула на край кровати, безвольная и пустая. Вся та целеустремлённая сила, что гнала их сюда, испарилась, оставив лишь оболочку.
Протрезвление наступило мгновенно и болезненно, как удар. В голове прояснилось, но на смену хмельному туману пришла тяжёлая, свинцовая тревога.
– Ал, что случилось? – её собственный голос прозвучал тихо и неуверенно, странно гулко в этой гнетущей тишине.
Но Алетейя не отвечала. Она сидела, уставившись в стену, и казалась совершенно недосягаемой. Это молчание злило и пугало одновременно.
– Ал, ты меня слышишь? Что произошло? – Пат повысила голос, в нём зазвучали уже нотки раздражённого страха. Ей нужно было что-то, хоть слово, чтобы зацепиться, чтобы понять масштаб бедствия.
Когда Алетейя наконец подняла на неё глаза, Патрицию передёрнуло. Взгляд был стеклянным, мёртвым. Она смотрела сквозь. И в этот миг Пат поняла – дело не просто в испуге. С подругой случилось что-то, что вышибло её из реальности.
Тихий, надтреснутый голос Алетейи наконец нарушил тишину, но принёс не облегчение, а лишь новую волну холода. Пат слушала, ловя каждое слово, её собственное нетерпение клокотало внутри. «К сути!» – вырвалось у неё, когда повествование замедлилось. Ей нужно было знать сейчас.
И то, что она услышала дальше, заставило мир накрениться.
Мужчина из дома Люксория подчинил Старейшину дома Арс.
Мысли смешались в хаос. Невозможно. Это было первое, что пронеслось в голове. Абсолютно, фундаментально невозможно. Ментальное воздействие на Гемоморфов? Это противоречило всем законам, всем устоям, всему, во что её учили верить. Но лицо Алетейи, её дрожь, этот потерянный взгляд – всё кричало, что она верит в то, что говорит.
Патриция вскочила и отошла к окну, чтобы скрыть собственную дрожь. Её разум отчаянно искал логичное объяснение: темнота, игра света, шок, галлюцинация. Всё что угодно, только не та ересь, что сорвалась с губ подруги.
– Это бред, – прозвучало резко, почти грубо. Но в этих словах была не злость, а мольба. Мольба о том, чтобы Алетейя опомнилась и взяла свои слова назад. – Давай обсудим это завтра.
Алетейя не сопротивлялась. Пат, пытаясь вернуть хоть тень нормальности, хлопнула её по плечу.
– Я останусь у тебя, – твёрдо сказала она. Это был не вопрос, а решение.
В ответ она поймала лишь короткий, едва заметный взгляд – молчаливый, но настолько насыщенный благодарностью, что слова стали бы лишними. Это был взгляд человека, которого только что вытащили из ледяной воды. В уголках глаз Алетейи блеснула влага, и она быстро опустила ресницы, кивнув. Этот кивок, это немое «спасибо» тронули Патрицию глубже, чем она ожидала.
Внутри всё по-прежнему сжималось в тугой, тревожный узел, но поверх него лёг новый слой – почти материнская, жгучая потребность защитить. «Всё в порядке», —мысленно сказала она Алетейе, глядя, как та, всё ещё бледная, но уже чуть более собранная, делает последние распоряжения горничной.
Когда Алетейя ушла в свою комнату, оставив смежную дверь открытой, Патриция почувствовала странное облегчение. Не потому, что осталась одна, а потому, что смогла дать хоть что-то – островок безопасности в этом внезапно поплывшем мире. Эта маленькая победа над беспомощностью согревала, даже пока она стояла под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя липкий страх.
Благодарность Алетейи, стала тем якорем, который не давал Патриции самой погрузиться в пучину паники. Заботиться о ком-то – иногда это лучший способ не сломаться самому.
Глава 8. Алетейя
Алетейя проснулась с острой головной болью. В висках пульсировало, а в памяти назойливо гудели обрывки вчерашнего. К счастью, крепкий сон притупил остроту эмоций, позволив вперед выйти холодному расчёту. Обычно субботы она проводила на работе, но после случившегося об этом не могло быть и речи.
Щёлкнув несколько переключателей на панели у кровати, она распахнула шторы. Комнату залил слепящий солнечный свет. Настроив температуру и влажность, Алетейя отправила по пневмопочте срочный запрос о допуске в архив.
Пройдя в гостевую комнату, она застала там спящую Пат. Даже во сне та не выглядела безмятежной: брови были сведены, а лицо искажено напряжением.
– Пат, вставай, – тихо окликнула её Алетейя.
Девушка открыла глаза и несколько секунд смотрела в пустоту, не понимая, где находится. Затем её взгляд сфокусировался.
– Как ты? – хрипло спросила Пат, голос ещё густой от сна.
– Всё в порядке. Обсудим за завтраком. Приходи в столовую.
Пат лишь молча кивнула.
Войдя в столовую, Алетейя сразу ощутила знакомый, успокаивающий аромат. На столе, подогреваемый снизу термопластиной, дымился пушистый омлет, посыпанный мелко рубленной свежей петрушкой. Рядом стояли две фаянсовые чашки с черным кофе, от которого вверх тянулись струйки пара, пахнущего горечью и древесными нотками. Центральное место занимала плетёная корзинка, укрытая белой льняной салфеткой. Из-под её края выглядывали тёплые, румяные булочки с хрустящей, золотистой корочкой, усыпанной кристалликами сахара. В маленькой хрустальной пиале матово поблёскивал густой апельсиновый джем, в котором застыли тонкие завитки цедры. Служанка, получая уведомления с датчиков, всегда успевала подготовить всё точно к её пробуждению.
Через пару минут в комнату, всё ещё не вполне проснувшись, спустилась Пат.
Завтракали молча. Пат потянулась к корзинке, сняла салфетку, и в воздухе поплыл сладковатый дух свежей выпечки и сливочного масла. Она взяла булочку – та была невесомо-лёгкой и тёплой на ощупь.
– Ты что это? «Не будешь?» —спросила она, отламывая пальцами мягкую мякоть. Золотисто-янтарный джем тянулся за ней тонкими нитями. Пат обмакнула кусочек в пиалу и отправила в рот, тут же запив глотком горького, обжигающего кофе.
– После вчерашнего, кажется, у меня развилась аллергия на цитрусовые, – сухо ответила Алетейя, лишь пригубив свой кофе.
Словно в подтверждение её слов, в памяти всплыл тот самый аромат – цитрусовый, с леденящими нотами мелиссы. Теперь он навсегда был отравлен. Алетейя отодвинула от себя тарелку: вид румяной булочки и липкого джема вызывал у неё лёгкую, но неотвратимую тошноту. Пат взглянула на нетронутую булочку Алетейи, на ее напряженное лицо. Ее улыбка растаяла, уступив место недоумению.
– Ладно. – вздохнула она, отставляя свою чашку. – Что будем делать?
– Пат, он тебя не видел… Тебе не обязательно…
– Какую ерунду ты несёшь? Если уж влипать в неприятности, то хотя бы в хорошей компании, – Пат широко улыбнулась, на мгновение забыв о еде.
Алетейя почувствовала внезапный прилив нежности и тихой вины. Как же я раньше не замечала, что значит для Пат наше общение?
– Я отправила запрос на доступ в архив. Твой ответ придет по твоему адресу. Сначала нужно узнать, были ли случаи ментального подчинения Гемоморфов, и кто этот тип. Так что встретимся там? – Алетейя оценивающе окинула взглядом подругу. – Тебе нужно привести себя в порядок.
– Ну, кто бы говорил. Но план логичный, – Пат снова взялась за булочку, на её губах блестела сладкая капля джема.
Пат, закончив завтрак, поспешно простилась. Она крепко обняла Алетейю, шепнув на прощание: «Не забивай себе голову раньше времени», – и выскользнула за дверь, успев кивнуть в подтверждение их договорённости о встрече.
Оставшись одна, Алетейя механически вернулась в столовую. На столе уже лежал компактный пневмоконверт. Вскрыв его одним движением, она пробежала глазами лаконичную строку: «Доступ разрешён». Ответ пришёл неожиданно быстро, почти пугающе. Безотчётный страх сжал горло туже, чем это сделал последний глоток кофе – холодный и отдававший теперь ледяной горечью.
Она резко встала, даже не взглянув на хронометр. Ждать она больше не могла. Тишина опустевшей квартиры не успокаивала, а давила, подчёркивая гулкую пустоту внутри. В голове навязчиво стучала одна мысль: её сомнения – не плод фантазии, а возможная, пугающая истина. И теперь всё зависело от того, что она найдёт в холодных, безмолвных залах Архива. Это было единственное место, где могли храниться ответы.
Архив стоял на окраине центрального района, в изысканном одиночестве. Здание было не просто красивым – оно было великолепным детищем эпохи, где высокое искусство служило оправой для технологий.
Фасад дышал роскошной мощью. Стены из копченого песчаника, украшенные сложной лепниной: гирлянды из бронзовых шестерен и лавровых листьев, карнизы, откуда свисали ажурные кронштейны фонарей. Но главным чудом были витражи. Огромные стрельчатые окна, разделенные на десятки ячеек свинцом и латунью, сверкали подобно драгоценным камням. Сквозь них внутрь лился преломленный, таинственный свет – кроваво-рубиновый, глубокий сапфировый, ядовито-изумрудный.
Дверь перед Алетейей была массивным полотном из черненого дуба и укрепляющей его стальной решетки. Вместо ручки – отполированный до зеркального блеска диск с причудливой розой ветров. Она приложила ладонь к холодному металлу. Внутри стены что-то щелкнуло, зашипело, и механизм ожил: по периметру двери пробежала дрожь, мелкие шестеренки завертелись за смотровым стёклышком. Голос, родившийся где-то в недрах здания, прозвучал скрипуче и резко, словно слова выдавливались через медный рупор: «ДОСТУП РАЗРЕШЕН». Массивные засовы с глухим стуком отшатнулись внутрь.
Воздух в вестибюле был густым, почти осязаемым. Запах старинной бумаги и кожаных переплетов здесь боролся с ароматом машинного масла, озона от электрических разрядов и сладковатой, обволакивающей ноты пара. Сводчатый потолок терялся в полумраке, из которого спускались на латунных цепях огромные светильники-шары, наполненные тусклым, зеленоватым светом газа. Пылинки, подхваченные невидимыми потоками теплого воздуха от радиаторов, танцевали в этих неверных лучах, словно микроскопические звезды.
Терминал ждал ее в глубине зала – одинокий алтарь знания среди рядов пустующих читальных столов. Это был монумент из темного, почти черного дерева, латуни и матового стекла. Ее пальцы, тонкие и бледные, коснулись клавиш. Они были холодны и необычайно массивны, каждая – целая костяная пластина, вставленная в латунную оправу. Буквы, вырезанные изящным, устаревшим шрифтом, стерлись на некоторых от постоянного употребления, обнажив пористую структуру кости. Пружины под ними туго сжимались с почти ощутимым сопротивлением, требуя не просто нажатия, а усилия.
На молочной поверхности экрана, за которой угадывалось мерцание керосиновой горелки, начали проявляться знаки. Сначала – как тени, затем набирая четкость, превращаясь в ядовито-зеленые, призрачные строки. Каждая буква казалась выжженной на стекле внутренним огнем.
Запрос: Ментальное воздействие на другой род. Идентификация.
Она завершила ввод и откинулась на спинку жесткого кожаного кресла. Тишину нарушил далекий, нарастающий гул. Где-то в подземельях здания пришел в движение паровой динамо-машина, приводя в действие цепные транспортеры и сортировочные механизмы. Шелест тысяч перелистываемых карточек сливался в единый таинственный шорох. Аппарат для выдачи, расположенный справа – громоздкое сооружение из меди и темного стекла с рядом блестящих рычагов, – безмолвствовал. Его щель зияла пустотой.
На экране же, без всякой поспешности, выстроился ответ:
РЕЗУЛЬТАТОВ НЕ ОБНАРУЖЕНО. АРХИВ ПУСТ.
Алетейя не дрогнула. Лишь уголок ее губ чуть опустился. Она переформулировала запрос.
Снова. И снова.
Ничего.
Она резко толкнула основание немого агрегата. Глухой стук отозвался в тишине зала.
Единый. На что я надеялась? Либо такой информации не существует. Либо она сокрыта за печатью такого уровня, что даже воздух вокруг нее засекречен. Но хотя бы… хотя бы имя.
Ее пальцы вновь заскользили по клавишам, словно выстукивая не запрос, а приговор надежде.
Запрос: Дом Люксория. Генеалогия. Действующие лица.
Механизмы отозвались иначе. Не глухим гулом, а серией отчетливых, деловитых звуков: точный удар где-то в глубине, будто падает тяжелый штамп, резкий свист сжатого воздуха, ритмичный перестук кулачкового вала. Аппарат для выдачи дрогнул всем своим медным телом. Из его щели, с шелестом, словно вздохом, выскользнул фолиант и с мягким, весомым стуком упал на приемный столик из темного дерева. Кожаный переплет, когда-то цвета бордо, потемнел от времени до почти черного, но латунные уголки и центральная накладка в виде стилизованного цветка блестели, как новые.
Читальный зал, куда она удалилась, был храмом одиночества. Высокие стеллажи, уходящие в сумрак, стояли, словно черные стражи. Только ее кабина, отгороженная высокими деревянными панелями, была залита концентрированным светом настольной лампы. Абажур из матового желтого стекла отбрасывал круглый, четкий островок света на столешницу, превращая все вокруг в таинственные, движущиеся тени.
Она расстегнула хитрые латунные застежки, издавшие удовлетворенный щелчок. Переплет пахнул временем, пылью и едва уловимой, горьковатой нотой древнего клея. На первой странице, отпечатанной на плотной, шероховатой бумаге верже, четким, почти вымершим сейчас шрифтом, значилось:
Дом Люксория.
Статус: Высший круг Рода Калистрия.
·Идеология: Культивация красоты во всех её проявлениях. Наслаждение считается высшей и наиболее утончённой формой познания реальности.
·Физиология: Носители крови Люксория обладают уникальной гиперчувствительностью сенсорного аппарата. Это приводит к постоянной потребности в новых, более интенсивных впечатлениях и стимулах.
Базовая способность: Ментальное доминирование. Позволяет подчинять волю человеческих особей, делая их идеальными слугами или "сырьём" для эстетических экспериментов Дома.
Какое изящное описание для извращенцев.
Далее шли портреты. Фототипии, отпечатанные в сепии, заключенные в тонкие рамки из типографской краски. Лица. Мужские и женские. Безупречные и холодные. В каждом взгляде, запечатленном десятилетия назад, читалась бездонная уверенность, скука и ненасытный голод. Алетейя листала страницы, и шелест тяжелой бумаги был единственным звуком в этой вселенной знаний. Она искала одно лицо. И нашла.